1.

      Жил-был когда-то Чарм Чардамович Хармс (для простоты будем называть его просто Х...) и был он великий маг и волшебник.

      Раз решил Х... предсказать будущее. Пошёл в супермаркет, купил дихлофосу и толстый полиэтиленовый мешок. Потом уселся в Гоголевском бульваре на лавочке под сосёнкой, набрызгал в мешок дихлофосу, поболтал, одел на башку и вырубился.

      А в это время Наталья Николаевна принимала участие в облаве на нострадамусов.

      И вот: заваливает она на Гоголевский - вся из себя - в косухе, с ирокезом, из носа гвоздь ржавый торчит. Вся шобла-то разбежалась, один Х... лежит - медитирует.

      Наталья Николавна заглянула под ёлку, увидела его и по радиотелефону начальнику своему записочку черкнула: "Что, мол, делать прикажете, Ваше Высокородие, - на Гоголевском Х... в кустах лежит, не дышит - добалделся, видно. Скандал может быть".

      А начальник ей и отвечает: "Тащи этого мудака на Чёрную речку".(Любил, болезный, крепко выразиться, что с него взять - интеллигент, иностранец).

      ...И вот, встречаются они на Чёрной речке. Наталья Николавна вытащила Х... на лёд и говорит: "Как же Вы, многоуважаемый Дантес, с моим мужем решили поступить?"

      А он ей: "Молчи, дура, хочу, мол, и рыбку съесть, и яблочка куснуть". (Любил, болезный, матюкнуться, да что с него взять - интеллигент, иностранец).

      Сказавши, воткнул барьеры дуэльные, секундантов расставил, себе натальиным гвоздём сюртук на плече разодрал, потом как достал свой "Магнум" 45-го калибра, да как запендюрил Александру Сергеевичу пулю в лоб. Тот аж глаза от неожиданности открыл.

      Открыл он, значит, очи свои мутные, смекнул стремительным умом, что к чему, и на последнем издыхании пролепетал:

      "А, Дант, козёл сраный, опять со светлым будущим борешься!" (Любил он, соколик, какое-нибудь слово мерзкое произнести, да что с него взять - интеллигент, писатель).

      Ну а после этого, совсем уж шёпотом стишок выдал:

     

      Я помню чудное мгновенье -

      Ты предо мной явился, мент.

      Пустое сердце бьётся ровно.

      В руке не дрогнет пистолет.

     

      И, сказавши стих упокоился.

      Что тут ещё добавить?

      Газеты шум подняли. Долго спорили, как правильно: Дант или Дантес. В конце концов устроили компромисс и стали звать Данте.

      Сам Данте получил повышение и со службы уволилися старшим прапорщиком. Тот последний стишок Александра Сергеевича переделал и себе присвоил. Прославившись через это, скопил денег, уехал в свою любимую Индию и написал там "Песню о Нубелунгах".

      А Наталья Николавна вышла замуж за генерала!

     

      2.

      Жил на свете Чарм Чардамович Хармс (для простоты будем называть его просто Х...).

      И был он великий маг и волшебник.

      Раз решил Х... предсказать будущее. Купил в ларьке растворителю, пришёл домой, вылил растворитель на вату и затолкал эту вату в обе ноздри.

      Лёг прямо на пол и привиделось ему...

      ...Встретил он свою как будто жену Чармессу Чардамовну Хармс-Пармс (для краткости будем звать её просто П...).

      Встретил и говорит:

      Ты класса "кадилак".

      Сойдёшь за коноплю.

      И без тебя, верняк,

      Я кайфу не словлю.

      И груди как Эльбрус,

      И попа словно мёд.

      Я весь внутри трясусь,

      Как в штопре самолёт!

      О, свет моих очей!

      Луна моих ночей!

      Есть много анаши

      И есть турецкий чай,

      И димедролу тьма,

      Хоть воробьям кроши.

      И есть контрацептив,

      Чтоб сделать ай-ай-ай.

      Пойдём на полчаса

      Взлетим на небеса,

      Пойдём со мной скорей.

      Пойдём со мной скорей!

      А она этак распахнула свои полуметровые ресницы, посмотрела на Х... мутными зелёными глазами отвечает:

      Не суетись, чадак!

      Ты выглядишь нештяк.

      И, коль я конопля,

      То ты, конечно, мак.

      Веди меня, мой принц,

      Контрацептив готовь.

      Давай забьём косяк

      И наведём чифир,

      И улетим в трубу.

      Давай устроим пир.

      Я покажу тебе

      Индийскую любовь,

      А ты покажешь мне,

      Как предсказать судьбу!

      И спустились они вподвал, и положили ватник на старую кушетку и возлегли. И было между ними всё так, как вышло. И понял Чарм Чардамович, что один он в серебристом струящемся эфире. И странным образом открылось ему, что это не тот эфир, которого надышался он в подвале, а небесный божественый эфир, представляющий из себя волшебное пространство и сулящий несказанное блаженство, и привиделось ему....

      ...Встретил он свою как-бы жену Чардессу Чармсовну Хармс-Парарамс (для краткости будем называть её П. Х...).

      И была П. Х... несказанно прекрасна. Облачена в белые, расшитые золотой и серебрянной нитью одежды. И материя такая тонкая, что одежды полупрозрачны и видит он сквозь них нежное тело её. И от одного вида гладкой кожи и стройной фигуры воспаряет над землёй и забывает собственное имя. И сам он наряжен подобающим образом.

      А на тонких пальцах П. Х..., на её точёной шее, в маленьких мочках ушей, на запястьях - драгоценные украшения, сделанные в виде необыкновенных райских цветов. И сделанные с таким вкусом и искусством, что кажутся живыми цветами. И как будто лепестки их шевелятся от её дыхания, а на пестиках и тычинках блестят капли росы.

      И кажется что П. Х... идёт, осыпанная живыми цветами, и что лучшего украшения для неё и придумать нельзя. И видит Х..., что идут они, босые, по ковру из роз, и удивляется, почему не ранят ноги о шипы? И замечает тогда, что это не обыкновенные розы, и что вместо шипов у них маленькие алые губы. И напевают эти губы лучезарную мелодию, если до них дотронуться. И понимает Х..., почему такая чарующая музыка стоит вокруг.

      И думает Х... про себя:

      Вроде бы я из дворца уезжал не на долго,

      Но как прекоасно устроила всё здесь Чардесса

      По образцу красоты своей необычайной.

      Много на свете чудес, много стран и владений,

      Но только здесь каждый миг ощущаю я свежее утро,

      Словно ласкает меня первый луч восходящего солнца.

      Мир необъятени мне география мало знакома.

      Я нахожусь где угодно, но не на Западе, точно.

      Здесь так понятно, стихи почему сочиняют поэты!

      И возвышает Х... голос и так говорит своей прекрасной возлюбленной:

      Была разлука наша коротка,

      Но сердце истомилось, словно в клетке

      Привыкшая к свободе лёгкой птаха

      В тоске по лесу, по зелёной ветке.

      Теперь, моя любовь, ты так близка

      И я то замираю, как от страха,

      То весь дрожу, как лепесток цветка.

      Давай же поспешим войти в чертоги

      И прежде трапезы, и прежде прочьих дел

      Велю с себя омыть я пыль дороги

      Затем приду к тебе.

      Всегда предел

      Моих желаний ты, и мне не надо

      Ни яств волшебных, ни чудесных вин,

      Когда тебя со мною нету рядом.

      И кротко улыбнувшись, П. Х... посморела нежно на Х..., и на глазах её была поволока. И ответила тихим мягким голосом:

      Приятно слышать, милый господин,

      Мне голос мелодичный твой. Я рада,

      Что ты опять со мной, что не погас

      Огонь твоей любви, моя отрада.

      Исполню я что хочешь ты тотчас.

      Тебя сама омою и пойдём мы

      В мои покои. Нежный фимиам

      Воскурим и возляжем на подушки,

      И возлетим, исполнившись истомы,

      К высоким белоснежным облакам,

      И музыку чарующую слушать

      Мы будем там. Любимый твой кольян

      Уже готов для сладких развлечений

      Уже клубится вкруг него туман,

      Дарующий чудесно облегченье.

      И вошли они в сераль. И Х... странным образом понимал, что сераль - это не како-нибудь отхожее место, авеликолепный дворец.

      И было между ними всё так как они хотели. И вдохнув ароматный дым, увидел Х..., что превратился он в изумительный серебрянный гонг, украшенный изумрудами, рубинами и бриллиантами. И что изумруды - это его глаза, рубины - его губы, а бриллианты - его зубы. И прекрасная его как-бы жена берёт золотой молоточек и бьёт по гонгу - один раз, другой, третий. И никак не может попасть в серебро, а всё попадает в драгоценые каменья, и звук странный разносится. И никак Х... не может понять, откуда столько силы в такой хрупкой женщине?

      А потом понимает.

      Агрипина Радионовна Нахрапова-Хармс - потомственная бетонщица

      89-ти килограмм весу (для простоты ... а, ну её - шалаву) стояла над Чармом Чардамовичем, лупила его по морде каблуком 42-го размера и орала:

      - У, пидор гнойный, опять своего говна нанюхался, хер моржовый. Допрыгался, козёл, вешайся теперь. Ребята из тайного сыска пришли. Сейчас тебя звиздить будут. Не хер тебе, мудаку, гондону штопанному, ниггеру пархатому, русский национальный журнал основывать было...

      И случилось с ними то, что должно было случиться. Александра Сергеевича в ссылку отправили. Агрипина Радионовна со всем тайным сыском, а потом мемуары издала. "Моё служение искувству" назывались. В слове "искусство" было 2 "с" и 2 "в", потому, что шалава в вечерней школе училась, и то всего полгода.

      А журнал... Да что журнал?

      Русский национальный журнал, он и в Африке русский национальный журнал.

     

      3.

      Жил на свете Чарм Чардамович Хармс (для простоты будем звать его просто Х...).

      И был он великий маг и волшебник.

      А жизненное призвание у него было - предсказывать будущее. Но, надо сказать, слыл он среди коллег и единомышленников большим оригиналом.

      Нет, чтобы по-человечески загнать 10 кубов в вену или обкуриться хотя бы до синевы, он, как раз наоборот, вечно выгибался да искоряживался, всё старался себя выше других поставить.

      То купит в аптеке всех таблеток по пачке, искрошит, спиртиком разбавит и этот салатик выжрет. То бутербродик себе сделает: Нас (траву узбекскую) мажет сначала гуталином, потом "Помарином", а потом жуёт. А то вообще, слопает 4 литра протухшей прростокваши.

      Очень любил Х... философствовать. Бывало, месяцами будущее не предсказывает, всё какие-то графики рисует, на счётах щелкает, в тетрадочку задрипанную что-то пишет. Что-нибудь вроде: "Лёгкое отравление лучше тяжёлого опьянения...", - тьфу. Или: "Если не можешь проникнуть в суть предмета, пусть предмет проникнет в тебя", - тьфу, тьфу.

      Вот эта последняя мысль так его захватила, что решил он её в жизнь воплотить. Построил дома тепличку. Семян достал, крошки урановой и давай эксперементировать.

      Эксперементировал, эксперементировал и вывел гибрид кактуса, мака и конопли. МАКАКОЙ назвал.

      Честно сказать, сильная была штука. Когда цветёт, если голову в тепличку засунуть и подышать минуту - крышу уносит и стены рушатся, и потом 3 недели импотенция и кровью писаешь.

      Но гадскому Х... всё мало было. Он гибрид свой убойный, МАКАКУ эту вонючую, урановой крошкой подкармливал и до гигантских размеров довёл.

      А потом парничок убрал, в дальний угол отошёл, рот раззявил, глазки выпучил и со всей дури, и со всего разбега как об МАКАКУ хрястнется...

      Нельзя сказать, что у него искры из глаз посыпались, потому что это были не искры, а огромные макакские колючки. И никуда они не посыпались, а наоборот, воткнулись и не только в глаза, но и по всему телу.

      И осуществил Х... свою мечту - проник предмет в себя. И стал первым человеком, увидевшим колючки так близко, что даже изнутри.

      И унесло его в космос, аж на край Галактики.

      И встретил он там Юрия Алексеевича Гагарина. Засмеялся ему Гагарин приветливо голосом Натальи Николаевны. А Х... рассердился не на шутку и кричит ему:

      - Ты что ж это, холоп смердящий, смерд холёный, себе боярскую фамилию присвоил?

      Только Гагарин его не слушает и голосом Натальи Николавны продолжает:

      - Венечка, что с тобой? В прошлый раз у тебя одна дырка была в башке от дантесовой пушки, а сейчас ты весь в дырочку, хоть Млечный путь через тебя просеивай, - смеётся, заливается.

      Х... обиделся и говорит:

      - Никакой я не Венечка. Я Александр Сергеевич Пригов или Дмитрий Александрович Пушкин, просто сейчас для карнавалу вырядился Мичуриным, и не зови меня так.

      В это время приехали на квартиру к Х... доктора и увидели, что Х... с МАКАКОЙ симбиозом занимается. Расценили это как извращение - дендрофилию и решили Х... немедленно спасти.

      Но колючки были шершавые и с шипами. Пришлось их от МАКАКИ отпиливать, а потом вырывать из Х... вместе с частями его организма.

      И получилось у врачей: на одной иголке глаз, на другой нос, на третьей палец, на четвёртой мозжечок, на пятой правый кусок лобной доли, на шестой задняя часть теменной и так далее.

      Так пришёл Х... в дискретное состояние. А заодно и философия его дурацкая была дискредитированна. Доктора, конечно, хотели колючки с Х... по порядку уложить. Да в суматохе всё перемешали и перепутали. Вот они все кусочки проводками и трубочками соединили и стали вспоминать, как раньше было. Словно электронщики свои компьютерные блоки, то так подключат, то эдак, когда вздумают искусственный разум создавать.

      Х... ничего этого не слышит и не видит (в глазах у него колючки и в ушах тоже колючки), чувствует он только что звёзды то прозрачными станут, то чёрными, то жирными, то ленивыми, то ля-бемоль и ещё чувствует голос Натальи Николаевны смеётся ему и шепчет:

      - Венечка, расскажи стишок!

      Плачет он от обиды и кричит визгливым голосом:

      - Никакой я не Венечка! Я Дмитрий Пригович Пушкин или Александр Пушкинович Пригов. Только сейчас нарядился Норбертом Винером для маскараду. А поплакав, говорит стишок:

      Уй расстучтесь, стукачи.

      Стука, стука постукаю.

      ВЧК ОГПУ -

      Тук-тук-тук - тучит стученье.

      Стучно, стукнуто, стуккатто!

      Уй стучнитесь стукократы -

      Стуканутые стучи.

      В это время доктора - хлобысть - куски передвинули и у Х... уже другой стишок получается:

      Ах, кусты-то окучи.

      Ох аккустики акулы.

      Кус кусок качи а-пчхи -

      Аксакалы-саксаулы

      Сексуаличьи скучи.

      Кустаковские кусточки

      Кустичковые скучёчки

      Кучки-чучки чи-чи-чи.

      Потом опятть хлобысть или даже Хлебысть и Венечка по-новому поёт:

      Туй тучнитесь чук тучи

      Чукитайские чучутки

      Китачуйские чукатки

      Камчатучьские качатки

      Тучьи чуткие анчутки

      Пучья чуя на печи

      Точка.

     

      Только сказал "точка", как лекари сразу программу составили, алгоритм вывели и на дискетку скинули. И пошёл Х... на поправку.

      Пока поправлялся ещё раз Наталью Николаевну слышал. Спросила она его:

      - Венечка, а что такое Правадура труба или Трубадура права? Я запамятовала, как правильно.

      Он аж слюнями брызнул и гаркнул в ответ:

      - Горшкова-Гончарова-Гарина-Гагарина - запамятовал я, как тебя, - не зови меня Венечкой больше. Я Дмитрий Александрович Сергеевич Приговпушкин. А сейчас просто переоделся Перельманом, сам не знаю для чего!

      После этого Х... вовсе оправился. Как будто и не было с ним ничего. Правда, всем стал говорить колкости.

      И будущее бросил предсказывать. Хочет теперь предсказывать настоящее. Так что, если кому надо, обращайтесь.

      Только не зовите его Венечкой.

     

     

     Битва гигантов.

     

     "Самые большие подвиги, самые огромные сражения происходят бесшумно и незаметно; не на поле брани и не на страницах полемических изданий, как вы могли подумать. Просто нам не дано ни зрения, ни слуха, ни боли почувствовать всю их силу. Но они здесь, они каждую секунду вокруг нас..."

     Из неизвестного произведения неизвестного автора.

     

      Всем известно, что для того чтобы в стране стало хорошо, надо прекратить выпуск папирос и сделать правителем человека, который родился в столице.

      В одном месте так и поступили. Стало там ХОРОШО.

      Но, совершенно случайно, в этом же месте проездом оказался Чарм Чардамович Хармс (для простоты будем звать его просто Х...) - великий маг и волшебник, знаменитый предсказатель будущего и настоящего.

      Здесь надо отметить, что приходила к Чарму Чардамовичу делегация, уговаривала. Просила: "Многоглубокоуважаемый Хам Чемоданович, Вы, известный предсказатель будущего и настоящего, не хотели бы присоединить к своей славе ещё третью отрасль - чтобы предсказывать прошлое? Стали бы великим историком!" Но, заслышав такие речи, разгневался Х..., затопал ногами, завращал глазами, зарычал: "Я щас вам покажу историка, юмористы несчастные! - спустил гостей с лестницы, плюнул в морду и гаркнул, - пошли вон, дураки!"

      Поделом им. Кто ж в гости без бутылки приходит.

      Ну так вот, оказался Х... в этом славном городе М... как раз в полнолуние, и такая невыносимая ностальгия обрушилась на него (захотелось снова в космос, поспорить с Натальей Николавной), что решил он тряхнуть стариной и попредсказывать немножко будущее. Но не знал Х..., что в городе уже стало ХОРОШО. Зашёл в магазин за папиросами, а их там нет. Зашёл в другой, а их там тоже нет. Так исходил полгорода, но нигде, естественно, нет - в городе-то ХОРОШО. Рассвирепел тогда Х... до неузнаваемости. "Ладно, - думает, - Халат-Барак-Прирост-Привес-Гарик-Гриша, щас я вам устрою будущее. Это ж надо, не во что косяк забить". Сел на лавочку под пальму, свернул самокрутку из здоровенной газеты - как кулёк в магазине - и засыпал туда целый карман анаши.

      Только собрался косячок раскурить, вдруг слышит:

      - Милый человек.

      Обернулся Х... и видит: стоит перед ним маленький сутулый дядечка с огромными усами до колен, и голова у него лысая, похожая на моржа.

      - Здорово, украинец! Чё надо?

      А дядечка опять жалобно так:

      - Мил человек, не жги, пожалуйста, газету. Почитай, пожалуйста, вслух, что там написано.

      Здесь надо отметить, что Х... в минуты напряжённых раздумий о своем предназначении и роли в судьбах человечества уже всерьёз задавался вопросом: чем ему заняться после столь потрясающих деяний на поприще предсказываний и склонялся его могучий ум к сыроедению и каннибализму.

      Вот и сейчас вспомнились Х... его светлые мысли, и подумал он про себя: "Шалаш-Бардак-Какос-Балбес-Харя-Крыша", а вслух сказал:

      - Как же тебя звать, хлопчик?

      - Максимом, - стесняясь ответил дядечка.

      - О, Максим! - воскликнул Х..., - какое прекрасное имя, - а сам уже представил в уме, как будут чавкать его челюсти тёплым, липким, чуть сладковатым мясом, как будут смаковать: "Мак-сим-мак-сим-мак-сим-мил-ли-ан -мак-сим-мак-сим-та-чан-ка-тра-та-та-та", - хрустят рёбрышки.

      - Ну хорошо. А как твоя фамилия? - продолжал опрос Х..., находясь уже в окрестностях блаженства.

      - Горький я, - ответил Максим.

      - Тьфу, - сказал Х..., посмотрел на Максима красными от возмущения глазами и добавил, - гнида. Вали отсюда, хохол.

      И снова зажёг спичку.

      Теперь уже дядечка посмотрел на Х... красными от негодования глазами и простонал:

      - Милый, хороший человек, ну пожалуйста, не жги газету, почитай мне её вслух. Я неграмотный.

      И в подтверждение своих слов дядечка улыбнулся, усы его затопорщились и распустились как павлиний хвост, переливаясь в красном свете глаз Чарма Чардамовича.

      Умилился Х... от этого зрелища, смягчился и спросил:

      - Да, нехорошую шутку сыграла с тобой жизнь, Максим Горький, кем же ты работаешь?

      - Писателем.

      - А как же ты работаешь писателем, если ты неграмотный?

      Тут дядечка совсем застеснялся, опустил усы, опустил глаза, опустил голову, стал ковырять большим пальцем ноги в земле, а большим пальцем руки в носу и тихо-тихо выдавил из себя:

      - Меня выбрали, - и, вдруг оживившись, забормотал, запричитал быстро-быстро, - пожалейте меня, господин хороший, не жгите газету, почитайте немножко, помилуйте сиротинушку. Я вам всё расскажу, всё до копеечки. Не Максим я никакой, не Максим совсем, меня Лёшенькой зовут, Алёшенькой только и фамилие моё маленькая - Пешков - вон босый весь, пожалейте, я не хотел, меня заставили, пожалейте, там же моя статья в передовице.

      Слушает его Х..., осознаёт и думает про себя: "Ах ты, Гараж-Мухтар-Поднос-Вразвес-Барин-Рыжий. Наконец-то мне в этой Пальмире улыбнулась удача. Сейчас мы его по праву гения присвоим Пешкова-Плешкова". А вслух:

      - Подожди, подожди, хлопчик, успокойся. То-то я гляжу, сразу ты мне понравился. Ответь-ка мне вот на что. Уж не в твою ли честь, Максим, назван этот милый город М...?

      - Чего уж тут таиться-то - в мою, - успокоился Горький.

      - А раз так, - улыбнулся Х..., - то газету я тебе, конечно, почитаю. Но потом. А сейчас посетила меня одна забавная мыслишка. Надо нам с тобой, Сима, надо нам с тобой, Лешок, раз уж мы нечаянно встретились под этим кипарисом, провернуть одно дельце.

      Смотрю я, вот, на тебя и вижу: ты, Пешков, человек естественный, читать даже не можешь, даже обуться не можешь и усы постричь. Всё в тебе природно.

      Я же напротив, человек утончённый. Можно даже сказать, искусственный. Всё было в моей изысканной жизни: и предсказания будущего, и магия, и полёты в космос, и долгая дискуссия с историками на тему: "Кто же всё таки спаивал народ"; был я и мичуринцем и оппортунистом, и обэриутом; негром даже бывал как-то, и мужем бетонщицы. Потому, имея столько опыту, давай, буду я задавать направление, а ты будешь своим простым, примитивным мозгом это направление заполнять.

      Я же, озирая мир пристальным взором, вижу, что одно, пожалуй, осталось неохваченным, одно упустил я из виду.

      Давай-ка милый, напишем о сексе. Вам - дикарям должна быть близка эта тема.

      - О сексе, говоришь, - с угрозой процедил сквозь усы Тарас Бульба, - ну слушай.

      Дело в том, почтеннейший, что если к сексу подходить с точки зрения современной биологической физики, опустив химические, иммунологические, генетические и даже анатомические аспекты, но применив, однако, элементы квантового анализа и специальной теории относительности, мы можем определить, рассматривая упрощённную схему, конечно, что вышеназванный секс - есть ни что иное, как порциальный обмен энергией между парой особей

     (пол и вид не имеет значения), а также особи самой с собой, а также между особью и небиологическим объектом. Так вот, процессы, происходящие при сексуальном акте можно разделить на два типа. Опуская математическую часть, скажем лишь, что первый процесс - выделение энергии; второй - её поглощение. Легко видеть, что имеются четыре базовых случая. А именно:

     1. Энергия не выделяется и не поглощается.

     2. Энергия не выделяется, но поглощается.

     3. Энергия не поглощается, но выделяется.

     4. Энергия и поглощается, и выделяется.

      Используя полученную схему, мы теперь можем проанализировать любой из видов сексуального влечения.

      Например: секс с небиологическим объектом (фетишизм)

     1-ый партнёр - Хомо-сапиенс.

     Во-первых, выделяет энергию.

     Во-вторых, поглощает ничтожную часть энергии, которую он сам же и выделил.

     2-ой партнёр - лавка с дыркой.

     Во-первых, не выделяет энергию.

     Во-вторых, поглощает (путём теплообмена) ничтожную часть энергии, выделяемой 1-ым партнёром.

     Не стоит говорить, что поглощение энергии обоими партнёрами в данном случае можно пренебречь, в виду его малости.

     А теперь, Владимир Владимирович, - пророкотал докладчик и усы у него зашевелились змеями, - теперь мы сделаем ещё одно обобщение и скажем, что сексуальный акт может происходить не только при непосредственном телесном контакте.

      Вот мы и подошли вплотную к понятию энергетического паразитизма. Но и паразитизм не является конечной целью моего выступления. Дело в том, дружок, что контакт (если тебе угодно, хи-хи, можешь считать его сексуальным), контакт не обязательно телесный, но при котором одна особь - биологическая - отдаёт свою энергию полностью, ничего не получая взамен, а другой объект, который не является ни биологическим, ни мёртвым - забирает всю энергию, ничего не отдавая взамен, такой контакт называется ... хи-хи-хи...

      -Как же это я так лопухнулся? - думал Х..., - что бы мне такое достать из широких штанин?

      А рядом грохотало:

      - Сейчас мы с тобой займёмся сексом. Хи-хи-хи...

      В голове же у Х... беспокойно заметалось: "Вот ведь, Коньяк-Агдам-Картуз-Шартрез-Салем-Винстон, вот ведь вляпался!!!"

      Вдруг даже на мгновенье показалось Х..., что всё прегрезилось - привиделось ему, и что догорает уж огромная самокрутка и жжёт уже его, забалдевшего, за пальцы, и осталось только получить пару раз каблуком по морде от женщины бетонщицы, и всё кончится.

      Но нет, нет. Это Гоголь скинул уже моржовую маску и уставился фиолетовыми, по звериному горящими, злыми глазами на бедного Х...; и от взгляда его происходит в пальцах жжение.

      А Гоголь рокочет утробным басом:

      -Сейчас, сейчас я с тобой займусь сексом, высшим сексом, который называется энергетическим вампиризмом. Что, узнал меня, соловушка революции? Вижу, вижу, узнал. Кстати, ты неправильно молишься. Надо говорить: "Аллах-Акбар-Христос-Воскрес-Харе-Кришна". Ух-хи-хи-хи ХОРОШО! ХОРОШО!

      "ХОРОШО?" - думает Х..., - в этом городе ХОРОШО; ему ХОРОШО - понятно теперь, почему здесь не купишь папирос; понятно, что поджидает на ночных лавочках одиноких предсказателей будущего, не зря я его гнидой назвал. Что бы такое сочинить? Что бы такое сочинить? Что бы сочинить?

      Ах вот! Очень подходит:

      "Полдневный зной в долине Дагестана..."

      - О боже, это же не я, это Пригов сочинил! Ну ладно, ни на что другое уже сил не хватает:

      Плачевный гной в малине Дагестана.

      Тебе из глаза звёздочку достану

      И вышибу передний левый зуб.

      Ведь вы - собаки, суки, змеи, гниды,

      Мне черепушку проломить могли бы

      Об позвоночник водосточных труб.

      Презрев покой и орденские ленты

      Сужденья света, рейтинги и смерть,

      Люблю смотреть, как умирают менты,

      Но чаще им приходится смотреть...

      "Ага, получается!" - радовался Владимир Владимирович сочиняя и видя, как тускнеет взгляд противника, как, покачиваясь, начинает растворяться он в чернилах ночи. Только и оставалось ему сказать последнюю строчку: "Как умираю я", и сказал он даже её, но замешкался, опоздал на долю секунды.

      Успел таки Гоголь сорвать с себя маску Гоголя и оказался Есениным, и закричал:

      - Ну ладно, Маяковский, подловил ты меня. Но это ни о чём ещё не говорит, ни о чём. Архиважно, архиважно одержать окончательную победу, пусть даже ценой миллионов жертв. Это вам, господа хорошие, не временно посмеяться над противником, это вам не хухры-мухры, шуты гороховые.

      Видишь, паскуда, - ткнул он пальцем во Владимира Владимировича, - теперь я побью тебя в диспуте, потому что я сегодня Александр Сергеевич!

      Тут уж, делать нечего, пришлось Х... снять маску. И стал он Игорем Северяниным, и с новыми силами воскликнул:

      -Это мы ещё посмотрим, кто кого. Ты, ваще, в Клайпеде-то хоть был, деревенщина? И подмигнув лукаво провозгласил:

      Шампиньоны в шампанском

      Ананасы в анисе

      Артишоки в кишках

      Вам, шпане хулиганской

      Из кабацкого низа

      Не узреть, что в верхах.

      Здесь у нас на Парнасе

      Всё в шелках и атласе.

      Всюду лоск, всюду вкус,

      А у вас - в унитазе

      Всё в блевоте и грязи

      Не пегасов, не муз.

      Я из горнего края,

      Из прекрасного рая

      Вам на плеши плюю.

      Я всех вас презирая

      Каждый раз, умирая,

      Песнь слагаю свою!

      Прочитавши поэзу, достал зеркальце и обманул Есенина. Вместо того, чтобы самому любоваться, на него направил. Тут Есенин увидел, что в зеркале он ни какой не Александр Сергеевич, а вовсе даже наоборот Сергей Александрович и отступил.

      И опять ему пришлось снять маску.

      Так бились они три дня и три ночи. Много им пришлось сорвать с себя личин и обличий, много увидеть истинных своих лиц. Всё буквально перепробовали они, включая Бетмэна с Джокером, Принцессу цирка и Фантомаса. Уж и полнолуние давно прошло, и лавочка куда-то подевалась. И видят Дантес с Александром Сергеевичем, что стоят они на пляже в Майями-бич, ласково светит им нездешнее солнце, нежно щекочет щиколотки океанский прибой, и в воздухе звенит какая-то подозрительная пустота.

      И ещё видят наши друзья, что не осталось у них почти никаких способов избавиться друг от друга. Достали они тогда из-за пазух: Дант - свой "Магнум", Александр Сергеевич - свой "Маузер", навели, прицелились, но в последний момент испугались и сняли маски.

      А под масками - ничего, ну абсолютно ничего. Только негритянская дискотека вдали громыхает. Потому что никакие они были не писатели. С настоящими писателями ничего такого никогда не случается.

      Настоящие писатели сидят дома и учат буквы.

     

     P.S. Да, кстати, контакт, не обязательно телесный, когда биологическая особь отдаёт свою энергию, ничего не получая, а объект, который не является ни живым, ни мёртвым - лишь выдуманным - забирает энергию, ничего не отдавая - это и есть та работа, на которую выбрали Лёшу Пешкова.

     

     

     

     

     РОМАН.

     

      1.

      Жил-был на свете Чарм Чардамович Хармс и был он великий маг и волшебник. Специализировался же часто Чарм Чардамович на том, что предсказывал будущее.

      Да! Для простоты будем звать его просто Х... (сколько времени прошло - уж и забывать начал, что делать).

      Так вдруг сложилось, что последнее время Чарм Чардамович предсказывал будущее не из высокого полёта, а наоборот. Сядет, бывало, за свою старенькую печатную машинку "Смит энд Вессон" и тюкает предсказание:

     

     7.00 Подъём. Уборка кровати.

      7.10 Физическая зарядка.

      7.30 Умывание.

      7.40 Завтрак.

      8.00 Сборы в школу.

      8.10 Выход в школу.

      8.30 Начало занятий.

      12.30 Конец занятий.

      12.55 Приход домой...

     

      Если ему удавалось дотюкать до конца, то есть "21.45 Отбой", он брал листочки и относил их в местную санитарную часть, где за них можно было получить одни замечательные таблетки, а уж на них отправиться в высокий полёт.

      Чарм Чардамович использовал таблетки как топливо. Он глотал их внутрь себя и мгновенно превращался в реактивный глиссеро-скуттер. Нос его вытягивался для удобства обтекания воздухом, руки уплощались как крылья, вместо каблуков появлялись реактивные сопла. Ах! Как носился, как петлял тогда Чарм Чардамович, какие арабески и елецкие кружева выписывал, издеваясь над гравитацией. Лучшей же его проделкой было подлететь тихонько к своей старенькой пишущей машинке системы "Смит энд Вессон" и шустренько так, не переформируясь во что-либо ещё, прямо обтекаемым клювом-носом стуча по клавишам, и дико загружая однообразным мелким движением лонжероны и элероны, напечатать на листе бумаги:

      "Автобиография"...

      Разумеется, автобиографии каждый раз получались разные, но одинаково прекрасные. О! В какие чудесные приключения попадал в них Чарм Чардамович - неутомимый путешественник, авантюрист, искатель кладов, благородный разбойник с большим, трепетным, добрым, чутким и ласковым сердцем; сильными, крепкими, широкими, но чрезвычайно мягкими и нежными руками, которыми ему нравилось любить (сердцем) и ласкать (руками) маленьких, беззащитных детей, и он это делал не как всем памятный Лев Николаевич. Делал он это тонко, вычурно чуть, быть может, но всегда с фантазией. Бывало, кажется, окружающим, что наказал Чарм Чардамович ребёнка по попке, ан ребёночек повеселел, смеётся, да так и льнёт к мнимому обидчику, так и ластится - чувствует всю прелесть сердца большого своего друга.

      Вот такие писал Чарм Чардамович Автобиографии!

      Каждый раз делал он это, превратившись в глиссеро-скуттер, ибо знал, что по исходу топлива, в момент возвратной трансформации, заставят его работники местного отделения милиции, к которым он, впрочем, не испытывал особой ненависти, писать нечто подобное, причём, непременно сразу и от руки.

      Чрезвычайно удивлялся Чарм Чардамович, что не обнаруживалось с ним заготовленной ещё в полёте Автобиографии и, вообще, ничего бумажного не обнаруживалось. Даже того, что содержит лишь в названии этот компонент (речь о бумажнике). Каким образом и куда исчезали его прекрасные Автобиографии, Чарм Чардамович даже не пытался выяснить у пленившей его милиции, однако, писать от руки Автобиографию, которую здесь упорно именовали объяснительной, наотрез отказывался.

      "Зачем, - говорил он, - мне - секретарю-машинисту 7-го разряда - марать руки о ваши кривые перья, когда у меня дома стоит изумительный "Смит энд Вессон", с которым мы всё прекрасно изложим".

      И Чарму Чардамовичу удавалось вырваться, и он садился за повторную Автобиографию дома, и выходило уж, конечно, совсем не то, но тоже прекрасно, прекрасно. Удивительные истории о воздухоплаваниях и погружениях в земные недра, происходивших одновременно. Большие гордые птицы и гигантские подлые черви. Всё это переплеталось в Автобиографиях Чарма Чардамовича таким образом, что ему самому, несмотря на болевшую голову, вовсе не стыдно было называть свои творения "мемуарами".

      В милиции же не соглашались с Чармом Чардамовичем и обычно, вдохнув (1-ые номера) и выдохнув (2-ые номера) - сокрушённый вздох делался по расчёту на 1-ый - 2-ой - говорили:

      - Если ты, Х..., скотина, ещё такое наколотишь хоть раз, мы дождёмся, когда ты протрезвеешь, чтоб больнее было, соберём всё твоё ПСС..."

      - Что такое ПСС? - оживлялся Чарм Чардамович.

      - Не перебивай, гадёныш,... соберём всё твоё вонючее ПСС...

      - Что же такое ПСС? - не унимался великий маг.

      - Если ты ещё раз, сука, козёл, перебьёшь, - кричала в истерике и брызгая слюной милиция, - мы из тебя из табельных ПМ решето сделаем, паскуда, и нам ничё не будет, потому, что ты падла!

      - Ладно, не надо, - соглашался Чарм Чардамович, - но хотя бы скажите, что такое ПМ?

      После этих слов милиция успокаивалась, объясняла, что такое ПСС и говорила, что свернёт его в трубочку, затолкает Чарму Чардамовичу эту трубочку в заднее анальное отверстие и зальёт расплавленным свинцом, так что "ожёг сральника" - так говорила милиция - ему теперь практически обеспечен.

      Длилось такое уже несколько долгое время с тех пор, как Чарм Чардамович впал в любовное состояние предсказания с той своей знакомой санчастью, и обходилось, как мы понимаем, для Чарма Чардамовича довольно благополучно.

      Единственное, что никак не мог вызнать у милиции наш предсказатель - это - что такое ПМ.

      Что такое табели, он знал, потому что по заданию одного деревенского университета готовил их однажды на своём верном "Смит энд Вессоне". Это такие были некие полуфабрикаты для предсказывания будущего слушателей того самого университета.

      Естественно, при изготовлении Автобиографий, особенно когда Чарм Чардамович был полон топлива и являл из себя чудо инженерно-фантастической мысли в виде реактивного глиссеро-скуттера, случались и казусы. Так однажды подгребли к нему на корявом дебаркадере его давние оппоненты по дискуссии о том, кто же, всё-таки, спаивает русский народ, и спросили вкрадчиво: "Что же Вы это, Шарм Шериданович Шанс, от нашего предложения предсказывать прошлое отказались, а сами всё время разные Автобиографии составляете?"

      Расстреляны в пух и прах были из лазерных бластеров неотёсанные невежды и грязные щелкопёры за эти гнусные инсинуации, потому что где им было понять, что Автобиографии Чарма Чардамовича - это никакое не прошлое, не настоящее и не будущее, а новое, открытое им недавно, четвёртое временное состояние (Чарм Чардамович был, кстати, видным исследователем-хронологом), состояние, получившее в его трудах рабочее название "кайфящее". Слава богу, обошлось в тот раз без жертв.

      На этом, собственно, можно было бы и закончить рассказ о неутомимых стараниях Чарма Чардамовича в проведении машинописных работ и неистощимой изобретательности его в выдумывании досуга, если бы не один случай о котором необходимо повествовать особо. Случился он с Александром Сергеевичем после четвёртого привода его в жандармское управление по поводу создания карточных пирамид. Повод-то был пустяковый. Всего-то в деле фигурировали три карты. Один, правда, туз, а остальные мелкие. В реальности всему причиной были ненависть Сумарокова и Беккендорфа. Причём, Сумароков злился не за себя, а за конкурента своего Ломоносова потому лишь, что Чарм Чардамович отвергал иногда классические методы и уж больно ловко мог напялить пакет с набрызганным в него дихлофосом на свою буйну головушку, что было, конечно, в глазах старпёра сущим и вопиющим романтизмом.

      Беккендорф же пёкся о классицизме исключительно из меркантильно-патриотических соображений поддержания отечественной ликёро-водочной промышленности, поскольку давно составил с ней финансово-промышленную группу с мощным лобби при дворе. Для него опасность была в том, что Александр Сергеевич сам возглавлял крепкую Литературно-Поэтическую группу, владел несколькими ключевыми СМИ и по полчаса в день болтал по мобильному с самим Сильвио Берлускони, естественно, по-французски. Отправленный им представителем в Рим Гоголь, повёл себя несколько странно - в частности написал о русской тройке. При его украинском происхождении такой клеветы, впрочем, можно было ожидать, но не в Риме, где усиленно насаждалась идея, что все русские - отличники, и учатся только на пятёрки.

      Одним словом, вот в какой сложной экономико-политической ситуации и произошёл тот случай, о котором необходимо повествовать в отдельном рассказе. Особо.

     

      Часть 2. Особый случай.

      "Жил-был Чарм Чардамович Хармс и был он великий маг и волшебник".

      Не думайте, дорогие, что здесь какая-нибудь накладка, ведь эти слова уже написаны в самом начале. Всё находится под контролем. Просто Чарм Чардамович, вернувшись однажды утром из своего знакомого отделения милиции, принялся за очередную попытку воспроизвести для него (для отделения) свою увлекательную Автобиографию и как раз обдумывал начало.

      Обдумав его, Х... прицелился пальцами в кнопки любимого своего "Смит энд Вессона" и застучал.

      На белоснежной гербовой с выработкой бумаге типа "финский лён" чётко отпечаталось:

      "Жид был Чарм Чардамович Хармс..."

      Остановился Х... и ужаснулся. Первым делом заглянул он в каретку - посмотреть не приклеилась ли к литере "л" какая-нибудь палочка. Удостоверившись, что нет, пристально уставился на кнопки и глубоко задумался. К вечеру пришло озарение. Оказывается, догадался своим стремительным умом Чарм Чардамович кнопки "л" и "д" расположены на клавиатуре так рядом, что, скорее всего, он просто немного промахнулся. Это, конечно, не слишком характерно для такого опытного дуэлянта, но, с другой стороны, Чарм Чардамович не припомнил ни одной своей дуэли, где он смог попасть с близкого расстояния в противника, даже если дрались на шпагах, да и посещение знакомых стражей порядка кого угодно сшибёт с катушек и выведет из равновесия.

      Решив вопрос, каким образом он стал жидом, Чарм Чардамович задумался о еврейском вопросе.

      "Мне-то всё равно, думал Чарм Чардамович - я, как личность литературная, так и так представляю из себя жуткую смесь из индоевропейской, фино-угрской, семито-хамитской и тюркской языковых семей, однако еврейский вопрос, признаться, будоражит общество, когда оно считает себя не еврейским.

      Кто же такие евреи?" - решил разобраться Х... и создал классификацию.

      1. Непосредственно евреи. Люди со смуглой кожей, тёмными, часто кудрявыми волосами, длинным носом, пухлыми губами и, как правило, небольшого роста. Обычно весьма шустры, образованы и сообразительны.

      2. Соседние народы, враги. Часто, допустим, русские обвиняют в еврействе украинцев и американцев, а те, в свою очередь, - поляков, канадцев и русских. Так и идёт кругами - все друг у друга жиды. Особенно евреи прибалты - никак не могут забыть, что их славянами обозвали.

      3. Начальники и интеллигенты. Для того чтобы убедиться, достаточно зайти на любую мануфактуру и спросить рабочих. Сразу найдётся несколько, которые с готовностью назовут начальника евреем. А по поводу интеллигенции - достаточно включить телевизор и послушать, как они говорят. Даже если не картавит, всё равно ничего не понять - сразу всё ясно. Ведь по телевизору показывают одну интеллигенцию.

      4. Фёдор Михайлович - известный мазохист и самоистязатель. Понятно, что ему было особенно приятно подразниться на самого себя, царство ему небесное.

      "Естественно, - рассуждал Чарм Чардамович, - что такую обширную и вездесущую людскую массу просто не могут не не любить. Кого-то же надо не любить. А эти всегда под рукой. Еврей, можно сказать, на еврее и евреем погоняет. Понятно почему так широк и неистребим жидо-массонский заговор против всего мира и мировой жидо-массонский заговор против несчастной, многострадальной, истощённой от высосанной крови России, кстати, надо бы наконец уплатить взносы в ложу да и зайти - уже месяц не появлялся.

      За что же, таки, не любят евреев? - всё ещё думал Х..., - здесь надо подходить раздельно и ограничится пока одними евреями непосредственными".

      Непосредственно евреев не любят за Бога. Они ведь научили всех в него верить. Как же можно таких любить. Теперь ведь ни погрешить, ни поразвратничать, ни поизуверствовать спокойно нельзя. Никакой свободы. А поработителей никто, как известно из тезисов классиков мирового революционного движения, не любит. Потом, больно эти евреи упрямы и бестолковы. И так их притесняют, и этак, и одним способом издеваются, и другими, и там в правах поражают, и сям, а они всё двигают и двигают культуру мировую, в смысле, с наукой. Всё Спинозят, Эйнштейнят, Кафкят и Шагалят. Как же им, упёртым не стыдно? Один, вон, вообще наПастерначил, а другой наМандельштамил, кстати.

      "Но что же, всё-таки, с этим всем делать?" - из последних сил соображал Чарм Чардамович (обычно больше 2 - 3 минут в день он на размышления не тратил).

      Сначала он, было, решил научить всех предсказывать будущее. Ведь это прекрасное состояние, когда люди впадают в нирвану и так их порой разнирванит, что всех они просто любить начинают на такой вот манер:

      Люблю козу и тётю Маню,

      Свекровь, со всем её скотом

      И так порой нахулиганю,

      Что любят и меня потом.

      "Ну нет, это какая-то ветеринарская любовь получилась, примитивная. Однако если дозу увеличить, может статься и евреев кто полюбит", - мыслил Х... с некоторой, однако, пробуксовкой.

      Порассуждав ещё, вспомнил, что хорошие средства для предсказаний дороги, а плохие вызывают подчас неуправляемые последствия, в частности дебоши и погромы. Пришлось, ввиду бедности населения, от замечательного плана примирения его с евреями через будущее отказаться. Исключительно для сохранения целостности Отечества и самих евреев.

      После этого Чарм Чардамович вооружился великой математической теорией о большом и малом народах, из коих последний паразитирует на теле первого. Здесь решение сразу пришло к нашему гению. Оказывается, достаточно просто размножить малый народ таким образом, чтобы он стал больше большого и ситуация моментально измениться так, что к ней не подкопаешься. Но, поанализировав дальше, выяснил светлый ум - Чарм Чардамович, что в результате поменяются просто полюсы. Скажем, русские - бывший большой народ -вынуждены будут стать евреями, а евреи - бывший малый - наоборот, русскими. И проблема останется, и демография взорвётся, да и народы-то сами навряд захотят поменяться.

      Третий способ, выведенный нашим метафизиком и народомирителем был таков: отменить, на хрен, неравенство, науку и культуру вместе с религией. Тогда никто ни о чём не догадается, и будут жить счастливо, или перебьют друг друга просто так, без повода - это ж диалектика.

      Только вспомнил светоч человечества, что эдакое уже предлагали, да и делали, а не таков Великий Чарм Чардамович Хармс, чтобы идти проторенными дорожками!

      В этом месте вдруг Чарм Чардамович заёрзал от возбуждения, и что-то острое впилось ему в мякоть тела.

      "Это заноза! - смекнул своим молниеносным интеллектом сосуд мудрости, - значит, я сижу не в своём любимом кресле!"

     

      "Однако на чём же я сижу?" - подумал Александр Сергеевич, приподнял седалище и обнаружил под ним ящик - обычный деревянный грубый ящик с Магнумами 45-го калибра, отнятыми у Дантеса.

      Поворачивая голову в поисках кресла, наткнулся Александр Сергеевич взглядом на зеркало, и увиденное потрясло его. Потрясло же потому, что промелькнула в голове его ужасная догадка о собственной внешности. Схватил он свои записи о евреях, там, где пытался их классифицировать и прочёл пункт первый, внимательно сопоставляя. А именно:

     

     1. Непосредственно евреи.

     - люди со смуглой кожей - есть

     - тёмными, часто кудрявыми волосами - есть

     - длинным носом - есть

     - пухлыми губами - есть

     - как правило, небольшого роста - есть

     - обычно весьма шустры - есть, есть

     - образованы - есть, есть, есть

     - и сообразительны - есть, есть, есть, есть!

     

     "Уж не еврей ли я?! - залепетал Чарм Чардамович продумав от полуночи до рассвета, - вот ведь! Вовсе и не понамешенно, литературность - блин литературностью, а сам пархатым оказался! Что кисло, потому как, когда разбой начнётся, в документы истории и свидетельства культуры заглядывать не будут", - всё это - прикусывая от трясущейся ярости язык, дёргая себя за губы и кудри и посыпая голову пеплом.

      Потом, конечно, повеселел, почувствовав вкус, пусть собственной, но крови, улыбнулся, затанцевал вокруг ящика припархивая руками, как крылышками и замурчал под мелодию вальса:

      Слав-нень-ко, ми-лень-ко, об-раз - хо-рош

      Луч-ше - ев-ре-ев ты - птах- не най-дёшь.

      Шустро порхают туда и сюда

      В зеркале я обнаружил жида.

      Прадед был пойман в семитской стране

      Кровь людоеда досталась и мне.

      Кто его знает, был принц иль феллах (еврей эфиопский) -

      Тех обрезает раввин, тех - Аллах.

      Дай в подражанье составлю суру.

      Слава же крестнику предка - Петру!

      Ну, вообще, не суру, а суру, и не Аллах, и, даже не Магомед, а мулла, однако, надо будет заняться, поелику, предок с Востока, написать подражание Корану. А этот стишок - забыть, потому и не важно - сура или сура. Хотя с ударениями люблю пошалить. Но этот забыть. Тайну скрыть, а для оправдания крови лучше напишу я заметочку в защиту. Да! И о пользе!"

      Такие примерно мысли одолевали Александра Сергеевича к середине дня, когда оправился он от потрясающего открытия, и всё волнение перешло в писательский зуд. Сел тогда Александр Сергеевич и произвёл литературно-культурную статью "Дантес и юдофобия", где доказывал, что евреи личности исключительно полезные, так как сплошь купцы первой гильдии и содействуют процветанию Отечества (других он в столице-то не видал), а некоторые даже, совершенствуя просодию и версификацию, основывают Русский национальный литературный журнал.

      В то время как другие безответственные личности занимаются направленным отстрелом сих ангелов, в лице основателей упомянутого журнала, потому и являются французскими шпионами.

      Закончив донос, подписался "Порхающий инкогнито" - до того ему образ понравился.

      (Любовь к образу и далее, отметим в скобках, продолжалась, смещаясь несколько. Позже Александр Сергеевич подарил сюжет этот о порхающем инкогнито, убрав, впрочем, порхающего Николаю Васильевичу Гоголю за то, что тот выполнял в Риме некоторые деликатные поручения его к Сильвио Берлускони, о которых по мобильной связи не пораспространяешься. Так что Николаю Васильевичу достался вовсе не сюжет от "Мёртвых душ", а как раз про мнимого ревизора).

      И вот, завершив всё это: то есть статью, подпись и раздумья - чем Гоголя подмазать и о чём с Берлускони поговорить, почувствовал Чарм Чардамович ужасную слабость в ногах и головокружжение - то есть одновременное кружение и жжение в голове и ещё жжение по всему телу. Смекнул, как всегда, выматерившись (любят они интеллигенты-то) стремительным своим умом на что напоролся. Вполз из последних силёнок в туалетную комнату (ванна, унитаз, раковина, биде - санузел совмещённый под мрамор) да только и успел перед тем как отключиться послание ногтём на кафеле нацарапать:

      Белая берёза

      Под моим окном

      Срочно дайте дозу

      Объясню потом...

      И вырубился.

      Дело в том, что страдал наш болезный 6-ю видами наркотической зависимости и 5-ю видами токсикомании не считая табакокурения, алкоголизма и прочей мелочёвки.

      Но еврейская тема так увлекла его, что обо всём забыл, бедняга, и продолжительное количество часов не употреблял ничего, даже дихлофоса в полиэтилене. Длительное же воздержание любого, даже самого слабого наркозависимого даёт эффект удивительный (не верите - приучитесь курить, а потом резко бросьте - наплаваетесь). Удивительность же эффекта в полном получении всех возможностей для прекраснейшего предсказания будущего.

      (Почему же удалось Чарму Чардамовичу продержаться столь долгое время без подпитки, догадался он позже, вернувшись с сеанса предсказаний. Пусть не вполне настоящих и не вполне понятных - национально-теоретических, не освоенных толком и не проверенных электроникой, но ещё и не то бывает с теми, кто действительно любит приключения.)

      Пока же привиделось ему, что продолжает он виршетворение всё тем же ногтем на той же плитке:

      ...потом нюансов об узду ети их

      Монокулярный миазм допотопный

      Аз, Ер и Буки, а, может, и бяки

      Лая, яловую лебедь собаки

      Топом снюхнули своим изотропным

      Чёрств и задорен лобзания вывих, -

      продолжает виршетворение и видит, что вроде как зеркально получается от первой половины, а вроде и нет, вроде буквы все те же, а слова разные, вроде смысл хотел сверхсильный передать, накал страсти, укол в мозг - в самую чувствительную точку, а видит распадение стихотворения вдруг до последнего ера. И всей пятернёй уже слепляет обмякший вдруг кафель, как ваятель глину, желая вернуть форму и смысл, и вляпывается ухоженными было, наманикюренными ноготками, но пощерблёнными теперь, вязнет. И что вдруг не ноготки у него уже, а коготки, и тут вспоминает: "Коготок увяз - всей птичке пропасть".

     "Как же, - думает, - и точно, я же теперь пархатый, значит птах", - и бьётся крыльями, и чирикает неистово - и час, два, три пока не повисает обессилено и распростав крылышки и пёрышки распушив.

      А потом, очнувшись, слышит разговор.

     - Это ещё тот гусь - жуткая зависимость. Его спасёт только жёсткое воздержание от всего. Крайний, жестокий пост. Глоток воды раз в неделю. Шлаки выйдут. Душа очистится...

     А другой голос:

     - И воспарит - ха-ха. Нет, вы не правы, Голодман.

     - Я Гольдман.

     - Не важно. Я думаю, что чрезмерное воздержание будет этому соколу вредно. Здесь подойдёт лечебное питание. У меня есть замечательная система - как раз для такого случая.

      Но третий голос нахрапом:

     - Убьёте милый, убьёте, дорогой Диетберг, вы нашего белого лебедя.

     - Я как раз Дитберг.

     - Хрр. Хоть изверг - хотя изверги вы все и есть. Посмотрите, какой он бледненький, какой взъерошенный - как заморенный воробушек. Ясно, совершенно ясно, что истощён. Только усиленное питание. Сначала восстановить силы. Побольше жирного и скоромного. Мясо, сало, мёд, масло, икра, каши - всё от пуза.

      И снова первый:

     - А ответьте, Пищензон, вы видели снимок желудка, знакомы с состоянием пищеварения этого общипанного павлина?

     - Я Фишензон. Хрр. Идите в задницу...

      Александр Сергеевич думал лихорадочно - две мысли бились у него в голове:

      1. Что же я теперь за птица? Гусь, лебедь, сокол, воробей или павлин?

      2. Ведь это же братья евреи, что за чудовищный консилиум учиняют они надо мной и для чего. Я ведь по фамилиям понимаю что евреи. И я, я же тоже евреем оказался. Как же это у них будет Шолом. Шолом, Шолом, а дальше Алейхем. Шолом Алейхем. Да. Но постой, это же писатель. Это же точно писатель - классик. Мы с ним встречались в Одессе. Или нет в Одессе - с Катаевым. И где эти врачи пищевики? Смотрю повсюду - не вижу. Куда же подевались. И почему я птица? Я же великий...

     - Хрр, - перебил его голос-Пищензон-Фишензон, - а что это, уважаемые коллеги, за птица, собственно, что мы так разглагольствуем...

      Но голос не сбил его, и он договорил: "Я же великий маг и волшебник Чарм Чардамович Хармс - предсказатель и описатель будущего, настоящего и кайфящего!"

     

      С этими словами Чарм Чардамович открыл глаза и обнаружил себя лежащим на кухне с "Книгой о вкусной и здоровой пище" (Автор - Сталин И. В.) под головой и с подведённым от совершеннейшей пустоты животом. Сверху вниз глядела на него Арина Родионовна с опорожнённым шприцем в руке.

     - Морфий? - встрепенулся лежащий.

     - Да нет, милок, глюкоза, - улыбнулась няня, - отощал ты совсем, чай неделю крохи в рот не брал. Поворотись-ка, я тебе задницу полечу - нарыв у тебя там - заноза. А потом уж водочки выпьем.

     - Няня, я еврей?

     - Да нет, милый, какой ты еврей. Русский ты, православный.

     - А как же внешность моя?

     - Так предки-то твои Анибалы - азияты ведь. Все азияты на одно лицо. Все тёмные и шустрят. Не терзай себе душу, милок.

     - Няня, я неделю назад задумался о евреях, а очнулся только сейчас.

     - Они понятное дело. Евреи-то эти, поганцы, как наркотик. Как задумаешься, так всех переубивать хочется - это ты правильно.

     - Нет, няня. Я не в том смысле. Не говори о них плохо. Я сам почувствовал себя евреем, побыл в их шкуре, не говори плохо, няня.

     - Ладно, не буду. Да и чё они мне сделали?

     - Как хорошо, няня, ты сказала. И правда, евреи сущий наркотик. Потому я и не закинулся ничем, потому так вдруг и выключился резко.

     - Это я поняла. Я же обе твои записочки-то нашла.

     - Какие обе?

     - Ну, про берёзку на кафеле и про то, как ты жид был на "Смит энд Вессоне". Всё нашла и поняла. Давай-ка теперь водочки.

      Но зазвонил телефон. Из отделения спрашивали, готова ли объяснительная по поводу прошлого привода и просили зайти по поводу свежей жалобы соседей: Бенккендорфа и Сумарокова.

     - Зайдёт, зайдёт, - сказала няня, - он теперь за классицизм.

     И они выпили. Прямо из кружки.

     

      Такие вот многостраничные истории случаются, в результате того, что промахнёшься, бывает, пальцем по букве.

      А вы говорите...

      Как же писателям их - буквы-то - не учить.

      3 - 4 раза промазал - и вот он - роман. Издал, глядишь, и на хлеб с маслом заработал.

      Вопрос жизни и смерти.

     

     

      Теория.

      Жил-был на свете Чарм Чардамович Хармс.

      "А, впрочем, какое, к чёрту, был?" - подумал Александр Сергеевич.

      "Разве можно ко мне, к Чарму Чардамовичу, к Владимиру Владимировичу, к мужику этому - Есенину, к Северянину, который, вообще, железнодорожная платформа, к Данту, Дантесу, Наталье Николаевне - генеральше, к Алексей Максимовичу Пешко-Горькому - босяку-милионщику, к Дмитрий Александровичу (Александорычу Сергеичу) Пригову (Приговпушкину), к Арине Радионовне и к Агрипине Нахраповой - бетонщице 42-го размера сапог, к Чармессе и Чардессе, к Фёдору Михайловичу, и ко Льву Николаевичу, который ни причём, к Фантомасу, Бетмэну и Джокеру (не помню, правда, уже, встречался ли Джокер) и к не упоминавшимся пока Колбову, Полбову, Тютчеву и Некрасову применять слово был?

      То что с нами происходит словом "был" никак не назовёшь! Больно уж легко перетекаем друг в друга, исчезаем и появляемся, переходим из сюжета в сюжет, распыляемся, генерируемся, складываемся и членимся, перемётываемся и перелицовываемся. Прямо суперэкзистенция (не путать с суперэммульсией и суспензией) какая-то. Новая форма.

      Толи, правда, этот денатурат, завтракающий стаканом, обедающий уколом и ужинающий таблеткой - дихлофос на полдник - открыл новое временное состояние - это его бредовое кайфящее (бредовое в двух смыслах). Хотя все мы тут денатураты, с природой мало общего имеем - суррогаты".

      Тут Александр Сергеевич огрызнулся: "Сами вы рогаты, козлы, а я нет!" (Получилось так потому, что громко говорил и недослышал).

      "Толи, это какие-то всё дикие реинкарнации. Не стройная спираль, а сущий душный клубок из душ или личностей, или личин, или личинок, потому как не все мы, перечисленные - полноценны - многие маски, а многие лишь задуманы и не народились пока. Толи глупое притворство одного и того же человека - речь об одном из нас, конечно, толи пышная множественная шизофрения того же самого типа. Однако, если это моя, то никакой я не тип, а приличный вполне господин:

      Хотел бы я сойти с ума,

      Чтоб рушить лбом своим дома.

      Но не хотел бы я с сумой

      С разрухи приходить домой!

      Хотел бы я с ума сойти

      И чушь прекрасную нести,

      Но слаб, и чушь мою несёт

      Другой болван который год.

      Рассудок потеряв я бы

      Хореи перевёл в ямбы,

      Ведь каждый знает, что хорей

      Годится лишь для глухарей.

      Увы, безумство - знати знак -

      Не поддаётся мне никак.

      По крайней мере, я пока

      Себя не счёл за дурака.

      В связи с этим, я вполне несчастен. Конечно, из-за проблем с предсказаниями. Тот ведь напредсказывает вечно, да не того. Всё мимо. А ему - сумасшедший, что возьмёшь.

      А я как возьмусь, да всё попал, всё сходится (это из-за умения туману нагнать). И тут сразу: одни - "Пророк, пророк!", а другие: "Накаркал, змей!" Первые - качать, вверх подбрасывать, а вторым того и надо. В подброшенного и яичком тухлым, и камушком попасть легче. Недавно, вон, отмечали одно предсказание, так домой приполз весь в шишках и в тухлятине. Пришлось притвориться пьяным поручиком Ржевским и няню денщиком обозвать.

      А, толи, вообще всё это, что за нами наблюдалось - лишь фантазии дурака автора. "Дай, - говорю, - ответ - не даёт ответа. Птица, блин".

      На этом Александру Сергеевичу надоело. Плюнул он и перестал слушать. А поскольку Александр Сергеевич для нас всегда давний и правильный пример, то и нам надо бы перестать, дорогой читатель. Да и сказать-то больше нечего.

     

      ...А потом вдруг вернулся с полудороги и взвизгивая как-то, и давая петуха, протявкал, срываясь на фальцет поминутно:

      О, сколько сшибок злых и нудных!

      Здесь каждый олух, каждый глуп.

      И в каждом пьяном беспробудно

      И лень, и вдохновенья труп.

      Но нам-то с вами что? Мы-то с вами ничего уже не слышали, потому как последовали его примеру. Только из примера обман вышел - одна теория и никакой практики. Всё понарошку, как у детей и в литературе. И если честно, всё это Х... . Для простоты.

     

     

     ***

      Жил-был на свете Чарм Чардамович Хармс. Для простоты будем звать его просто Х...

      Жил он, был, и раз устремился своим мысленным взором в сторону автора этих строк и говорит: "А возможно ли, чтобы в повествовании не было СОБЫТИЯ? СОБЫТИЯ в широком смысле - центрального какого-нибудь описания, или рассуждения или события (нормальным шрифтом) или какой-нибудь страшной правды, или прекрасной красоты, или ещё чего, что вцементировалось бы в память читателя, покоробило бы сознание критика, лишило всех совместимых с жизнью возможностей главный персонаж и прославило бы творчество писателя - пусть не сразу, а со временем - и потрясло бы самоё общество до устоев?

      Возможно ли литературное повествование без людоедства, каннибализма, кровосмешения, инцеста, самоубийства суицида, ограбления, экспроприации, блядства, проституции, сумасшествия, шизофрении, упырничества, вампиризма, каторги, пенитенциария, зверства и бестиария, а Фёдор Михайлович? Возможно ли действие без экшена, а экшен без действия, впрочем, Фёдор-то Михайлович ни причём. Без бунта и революции, без заговора и интриги, без русских и латинских букв?"

      "Однако, - подумал дальше Чарм Чардамович, - причём здесь также и автор этих строк - всем безвестный и жалкий писаришка в обязанности коего входит лишь записывать пригодными для прочтения знаками то, что уже было или ещё стрясётся? Незавидная роль у этого скромного, вечно перемазанного разного сорта чернилами, а то и просто карандашным грифелем субъекта. Что толку спрашивать его - тщедушную игрушку в руках моей буйной судьбы?"

      Вот с таким примерно мысленным взором обратился несравненный Х... к автору этих строк. А автор, несмотря на это, взял ему и ответил: " Милый мой дурачок, котёночек, козлёночек, зайчик ...(период, включавший в себя умилительные, уменьшительные, ласкательные, уничижительные, пренебрежительные, насмешливые, оскорбительные, затем утешительные и снова раздражительные, унизительные, язвительные, саркастические, ругательные, откровенно грубые, матерные, а также выходящие за всякие рамки обращения, в том числе: "паровозик", "синхрофазатрончик" и (непонятно почему) "драдедамовый бурнусик" - привет Фёдору Михалычу - длился примерно 6 минут или 3 страницы машинописного текста).

      ... "Так вот, бурнусик ты наш драдедамовый, чеботик ты наш сафьяновый, лапсердачок наш бархатный и коверкотовый комбидрессик, - лепетал блаженно автор этих строк, - видишь ли ...гм... (хотел ещё как-нибудь назвать, но удержался) ...всё дело в том, что во многом ты прав - я имею в виду вторую часть твоего вопроса, по поводу того, что к твоему житью-бытью в прошедшей и будущей ипостасях я как бы и не причастен сию минуту. Но в том-то и дело, что сию минуту. Рассуди, милый, - то, что в прошлом, к этому я уже не причастен (сам-то ты, помнится, набил морды кому-то, кто прошлое хотел с твоей помощью предсказать). К прошлому не причастен потому лишь, что оно уже прошло, и что прошло здесь у нас в нормальном событийном ряду, а не в вашей дурацкой беллетристической квазиреальности, - что прошло, изменить трудновато, впрочем, тебе - межвременному идиотику и пупсику - этого не понять, не таким ты задуман. Ну так вот, а то, что будет - это ещё только будет в будущем и до этого "там" в будущем непросто из "здесь" настоящего моментально добраться. Однако, браток, забыл ты одну маленькую закорючку. Одну тонюсенькую гаечку на ржавом болте своей самоуверенности учесть, одну незначительную детальку. Забыл, но не значит, что её нет. Она-то, как раз, наиболее существенно существует. Она-то по тебе наиболее больно и продерётся, как шагающий экскаватор по свежей мягкой травке, она-то теперь и самая что ни на есть "живее всех живых", как Владимир Ильич с Иосифом Виссарионовичем когда-то (впрочем, не надо политику приплетать) она-то тебя ... из-за неё-то и навернёшься и хренакнешься так, блин, что мало не покажется, козёл двумерный, плосколитературный, бумажно-буквенный, - разошёлся автор этих строк не на шутку, - ибо говорю я о Настоящем. (Автор этих строк потому так долго всё это говорил, то есть, писал, что писать, собственно, и было его занятием. За ним он проводил много своего досуга. А что писать, ему - автору этих строк - было не так и важно - лишь бы потрепаться. Так он и не упустил возможности, тем более, что Чарм Чардамович сам ему темку подкинул.)

      После слов "о Настоящем" шли примерно строк 300 - 350 гомерического хохота, переходящего в салонные смешки, а затем в нервическое заикание - автор этих строк, что называется, зашёлся. Причём, будучи хитрым по национальности и памятуя о том, что ни одно из свиданий его с такой заметной фигурой, как Чарм Чардамович Хармс не обходилось без текстов метрически организованных или, проще говоря, стихотворных, автор этих строк счёл за благо организовать этот свой хохот со смешками ритмически - что ж добру-то пропадать - и сделал так при помощи ямба, нагло утверждая при этом, что получилась онегинская строфа (АБАБВВГГДЕЕДЖЖ - кто забыл). И здесь его, конечно, подловить не удаётся, потому что все рифмы были на "-ха", а потом на "-хе" и потом на "-ик".

      Вот как это выглядело:

     

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ха.

      Ха ха ха ха ха ха ха ха

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ха!

      Ха ха ха ха ха ха ха ха.

     

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ха.

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ха?

      Ха ха ха ха ха ха ха ха.

      Ха ха ха ха ха ха ха ха!

     

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ха

      Ха ха ха ха ха ха ха ха!!!

      Ха ха ха ха ха ха ха ха

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ха.

     

      Ха ха ха ха ха ха ха ха.

      Ха ха ха ха ха ха ха ха ...

     

      Действительно:

      1-я; 3-я строки

     ха

      2-я; 4-я строки

     ха

      5-я; 6-я строки

     ха

      7-я; 8-я строки

     ха

      9-я; 12-я строки

     ха

      10-я; 11-я строки

     ха

      13-я; 14-я строки

     ха

     

      Далее то же самое:

      Хе хе хе хе хе хе хе хе хе

     

      И в заключительной части:

      Ик ик ик ик ик ик ик ик ик ...

     

      Всё по той же схеме. Конечно, долго на "Ик" он заходиться от хохота не мог. И на "Ик" было всего-то строк 50-70.

      Кончался перформанс одиночным мощным с интонацией облегчения (наконец-то отпустило) "Ой" на выдохе.

      Однако, что же последовало за только что описанным взрывом? Думается, все уже страшно заинтригованы и с нетерпением ждут, как же сумеет автор этих строк вывернуться из столь запутанной ситуации, в котоую, собственно говоря, сам и запутался, благодаря гордыне и гневливому желанию подковырнуть Чарма Чардамовича, заляпать грязью слов-однодневок его великолепную значительность и блестящую грандиозность, как будет автор этих строк вылезать, загнавши, не без блистательного участия Х... самого себя в угол, на что-то он сподвигнется. По крайней мере, самому автору этих строк всё перечисленное чудовищно интересно. Причём, его положение оригинальным образом отличается от положения просто читателя, который, по вековой традиции сочувствует главному героическому персонажу (Чарму Чардамовичу) и потому не знает всех реалий и всей потенции сторон и всех возможностей сюжета, о которых досконально осведомлён автор строк (этих).

      Поэтому он (автор этих строк) продолжил, посмотрев, однако, на чём же он собственно перед хохотом остановился, поелику, уже запамятовал. А остановился он на словах "о Настоящем2.

      Продолжил он так:

      ... Ик ик ик! Ой-й.... Так вот. Именно настоящее и есть та маленькая каверза, гиппопотамчик ты мой занюханный, - разъяснял автор этих строк Чарму Чардамовичу, - которая, о нет, не погубит тебя, но заставит слепо следовать мановению моего пера, то бишь шариковой ручки "KEEN 9000" китайского, очевидно, производства, а также помыслам моих сильно завязанных узлами, благодаря трудностям жизни, судьбы и характера мозгов. Пристегнись получше, Чарм Чардамович, а лучше сразу надуй насосом, не дожидаясь неизбежных пинков и втыков, подушки безопасности, ибо весь ты в моей власти. Готовься к пенделям и заскокам - уж такой я шутник. Просто так не отпускаю - напрыгаешься у меня, козявчик.

      Почему?

      А по-простому потому, что и прошлое, и любимое твоё будущее, бычок недокуренный, (это автор этих строк в очередной раз обласкал Чарма Чардамовича) всё целиком зависит от настоящего. Я уж не говорю, о вонючем твоём кайфящем. Мне, как человеку, ведущему практически здоровый (не считая водки, сигарет и несущественных доз анаши и гашиша) образ жизни, просто претит этот зловонный термин".

      Тут Чарм Чардамович (он, как ни странно, всё ещё оставался героем данного текста) не на шутку перепугался и в первый раз подумал, что раз уж он (автор этих строк) знает и про кайфящее, открытое им - Чармом Чардамовичем - практически совсем недавно - каких-нибудь 7 - 8 страниц назад, то не так и хороши дела, и всё, возможно, может быть, включая и осуществление слов автора этих строк (слов). "Да, - подумал Чарм Чардамович, - я, очевидно, недооценил этого мудака. Вон, и про кайфящее уже прознал. Придётся его теперь хотя бы выслушать. Он ведь, действительно кое в чём прав. Плохо быть двумерным. Надо будет что-то предпринять - галку или кораблик, на худой конец, скомканный лист - что-нибудь выводящее из плоскости, мы, то есть я, уж, думаю, осилим (осилю)".

      А автор этих строк продолжал: "Мы, нормальные, а не такие пришлёпнутые как ты, оладушек ты мой недожаренный, понимаем, что есть только одно настоящее. То настоящее, которое прошло называется "прошлым", а которое ещё не пришло - "будущим". Так что, дурашка, сам ты отдал мне в руки всё настоящее. И я им владею. И сию вот секунду создаю на бумаге события, которые потом становятся либо прошлым, либо будущим - как пожелаю. Поэтому, что с того, что свободно скачешь ты и туда, и сюда, и в "прошло", и в "потом". Получается-то оно здесь, у меня под рукой и каким захочу, таким и получается. Так что скачи, не скачи, милый Александр Сергеевич...

      Ой, - испугался автор этих строк. - Александр Сергеевич, - и упал вместе со своими листками со стула, - Александр Сергеевич! Что ж это я, недотёпа, совсем вылетело, вот наговорил...

      Всем для вас святым молю, Александр Сергеевич, простите великодушно, за все те обзывательства и оскорбительства, то есть, за все те обзывания и оскорбления, ну, блин, короче, за всю ту пургу, которую я здесь намёл, думал, что Вы... это...".

      "Продолжай, продолжай, - милостиво махнул цилиндром Александр Сергеевич, развалившись вальяжно в новом, с трудом втиснутом в этакую коморку кресле, - прощаю покамест, - и снова сосредоточенно взялся выковыривать ногтем из плеча пулю от "Магнума" 45 калибра.

      "Ага! Пульку выковыривает, - смекнул потихоньку автор этих строк, - не иначе, это Дант ему опять запендюлил - значит, не тот, а мой Александр Сергеевич, значит, можно попроще, понапористей, можно, можно добавить реализму. Мало не покажется".

      И, вновь воодушевившись, однако, на всякий случай без козликов и бурнусиков, продолжил:

      "Вот и выходит, что без настоящего никуда ни в будущем, и в прошлом. Ну, а раз оно мне так легко досталось, это определяющее всё в данной, принятой мной, автором этих строк, системе причинно-следственно-образно-наркотических зависимостей, то так тому и будет (точнее, так тому и есть) - и я сделаю тебе, Чарм Чардамович, подарочек. Научу тебя это настоящее предсказывать. Помнишь, ты после МАКАКИ собирался?"

      - А кто такая МАКАКА?

      - А, гм, это я так, что-то само написалось непонятное. Надо будет зачеркнуть потом, - замямлил автор этих строк, вспомнив, что после того, как Х... разобрали и снова собрали, сняв с гигантского ядовитого гибрида под названием МАКАКА, инженеры-электронщики, мозги у Чарма Чардамовича выключаются целыми блоками, целыми материнскими платами и, даже матерными платами. А после включения сих блоков и плат обратно Чарм Чардамович капризничает, хнычет, мучается мигренью и велит не называть себя Венечкой.

      Так что автор этих строк решил не стимулировать, от греха подальше, события и раз уж надумал помириться (а он надумал помириться), не действовать такому заслуженному и покоцанному его литературными стараниями персонажу на нервы.

      - Ты вот что, - пробубнил автор этих строк, - я тя щас научу настоящее предсказывать, ты пока готовься, мало ли что там у нас тобой случится - без планов, без этих, дурацких... как их? а! фабул, работаем, сам знаешь. Только лёгкая канва. Так что ты пока разминайся-тренеруйся, а я тебе отвечу на твой первый здесь вопрос, в котором ты спрашивал, возможно ли, чтобы в повествовании не было события. Причём, не просто какого-нибудь завалящего события с маленькой буквы, а такого здоровущего СОБЫТИЯ - со всех больших букв, которое может и рассуждение, и описание, и какая-либо распрекрасная красота или разужасный ужас, или действие центральное, или "привет Фёдор Михайлыч", короче, любое, но чтобы зацементировалось, потрясло, покоробило и прославило бы, ну, в общем - сносит крышу. И всё.

      Так я тебе отвечу...

      -Не надо, - сообразив, чем это пахнет заорал Х..., - миленький мой, любимый мой, ненаглядный и драгоценный автор этих строк, - Х... тоже решил помириться (по своим, изложенным выше причинам) и теперь во все лопатки подлизывался к автору этих строк, - не надо, дорогой, не отвечай, генацвале, спасибо, ромал, хайре, бонжур, о ревуар, салам, салют, виват, браво, шайбу, гутен таг, до побачания, чао, - что-то Чарм Чардамович зарапортовался и увлёкся приветствиями, междометиями и прощаниями и уже полез было к автору этих строк тереться носом об его нос, как это принято кое-где, но из-за этой оплошности Чарма Чардамовича автор этих строк не стал обращать на него внимания, решив, что это неполадки в системном блоке, и продолжил свой ответ, чем и определил ближайшую участь Чарма Чардамовича.

      Вот как он продолжил, отвечая на вопрос Х... о (центральном) событии повествования:

      "...Так я тебе отвечу: чёрт его знает. Может и возможны такие повествования. Мы, собственно говоря, сейчас возьмём и проверим. Получиться - получиться, а не получиться - переживёшь, думаю, это центральное событие. По крайней мере, до конца сегодняшнего повествования я тебя дотащу, так и быть, - автор лениво и безучастно зевнул, - а там посмотрим.

      Я тут рассказик один задумал. Да, да, - покачал автор этих строк головой в ответ на недовольный вздох Чарма Чардамовича, - да, да, про Чарма Чардамовича Хармса, которого для простоты мы будем звать просто Х... - как Хасбулатова когда-то называли, в ответ на то, что Ельцина Е. Б. Н. называли. Надо признать, второе остроумнее... Ой, а что я тут на заборе про него видел", - оживился автор этих строк (он страдал рассеянностью внимания и по этому показателю находился на уровне младенца 3- 4-х лет - впрочем, можно было не пояснять - и так видно - по его авторским строкам).

      Помолчав с минуту, вспоминая, о чём шла речь (автор этих строк тут замечтался по поводу своего рассеянного внимания и забыл писать) он встрепенулся: "А, ну да. Не стоит о политике. И о Достоевском, что впрочем, одно и тоже, хотя, при чём здесь Фёдор Михайлович - ни при чём! Так вот. В рассказике, значит, говориться о Чарме Чардамовиче Хармсе или, для простоты о Х..." ...

      Чарм Чардамович в этом месте зажмурился, ожидая от своего параноидального автора этих строк ещё какого-нибудь повторительного маразма на тему буквы Х с тремя точками. Но пронесло. Автор этих строк на сей раз не стал прибегать к ненормативной лексике.

     

      ...Чи-та-тель, слышите, уважаемый, Вы заметили, что эти двое не очень лестно отзываются об умственных способностях друг друга? Думается, они во многом, в основном, по крайней мере, правы...

     

      "...жил, значит, он был, - продолжал автор этих строк, - предсказывал себе будущее, поскольку был великий маг и волшебник... Вот тут-то всё и началось. Ну, я пересказывать сейчас не буду, лучше сразу напишу. Зачем повторяться-то", - хихикнул он, окончательно убив этим надежду на то, что всё скоро и счастливо закончится и можно будет отделаться простым пересказом.

      Чарм Чардамович поморщился, покряхтел, но, делать нечего, покорился полностью автору этих строк, о чём тот давно догадывался, но о чём совсем не подозревали предполагаемые читатели этого текста, по традиции принимающие сторону главного героического персонажа повествования, т. е. в данном случае Александра Сергеевича.

      Но Александр Сергеевич был не тот, а этот - автора этих строк - Александр Сергеевич, то, от нечего делать, покорился он автору этих строк целиком и полностью. А поскольку такие как Х... никогда не отступаются от своих, а тем более, чужих слов, то Чарм Чардамович, ни одной фиброй души не возражая и в точности следуя всем пунктам контракта, особенно, пункту №5 (национальность) - пункт был сформулирован расплывчато. Так вот, полностью вверяя себя в руки право... Нет, не -судия, скорее -писания. Хотя, здесь слова перепутаны. Полностью вверяя себя в правую руку (теперь правильно) автора, корябующую именно в этот настоящий момент (подробней о настоящем см. выше) его, Чарма Чардамовича, поступки и мысли на бумажном листке. Вверился Чарм Чардамович совершенно полностью и пошёл, как ему и велели, путешествовать.

     

      Что же произошло?

     

      Нижеследующему повествованию предпослан эпиграф:

      ...как бы ты не грешил, как бы ты не глумился и не измывался над нами, что бы ты ни исповедовал, что бы ты ни проповедовал, до какой бы низости не опускался, как бы не извращал себя, нас и мир, что бы ты ни разрушил, кого бы ни предал, что бы ни осквернил, что бы ни испоганил, мы, всё равно, будем любить тебя, писатель. Когда ты умрёшь.

      неизвестный читатель

     

      Теперь, после нескольких страниц текста, вы, наверное, уже догадываетесь, почтеннейшие, что жил-был на свете Чарм Чардамович Хармс (для простоты будем звать его просто Х...), и был он великий маг и волшебник.

      Действительно, так и начнём.

      Жил-был на свете Чарм Чардамович Хармс. (То, что для простоты мы будем звать его просто Х..., мы на этот раз пропустим - и так все уже помнят). И был он великий маг и волшебник.

      Здесь может возникнуть, наконец, вопрос (слишком много сегодня всяческих вопросов): "А почему это и случайно ли это, что здешнего пресловутого Х... зовут так же, как замечательного писателя (прозателя и стихателя) Хармса, который и сам придумывал замечательные истории, которые, в отличие от историй автора этих строк, были ещё и короткими, интересными и смешными, и про разных авторов, и ещё (речь теперь снова об имени героя) его зовут так же, как многих других замечательных прозаиков и стихаиков, включая очень многих классических и упоминаемых упомянутым уже здесь замечательным писателем (стихотворцем и прозотворцем) Хармсом?"

      На этот несколько коряво заданный вопрос что может ответить автор этих строк? Он может ответить, что что-то вы припозднились с этим вопросом и с усталой улыбкой отмахнуться измученно: "Теперь это уже, наверное, просто традиция".

      Вот такая вот манера - ничего не объяснить, не принять должным образом во внимание, но всё ж таки как-то, что-то ответить, ускользнуть. Ясно, короче, что вопросы здесь задавать уже бесполезно. Перебрали с вопросами. Никто их уже просто не воспринимает. Поэтому, лучше уже перейти таки к повествованию. Причём, придётся, очевидно, опять начать с самого начала.

     

      Что же произошло?

      (повествование предваряет эпиграф, который можно прочесть выше)

     

      Жил был на свете Чарм Чардамович Хармс. Для простоты будем звать его просто Х...

      И был он великий маг и волшебник.

      Долгое время специализацией Чарма Чардамовича оставалось предсказание будущего. Сильно поднаторел он в этом деле - до полной непревзойдённости.

      Однако всё течёт, всё изменяется. И вот однажды (чего наш предсказатель, кстати, совсем не ожидал) со всей насущностью встала перед великим Х... проблема: а не попредсказывать ли что-нибудь ещё?

      Быстро и с негодованием, и со спуском с лестницы, неизвестно, впрочем, чьих агентов влияния (или вливания), которые предлагали Чарму Чардамовичу, называя его по библейски галантерейно, а не галантно, как хотелось бы Хамом Чемодановичем, предлагали спаивать народ с помощью дискуссий, а также предлагали предсказывать прошлое, отвергнуто было быстро и с рукоприкладством их предложение предсказывать прошлое.

      Предсказывать недавно открытое им кайфящее - новое нарко-алкоголическое временное измерение Чарму Чардамовичу не хотелось, поскольку в предсказанном кайфящем не было никакого смысла, т. к. знание наперёд о том, что в этом кайфящем произойдет, лишало интереса само путешествие по кайфящему знаменитому как раз своей непредсказуемостью. Поэтому чтобы не дискредитировать идею Чарм Чардамович не стал предсказывать эту составляющую времени.

     

      Настоящее.

      Оставалось одно - предсказывать настоящее. В этом, безусловно, была некая интрига, обещавшая новые приключения и чего-нибудь остренькое из ощущений. Загвоздка в том, что любому вроде бы, пню понятно, что настоящее предсказывать трудно хотя бы потому, что оно настоящее, и все знают, что творится.

      "Однако, - рассуждал Чарм Чардамович, - так рассуждать могут, пожалуй, что именно пни, причём любые, а для людей ищущих, творческих, обладающих стремительным умом и огромным арсеналом подручных средств: от ЛСД до "экстези", от эфира до простой табачной сигареты - для таких ничего невозможного нет.

      Поэтому Чарм Чардамович для начала стал собираться в экспедицию во времени. Поскольку экспедиция должна была проходить по настоящему времени, особых сборов не потребовалось. Х... взял кошелёк, обулся и прогулялся до ближайшего медицинского учреждения, где в обмен на обещание успокоиться и не громить хрупкое оборудование получил 10 литровую ёмкость чистого спирта - даже кошелёк не пригодился.

      И вот наш герой, обнимая свою прозрачную добычу обеими руками, шёл по хрустящему, словно капуста, снежку в своих валенках на босу ногу и радовался жизни. На жидкости в стеклянном пузыре стала появляться корочка - нет, не льда, а как раз замёрзшего спирта. "Что-то прохладно, - подумал Х..., - градусов 60-70 будет".

      Глаза немногочисленных встречных весело искрились и переливались всеми цветами радуги в лучах маленького, но такого напористого солнышка. Глаза немногочисленных встречных ничего не видели. Искриться и переливаться - это всё что они теперь могли делать. Пятеро скончались от переохлаждения, трое от сердечных приступов, вызванных внезапным перепадом давления с низкого на высокое. "Антициклон", - подумал Чарм Чардамович - в этом он разбирался.

      Пахло ландышами. И точно, после медицинского учреждения Х... собирался в ближайший лесок - за цветами. Его ещё немного смущал туман - он боялся в тумане заблудиться. Однако погода, изменилась уж больно резко. "За цветами не пойду", - решил Чарм Чардамович и прилёг, удобно положив голову на чьё-то, кстати, оказавшееся рядом колено в металлическом щитке с зазубринами от копий и стрел.

      Стало тепло. Разморенный Чарм Чардамович решил, не терять времени даром и заняться филологическими исследованиями, чтобы подготовить научную базу для предсказания настоящего.

      Всё оказалось как нельзя просто. Быстро смекнул Х... своим стремительным умом, что настоящее происходит от слова "настойка".

      Спирт у него имелся, другие ингредиенты тоже. Уже через несколько секунд исходная жидкость, разделённая на несколько частей, была заправлена коноплёй, маком, листьями коки, готовым героином, клофелином и другими добавками.

      Перед началом экспериментов Чарм Чардамович, будучи почётным заочным учеником Д. И. Менделеева, развёл исходную жидкость до 40-градусной крепости, как учил его великий заочный учитель и три раза проговорив над всем разведённым и заправленным великолепием: "Столовое вино № 21" (этому его никто не учил, но все маги что-то бормочут при опытах), закупорил бутылки, отхлебнув, впрочем, из некоторых изрядно.

      Термостаты и автоклавы помогли Чарму Чардамовичу сократить процесс. Не успел ещё наступить похмельный синдром от дегустации - настойки были готовы.

      Чарм Чардамович, подпоясавшись фиолетовым кушаком и зажегши розовую свечку, торжественно приступил к предсказанию. Очень быстро - после 7-го стакана - выяснилось, что русская водка (именно это означала загадочная формула, которую шептал Чарм Чардамович, разводя и смешивая) открытая великим русским химиком Д. И. Менделеевым во всей своей 40 градусной красе - такая удивительная штука, что забивает действие всех других составляющих и потому предсказание настоящего вылилось, а точнее влилось, короче говоря, плавно перетекло в глубокий спокойный сон без медитаций, галлюцинаций и выпадений в транс и осадок.

     

      Обстановка накаляется.

      Снилось Чарму Чардамовичу что один он в безбрежной, жёлто - волнообразной пустыне, и нет вокруг никого и ничего кроме сухо шуршащего о его валенки на босу ногу (единственную обувь знаменитого предсказателя) тонкого и колючего песка.

      И песок зыбуч. Он облепляет, волнуясь и трепеща, ноги Чарма Чардамовича, коленки, защищенные металлическими и иссечёнными копьями и стрелами наколенниками, потом облепляет бёдра и добирается уже до самого паха.

      И тут Чарм Чардамович понимает, что он не что иное, как градусник - обыкновенный длинный градусник, наполненный коричневатым, специально подкрашенным для лучшей видимости, спиртом. Он воткнут в песок для измерения температуры пустыни. Воткнут и исправно занят своим делом -измеряет температуру.

      Вот его спиртовой столбик, стоявший, что естественно, на 40 градусах поднимается всё выше - к 50, потом к 60, потом к 80 и медленно начинает ползти за отметку 90?.

      "Позвольте, - думает Х..., - это же не Фаренгейт, это же Цельсий. Что-то здесь не так. Вода закипает при такой температуре (95, 96 - ползёт столбик). Спирт закипает при гораздо меньшей температуре (97,98 - ползёт столбик) - при градусах 70-ти. Я же спиртовой термометр! Что же всё это значит? И тут столбик замирает - аккурат на полдороги от 98 до 99".

      "Понял! - хлопает себя по бокам Чарм Чардамович и чуть не разбивает стеклянный корпус, - Понял! Просто надо было напрячь немного память!"

      Чарм Чардамович потому так возликовал и развеселился, что вспомнил и сумел истолковать значение чисел.

     

      Страна № 99.

      Дело в том, что некоторое время тому назад его по ошибке объявили нежелательной персоной в 98 странах из 60 ему известных. В том смысле, что Х... был отнюдь не географом и знал о наличии в мире всего лишь 60 примерно стран, и то 55 смутно, а объявили его non grata в 98 странах.

      По этой забавной причине сидел Чарм Чардамович в какой-то 99-той - совсем почти ему незнакомой стране, притворялся Миклухой Маклаем и учил аборигенов употреблять клей посредством клизмы.

      Заботы эти были необременительны, и Чарм Чардамович много предавался во время своих медитаций философским рассуждениям о смысле всего сущего, а также о влиянии литературы на бытие и основополагающих категорий и ориентиров бытия на литературу.

      Чарм Чардамович потому так налегал на литературу, что, будучи существом во многом литературным - из литературы произошедшим и на неё же влияющим, лучше многих и лучше многого представлял, благодаря многочисленным медитациям и предсказаниям и судьбы отдельно взятых писателей, и путь всей словесности в целом.

      К тому ж, аборигены, приобщившись к клею и клизмам пачками, толпами вернее, ударились в полиритмическую психоделику, исполняя на своих барабанах, тамтамах, бонгах и колотушках (кроме ударных та страна не признавала никаких инструментов музыки) довольно прихотливые вещицы, требующие адекватных по сложности и уровню текстов. Это, собственно, послужило толчком к бурному развитию литературы.

      Чарм Чардамович, конечно не мог не воспользоваться и мигом открыл студию литературной учёбы, куда брал самых продвинутых местных. Студию энергетическо-пантомимического направления, так как ни он не понимал ни единого слова из наречия аборигенов, ни они не улавливали ничего знакомого в тех 12 языках, представляющих практически все сколько-нибудь значимые языковые группы, на которых Х... пытался с ними общаться.

      Все перечисленные обстоятельства, наложенные на атмосферу членовредительства, каннибализма и кровной мести, и привели Чарма Чардамовича к его гениальной литературно-мортальной, как он её назвал теории. Чарм Чардамович открыл, что каждый писатель, считающий себя видным, просто обязан стремиться к смерти и это легко объяснимо, поскольку полная ценность любого автора определяется только после прекращения его функционирования полностью. Никакой живой классик не сравнится по степени известности и по силе влияния на соотечественников с классиком мёртвым. Подчас только пинки, плевки, насмешки и презрение; нужда голод и студёный студень всеобщего непонимания окружают функционирующего автора, но чуть он умри - слава его начинает распространяться по миру. Потому нет ничего удивительного в том, что общество, пусть бессознательно, но всячески старается сжить своих гениев со свету, изобретая для того миллионы самых изощрённых способов и пыток: от простого невнимания для самых ранимых, до вызова на дуэль и отправления на гиблую каторгу для самых строптивых и смелых.

      Что греха таить, писатели и сами часто лезут на рожон - то в окно выпадут, то застрелятся, то вообще, харакири себе на животе нарисуют. А потому, чтобы не терзать себя и мир моральными угрызениями, лучше писателям принять закон, по которому им необходимо стремиться к смерти, что позволит и им, и окружающим спокойно делать всё тоже, что раньше, но уже с хорошей законодательной базой.

      Открыв закон и находясь в условиях располагающих к практицизму, Х... буквально сразу же за законом открыл охоту на местных, с его же помощью расплодившихся писателей, чем, было, всех обрадовал. В стране случились продовольственные проблемы. Их-то поначалу, ко всеобщему ликованию, Х... разрешил, посредством скармливания населению творческих работников. Но вскоре, из-за большой моды на писательство идеи Х... вызвали демографический кризис. Литературную убыль населения не покрывала даже гиперсексуальность отстранённых от культуры бездарей.

      Чарма Чардамовича выдворили из той 99-ой страны. К счастью, недоразумение с предыдущими 98-ю странами к тому времени разрешилось, и ему было куда податься.

     

      9-ый вал.

      И вот, празднуя прощание с 99-ой страной и встречу с 98-ой, Чарм Чардамович с уже немногочисленными оставшимися в живых последователями 99-го подданства и с ещё немногочисленными своими друзьями 98-го подданства болтался в коричневых волнах океана на скромном (чтобы не сказать утлом) потрескавшемся кое-где судёнышке.

      "Я моряк! - пел Чарм Чардамович, - Я моряк", - и понимал, что чего-то в его фразе не хватает.

      Проглотил ещё горсточку димедролинок.

      "Я моряк... я моряк... Нет, совсем не снотворное".

      Полез в другой карман. Сунул в рот ещё горсть - теперь уже кодеиненок..

      "Я моряк... Я моряк..."

      На дощатой стене сарая, гордо называвшегося рубкой, появилось изображение удивительно изящной и стройной девушки. Девушка была нарисована со спины и облачена в чёрную юбку и белую блузку с большим воротником в полоску.

      "Сейчас сообразим, - начал соображать Х... - Изображение повёрнуто спиной к зрителю, значит, его нельзя относить к ранним периодам истории человечества. Людей со спины, если я не ошибаюсь, начали рисовать веке в 3-м что ли до нашей эры. Значит изображение гораздо младше этого судна. Далее. По степени реалистичности, некоторым особенностям линий и цветовой гамме, нам вообще лучше бы отнести эту работу ... ну, я думаю, к нынешнему столетию, - тут Х... поймал себя на том, что плохо представляет, в каком столетии сейчас расположился, но виду не подал и продолжил, - годам этак к 15-м - 30-м..."

      Довольно долго продолжался анализ, изрядное количество интересных и неповторимых мыслей и идей искусствоведческого, общекультурного и узко медицинского (об особенностях строения голеностопа египетских женщин, населявших некоторые окраинные области в период 3-го царства, обусловленных типом распространённой там обуви, составом почв и характером обрядовых плясок) направления высказал тогда Чарм Чардамович и в результате пришёл к удивительному выводу.

      "Эврика! - крикнул он, весь мокрый от обдавшего его 7-го вала и пропел результат, -

      Ты морячка, я моряк!

      Изумительно! Наконец-то я понял, чего не хватало. Именно "ты морячки" и не хватало".

      Захваченный и обрадованный, Чарм Чардамович стал лихорадочно подбирать название психостимулятора, подходящего для рифмы или, хотя бы психического отклонения подходящего - для продолжения песни:

      "Ты чудачка, я маньяк. Так-так, а поострее?

      Белая горячка - мак. Нет. Размер не тот..."

      Изображение пошевелилось.

      "Качка, - подумал Х..., - в рифму, но не то. Однако, интересно, это действительно качка или оно (она) действительно пошевелилось - лась?"

      8-ой вал обдал его коричневой противно-тёплой водой.

      "Ба! Да у нас шторм. Это ж уже 8-ой, кажется, вал. На 9-ый вал должно что-то случиться, помнится. Но вот что?"

      9-ый вал разнес посудину в щепки.

      "Вспомнил! - кричал про себя, кувыркаясь среди брызг, досок и мешков контрабанды, Чарм Чардамович, - на 9-ый вал корабль тонет! Смотри-ка - верно".

      Сквозь пелену воды ему показалось, что девушка - изображение повернулась к бывшей рубке задом, к нему передом, и махнула косой. Лезвие косы было жёлто-волнистым - как море, а ручка тускло поблескивала свинцом.

      Лица девушки Х... не разглядел. Лицо было скрыто покрывалом. За верность своих наблюдений он, однако, не мог поручиться - в глаза всё время лез песок мелкий и острый...

     

      ***

      ...Песок был зыбуч (Х... всё-таки открыл глаза). Засосало его почти по пояс. Рядом закипала в бутылке коричневатая жидкость - судя по пробке, спиртовая настойка индийской конопли.

      Он, обжигая горло, подкрепил из бутылочки свои силы и вырвался из зыби, и побежал, покатился скорее, без конца спотыкаясь об свои же валенки на босу ногу, за стройной девушкой в чёрной юбке и матроске.

      "Если я ещё жив, - мечтал Х..., - мне бы только одним глазком взглянуть. Они-то "смерти смотрели в лицо", а я-то тоже хочу, одним, правда, глазочком. Интересно получается. Вроде и не писатель я, а всего лишь личность литературная, однако, мой закон о литературно-мортальной зависимости удивительно действует. Стремлюсь к смерти как миленький. Ведь я отгадал, смерть это баба, смерть. А впрочем, может я и писатель, - продолжал мечтать Х..., - чёрт его знает этого автора этих строк, что он там себе на уме. Всё ж таки я Александр Сергеевич от части, а от другой части Хармс. Ну и много ещё частей не столь заметных (во мне, естественно, а не вообще). Он ведь, собака (автор этих строк), так и не ответил на прямой вопрос, который мог предположительно возникнуть у возможных читателей, что всё это означает, эта чехарда с именами, так и ушёл от ответа. Всё для интриги своей дурацкой. Интересно, как он теперь всё это накрученное и заваренное в сюжете непотребство распутывать и расхлёбывать будет. Куда он теперь сунется. Фантазия возьмёт и истощится. Повторы пойдут. А и уже - сколько раз он тут "Жил-был Чарм Чардамович Хармс" повторил? Вот, кстати, и ещё раз повторил. Ха-а, - радовался своей маленькой каверзе Х.... - повторы пойдут, объектный мир ограничен. Опыт ограничен - его личный".

      - Ну куда ты денешься, - обратился напрямую Х... к автору этих строк, - как ты будешь выпутываться из навороченного здесь сюжета.

      Автор этих строк опять, как и в начале текста принял вызов. Не потому, что считал необходимым отвечать на все выпады этого замученного и явно выдыхающегося уже персонажа, а потому лишь, что полторы - две страницы назад сам придумал этот диалог и сам же счёл возможным вставить его в массив текста.

      - Это мне надо говорить: "Ха", - ответил Чарму Чардамовичу автор этих строк.

      - Это я, силой своей фантазии вдохнувший в тебя - с самого начала практически безнадёжного героя - столько жизней и возможностей, должен смеяться. Во-первых, от радости творчества, во-вторых, от предвкушения ещё неведомой тебе развязки. А она, эта развязка, возможно, окажется чреватой для тебя, ибо любому другому, не такому преданному своим персонажам автору строк ты мог давно надоесть, и он не стал бы воскрешать тебя ни после дуэли с Дантесом, ни после МАКАКИ (здесь, конечно, Х... пробрюзжал: "Не называйте меня Венечкой"), ни после других эпизодов.

      Тебе несказанно повезло, - продолжил автор этих строк, - что я автор именно этих строк. Но чтобы держать тебя в форме, не скажу сейчас, чем кончится твоё приключение. Возможно, ты получишь то, к чему, как тебе кажется, ты сейчас стремишься. Возможно, встретишься вон с той, уходящей от тебя девкой, возможно даже, что ты угадал, и она действительно смерть. Всё возможно. Я сейчас хорошенько подумаю и решу, какую из возможностей реализовать, а пока напомню тебе, что жалки твои ссылки на ограниченность объектного мира. Да, именно так я и говорил многим, возводя демагогические, псевдологические цепочки для оправдания своих шалостей и дурачеств. "Число объектов и явлений ограничено", - говорил я. "Опыт, любой частный опыт не допускает адекватного восприятия иного опыта", - тоже говорил я. Но молчал я о том, что ограниченные по числу явления и объекты соединяются в безграничное число комбинаций, которые залог неповторимости сюжетов и способов их изложения. Молчал я, что принципы саморазвития разума и души - есть наивернейший залог восприятия любого труда и творчества, включая литературу. И говорить потому можно лишь о не полной адекватности. Однако она есть. Есть всегда. И именно неполнота понимания позволяет и во второй, и в третий раз испытывать радость сотворчества и познания, именно это и есть та притягательная сила, которая влечёт людей к тексту, заставляет читать и перечитывать, и всякий раз открывать что-то новое. И не только в произведении, но и в себе. Никто не понят до конца, но чем глубже, чем многоплановей - тем больше ценности, тем важнее, тем лучше.

      Так что, миленький, нет причин волноваться тебе за мою фантазию и за излишнюю запутанность сюжета, а достаточно знать одно: раз так сделано, значит так надо и, значит, мне так нравится.

      Я сказал! - сказал автор этих строк и с досадой вдруг понял, что объюлил его Александр Сергеевич. Пока он разглагольствовал на всякие разные пафосные темы, неисправимый Александр Сергеевич завалился в невесть откуда взявшийся (при вертикальном-то солнце) тенёк от невесть откуда взявшегося же (вокруг ни хворостинки) плетня. Завалился и принялся за старое - сочинил по поводу уходящей вдаль девушки стишок.

     

      - Я помню чудное мгновенье

      Явилась ты как приведенье

      И притаилась за плетнём.

      А я был пьян, и годы плыли,

      И я валялся, полон пыли

      И ночью, помнится, и днём.

      И вот однажды в бунт мятежный

      Ко мне ты обратилась нежно:

      "Не приведенье я, о нет"!

      И я очнулся от запоя,

      И разум свой лишил покоя,

      И сочинил тебе сонет.

     

      - Ну как? - подмигнув лукаво справился лежебока у автора этих строк.

     

      - Но тот порыв любви слепой

      Опять же оборвал запой, -

     

      добавил автор этих строк две строчки до сонета и проворчал:

      - А ещё меня в повторах обвинял. Нечто подобное я уже слышал - сам повторяешься. Вспомни поединок с Дантом. Слишком много "и", тема до конца не раскрыта и так далее, и тому подобное. Не рассчитывай, однако, что я пущусь в подробный разбор и второй раз подловлюсь на одну, в принципе, уловку и дам тебе ещё стишок накрапать. Ты же чувствуешь, что формат не тот. Наоборот, сам тебя подловлю - назвался груздём - полезай, так сказать в гроб, ха-ха. Сочинил стишок, значит писатель. Иди теперь и исполняй свою литературно-мортальную теорию. Стремись к смерти. Да и девка, смотри, сейчас скроется за горизонтом.

     

      ... мы не Пикассо...

      острый тонкий песок содрал кожу на лбу, на щеке. Непрестанно спотыкаясь своими валенками на босу ногу о жёлтые волны, преследовал Х... уходящую вдаль и всё более похожую на мираж стройную девушку. Подобен бесконечному падению был этот путь. Практически ни одной жёлтой волны не пропустили его дурацкие валенки. "Жаль, что именно валенки на босу ногу оказались моей единственной обувью. Жаль, что не удалось взять собой плетень. Солнце жжёт вертикально", - думал Чарм Чардамович.

      "Однако жаль ли мне, что я встречу смерть? - задавался вопросом Чарм Чардамович, - и надо ли стремиться к ней, если уж так неожиданно подтвердилась моя причастность к созданию литературы? Умру - прославлюсь. Прославлюсь - издадут ПСС. Чёрт, опять забыл, что такое ПСС. Где-то я это уже забывал... Точно! В милиции. Они ещё говорили что убьют. Хотя нет. Там я просто не знал, что такое ПСС, а здесь вообще забыл".

      Вынув лицо из очередной жёлтой волны, Х... посмотрел на девушку.

      "Интересно, двоится в глазах:

      - от жары,

      - от алкоголя,

      - от усталости,

      - я сплю,

      - комплекс перечисленного

      или их двое?

      Девушек оказалось двое. Они остановились на краю пустыни и Х... практически без труда подполз к ним на расстояние, исключающее ошибку. Разбив опустевшую бутылку об металлический наколенник (скрепя сердце разбив - 20 копеек в старых ценах) он кидался в них стёклышками. Девушки ойкали. Одна была по-прежнему с косой и вся в голубом и сама с голубоватым отливом кожи.

      Другая была вся в розовом, с румяным яблоком в руке. У яблока был ещё зелёный листочек. И сама розово-румяная. Пропорции как-то изящно искажены. Даже не пропорции, а линии изысканно, изящно искажены. Впрочем, пропорции тоже - очень искусно.

      - Скажите, ваши одеяния из холста? - поинтересовался Х...

      - Да! - кивнули в унисон девушки.

      - А тогда я знаю, кто вы! Вы голубой и розовый периоды Пикассо!

      - Нет! - властно прошептали и прозвенели девушки, - мы не Пикассо. Мы сам знаешь кто! Выбирай. Это твой последний...

      - Ха! - закричал Х..., и, кажется, начал что-то понимать.

      Он поднялся во весь рост, скинул заскорузлые, так и не отшлифованные песком наколенники, скинул валенки с босых ног и торжественно, набрав в грудь побольше пропитанного его же винными парами горячего воздуха, произнёс с лёгким головокружением.

      - Вы знаете, милые. А плевать я хотел на свою кавардачную, придурошную, неимоверно чудную, суетную и бестолково капризную жизнь!

      И плевать я хотел на свою непонятную, невероятную, придурошную и неимоверно чудную смерть!

      Плевать, конечно, в фигуральном смысле. Знать ничего не хочу. Отстаньте!

      Сказал всё это Чарм Чардамович и, хотя, обещал плевать на девушек в фигурально смысле, из-за состояния эйфорического аффекта плюнул в буквальном.

      От его удивительной по химическому составу слюны девушки сначала упали в обморок, затем подверглись мощнейшим по силе конвульсиям и коррозии, и, в конце концов, обе в один миг умерли от кайфа и испарились. Больно уж слюна у Чарма Чардамовича была насыщена будущим и настоящим.

      А вслед за девушками испарилась и вся окружающая Х... реальность. Всё исчезло, включая верх, низ, бок, зад и перед - все шесть индийских сторон света. И болтался Х... в некоей гнедой чавкающей бездне и думал: "Очевидно, смерть оказалась сильнее пофигизма. Кажется, я таки умер. Но где я умер? Забавно, умерев, болтать самому с собой и болтаться где-то...

      Потом и это исчезло.

     

      А потом он очнулся.

      А потом он очнулся. Перед ним, над ним, точнее, стояли два бородатых мужика в фуражках и фартуках. Мужики очень по-доброму улыбались.

     - Вы ангелы? - стал догадываться Чарм Чардамович.

     - Нет, - ответили мужики, - на данном этапе, формально мы дворники. Что, тяжело в похмелье?

      И, не дожидаясь ответа, зачем-то добавили:

     - Зато легко в бою.

      Х... крепко обнимал пустую 10-литровую ёмкость. Таял снежок. Металлическим наколенником оказался кусок водопроводной трубы. Кошелька не было.

     - Ты молодец, - сказал один из мужиков, - что догадался тяпнуть. А то бы закочурился.

     - Окочурился, - поправил другой.

     - Ну да, согласился первый.

     - Неужели все 10 литров? - удивился Х...

     - Не-е. Только полтора. Ещё 3 - мужики проходили, похмелились. Остальное перелили мы - отнесли.

     - Давно я так? Кошелёк вот пропал.

     - Да. Кошельку твоему ноги приделали. У тебя, наверное, в голове гнедой чавкающий провал? Обычно так бывает. Они, понимаешь, в этом медучреждении в спирт какую-то фигню кладут, типа "Пурген" что ли - мы ещё анализы не закончили. От этой херни...

     - Фигни, - поправил второй.

     - Ну да, фигни этой, если ты кроме спирта еще чем-нибудь закидывался, странные вещи происходят. Поэтому, спирт ихний лучше ни с чем не мешать. Даже, желательно водой не запивать. В воде потому что тоже какая-то фигня подмешана.

     - В воде как раз херня подмешана, - уточнил 2-ой.

     - Ну да.

     - А что происходит от смешения? - поинтересовался Х...

     - Бред, галлюцинации на основе личного опыта с переходом в кошмар.

     - Мортальный кошмар на основе всё того же опыта.

     - А-а-а-а! Выходит, все, что со мной, было, произошло не от действия тех многочисленных препаратов, которые я употреблял в своём видении, а всего лишь от почти обычной водки с примесью каких-то там непонятных фигней? Удивительно, господа! Признаться, весь этот эксперимент с алкоголем оттого, что вся кожа у меня уже - показал руки - больше похожа на решето. Не поверите, шприцы в вену стали проваливаться. Три раза уже. Один так и не нашёл.

     - Поверим, поверим. Достали мы твой шприц.

     - Удивительно! Он же между косточек застрял.

     - А мы тебя щас будили, трясли, он и ослобонился.

     - Спасибо вам, господа ... гм... гм...

     

      КАПУТ.

     - Лично меня зовут, - Х... представился и объяснил, что он великий маг и волшебник.

     - А мы ныне формальные дворники, а на деле Колбов и Полбов, - сообщили мужики.

      Колбов - с острой бородкой - оказался профессором химии и теоретиком. Полбов - с бородой-лопатой - оказался профессором химии и экспериментатором-практиком. Друзья прекрасно дополняли друг друга. Сферой их научных инте