Отношение к употреблению незаконных наркотиков, выраженное в этой книге, постепенно формировалось в течение более чем двадати лет работы с потребителями наркотиков. Сначала меня, как и большинство других людей, занимала лишь проблема злоупотребления наркотиками, то есть потеря контроля над употребляемым наркотиком или наркотиками. Лишь после долгого периода клинических исследований, изучения истории проблемы и глубоких размышлений, я осознал, что чтобы понять, как и почему тот или иной потребитель теряет контроль, необходимо предварительно разобраться в крайне важном вопросе - каким образом и почему многим потребителям удается установить контроль над употреблением и подерживать его в дальнейшем.

     Мысли, вылившиеся в написание этой книги, начали посещать меня в 1962 г. В то время я уже десять лет занимался преподаванием медицинской психологии врачам из различных областей в Больнице Бет-Израэл в Бостоне; раз в неделю мы с ними посещали больных в клиниках и на дому. Наблюдая за работой своих учеников, я был весьма озадачен резким нежеланием этих в целом весьма здравомыслящих врачей назначать своим пациентам опиаты в качестве обезболивающего. При этом они были на удивление последовательны в этой нерешительности, основанной на страхе, что пациенты привыкнут к препарату, не решаясь применять опиаты даже в тех случаях, когда дело касалось умирающих пациентов. Так, совместно с доктором Дэвидом Ч. Льюисом, впоследствии старшего ординатора Бет-Израэл, я занялся изучением этого феномена. Вместе мы проанализировали доступные клинические факты, обратились к истории употребления наркотиков, и перед нами началп вырисовываться картина, мало напоминавшая то, чему нас учили в школе медицины.

     Не найдя существенных оснований для крайней обеспоенности наших врачей проблемой ятрогенной зависимости, мы решили искать объяснений в истории употребления наркотиков. Здесь-то мы и обнаружили причины страха перед опиатами. Целый ряд традиционных, культурных и социальных установок, связанных с употреблением опиатов, очевидно, прочно укоренился в умах наших врачей, стал управлять их мыслями и делами и сеять среди них страхи, не позволявшие им в некоторых ситуациях облегчать страдания пациентов. Более того, эти убеждения влияли не только на готовность или нежелание врачей прописывать опиатные препараты, но и на то, какое воздействие оказывали эти препараты на потребителей. Так, я впервые столкнулся со способностью "социального окружения" (как мы называем данное явление в этой книге), модифицировать поведение и управлять реакциями потребителей наркотиков.

     Я не собирался продолжать заниматься изучением наркотиков после окончания нашего иследовани в Бет-Израэл, нослучилось так, что две публикации, посвященные нашей работе (Zinberg & Lewis 1964; Lewis & Zinberg 1964), вышли в свет именно в тот момент, когда интерес к употреблению наркотиков достиг своего апогея. Многие врачи, теряясь при столкновении с новомодным обычаем "совершать трипы" или "открывать сознание", о которых сообщали им пациенты (или родители пациентов), искали психиатра, который был бы хорошо знаком с наркотиками. Некоторые из них отправляли своих пациентов ко мне, даже в тех случаях, когда речь шла не об опиатах, а о марихуане или психоделиках.

     По мере того, как рос мой опыт работы в больнице с потребителями наркотиков, я все больше утверждался во мнении, что традиционное отношение к марихуане отражает действительность даже в меньшей степени, чем принятый подход к употреблению опиатов. Все чаще я убеждался, что репутация марихуаны как наркотика, ведущего к распаду личности и нарушающего различные процессы организма, построена на заблуждениях и недопонимании. Сейчас, когда известно, что 57 миллионов американцев в своей жизни пробовали марихуану (Miller & Associates 1983), тот факт, что менее двух десятилетий назад даже самые хорошо осведосленные граждане считали, что употребление марихуаны неизбежно ведет у превращению мозна в желе, выглядит довольно нелепо.

     Некоторые из моих публичных выступлений, посвященных этой теме, были подготовлены при сотрудничестве моего бесценного друга и коллени, доктора Эндрю Т. Вайля. К концу 1967 г., будучи студентом четвертого курса школы медицины в Гарварде, он решил, что для того чтобы наши утверждения воспринимались как достойные доверия, мы должны располагать данными экспериментов. Вайль предложил провести эксперимент с марихуаной, который строго следовал бы научной методологии, и в котором ни исследователь, ни участник не знали бы, было ли примененное вещество наркотиком или только успокоительным средством. Но прежде нам предстояло выяснить, возможно ли преодолеть все юридические прпятствия, чтобы получить разрешение на использование ее в эксперименте на людях.

     Эти две цели настолько захватили наши мысли, что вопрос, каким образом потребителю удается установить контроль над употреблением, казался нам безумно далеким. В это время сама мысль о том, чтобы давать марихуану людям, тем более неопытным участникам исследования, выглядела весьма вызывающей, и наши опасения, что данный эксперимент будет сочтен слишком дерзким, оказались вполне обоснованными. Чтобы получить разрешение от Бюро по наркотикам и опасным препаратам (BNDD), Администрации по продуктам питания и наркотикам (FDA) и Национального института душевного здоровья (NIMH), каждый их которых претендовал на то, что данная тема находится именно в его компетенции, нам понадобились поистине Геракловы усилия. У Вайля, который сделал этот эксперимент своим выпускным проектом, было больше времени,чем у меня, поэтому на его долю выпало составлять мириады писем в ответ на ежеминутные расспросы этих ведомств. Ему же пришлось совершить несколько поездок в Вашингтон. Однако оба мы сделали бессчетное множество телефонных звонков, пытаясь как-то распутать отношения (глядя на которые сложно было не вспомнить "Уловку-22") между тремя ведомствами, каждое из которых претендовало на первенство, пока наконец мы не получили разрешение.

     Власти поставили условием, что всем участникам должна предоставляться машина для поездок на эксперименты и потом домой; что участники должны пообешать не иметь дела с электрическим оборудованием в течение двадцати четырех часов после приема марихуаны; и что участники подпишут специальную форму о том, что они дают осознанное согласие на участие в эксперименте и не будут возбуждать иск против организации, ответственной за эксперимент, если приобретут зависимость.

     Но и эти весьма строгие требования не удовлетворяли Гарвардский Университет. Исполнительный Комитет школы медицины, последовав совету своего юрисконсульта, не выдвл мне своего разрешения на проведение эксперимента. Как объяснил мне сам юрисконсульт в беседе по телефону: "Я внимательно просмотрел вашу заяку и не нашел в вашем проекте ничего противозаконного. Однако, руководствуясь своей совестью, я решил, что должен порекомендовать Гарварду не допускать, чтобы вы давали этот опасный наркотик людям".

     Доктор Роберт Эберт, декан Гарвардской медицинской школы, был неуверен в правильности этого решения. Поэтому когда доктор Питер Нэпп, директор отдела психиатрических исследований в школе медины при Бостонском университете, благородно и отважно добился для нас разрешения работать в стенах его учреждения, доктор Эберт прислал нам в помощь юрисконсульта, работа которого оплачиваласб на средства Гарварда. Юрисконсульт должен был решать любые проблемы, связанные с удовлетворением требований привительственных ведомств или с заключением договоров о добровольном согласии на участие в эксперименте.

     Эксперименты, которыми мы занимались в тесение всего следующего года (1968), прошли гладко и без происшествий, что в большой степени является заслугой доктора Наппа, помогпашего нам мудрыми советами, и его талантливой лаборантки, Джудит Нельсен. Никто из участников, ни опытные потребители, ни люди, ранее не пробовавшие марихуану, никак не пострадали от наших экспериментов, нам же удалось получить новую информацию о влиянии острой интоксикации марихуаной на разные физиологические и психологические функции организма. Однако и тогда, и сейчас я чувствовал, что главное достижение этих первых контролируемых экспериментов по предоставлению незаконного наркотика, пользующегося крайне плохой репутацией, заключалось в том, что нам удалось доказать, что подобные проекты могут проводиться без опасности для чьего-либо благополучия (Weil, Zinberg & Nelsen 1968).

     На следующий год (1968-69) я был приглашен на лекцию по социальной психологии в Лондонскую Школу экономики, в то же время я получил грант Гуггенгейма для изучение Британской системы поддержки героином (Zinberg & Robertson 1972). Мне повезло побывать в Англии в июле 1968 г., как раз в то время, когда британцы начинали посылать героинзависимых в специально отведенные клиники - раньше они разрешали частным врачам прописывать пациентам героин - перемена, которая весьма сильно облегчила мое исследование. Я обнаружил, что в Великобритании существует два типа потребителей наркотиков, каждый из которых существенно отличается от среднего американского потребителя: одни вели себя вполне адекватно, могли добиться успеха в разных областях, другие же были даже в худщем состоянии, чем американские джанки. Но несмотря на то, что такие потребители не могли контролировали употребление наркотиков и причиняли своему здоровью большой вред, они, как и американские алкоголики, не являлись причиной социального неспокойствия, преступности или общественной истерии.

     Постепенно я начал понимать, что причиной различий между британскими и американскими потребителями, является разница в их социальном окружениями - то есть, в социальном и юридическом отношении к героину в двух этих странах. В Англии, где употребление героина не было незаконным и наркозависимые имели возможность вполне легально удовлетворить свои потребности, они не подвергались преследованиям по закону и далеко не всегда рассматривались обществом как люди с определенными отклонениями. Британские потребители имели свободный выбор: они могли принять употребление наркотиков как лишь одну из граней своей жизни и продолжать заниматься своей повседневной деятельностью, или же они могли считать себя неполноценными людьми и вести деструктивный образ жизни джанки. Так за год, проведенный в Англии, я пришел к тем же выводам, что и несколько лет назад в больнице Бет-Израэл: социальное окружение, культурная и социальная ситуация способны сузественно влиять на модель употребления и воздействие наркотиков. Я все больше убеждался, что чтобы по-настоящему понять наркотический опыт, я должен прнимать во внимание не только факмакологические свойства наркотика и особенности личности потребителя (установку), но также и физическое и социальное окружение, в котором происходило употребление.

     Ко времени возвращения в США в 1969 г. я уже знал, что социальная атмосфера в стране, окружающая употребление психоделиков, и особенно ЛСД, изменилась - общественная реакция на "наркореволюцию" перешла от истерической боязни психоделикоа к ужасу перед "героиновой эпидемией" (Zinberg & Robertson 1972). В 1971 г., когда такие настроения укрепились, подогреваемые постоянными сообщениями о поразительно широком употреблении героина в американских войсках во Вьетнаме, Фонд Форда и Министерство обороны организовали для меня поездку во Вьетнам в качестве консультанта. Для американских военнослужаших Вьетнам был чужой и страшной сраной. Ненавидя вьетнамцев и испытывая на себе их ненависть, американские солжаты готовы были любыми средствами убежать от оурцжающей их действительности, в том числе и с помощью наркотиков (Zinberg 1972).

     Поскольку моя уверенность в том, что именно социальное окружение (Вьетнам для военнослужаших) было фактором, толкающим людей к употреблению наркотиков или к лихорадочному поиску какого-либо иного способа отвлечься от реальности, росла, я решил посоветовать армейским властям извлечь потребителей наркотиков из их социального окружения, то есть из Вьетнама. Однако этот совет был отвергнут. По словам генерала Фредерика Вейганда, если военнослужащие узнают, что героин может помочь им покинуть Вьетнам, люди, не употребляющие наркотики исчезнут, а значит исчезнет и сама армия. Генерал не понимал, что достать героин во Вьетнаме было настолько легко, что любой, кто хотел употреблять его, уже занимался этим. Кроме того, он совершенно не разделял моего убеждения, что интерес солдат к героину, объясняется плохим социальным окружением (разрушительной атмосферой войны и низким качествос реабилитационных центров), в котором никак не могли развиться осуществимые на практике социальные санкции и ритуалы, способствующие контролю над употреблением. В то время моя теория о способах развития социального контроля, еще не была достаточно четко сформулирована, чтобы к ней прислушивались. В связи с этим, руководители армии не стали обращать внимания на мой совет, который, как показало время, в целом, имел довольно большую практическую ценность.

     Разумеется, военнослужащие, которые употребляли наркотики в концу концов отправлялись домой, и, как показали крупные и всеобъемлющие исследования Ли Н. Робинс (Robins 1973, 1974; Robins, Davis & Goodwin 1974; Robins, Helzer & Davis, 1975; Robins et al. 1979), а также мои собственные, довольно скромные, изыскания по этой теме, как только потребители были извлечены из "нездоровой" атмосферы (плохого социального окружения), "заражаемость" (употребление героина) практически прекратилась. Около 88% мужчин, приобретших зависимость во Вьетнаме, после возвращения в США не вернулись к употреблению наркотиков.

     В 1972 г., снова вернувшись в Америку, я попытался плотнее заняться вопросом употребления наркотиков. Я уже не первый год слышал о том, что в старые времена встречались так называемые "рыцари уикэндов" (то есть, люди, которые употребляют героин по уик-эндам по торжественным случаям), а исследование, которое я провел совместно с Льюисом в 1962 г. подтвердило нашу гипотезу о существовании огромного числа различных моделей употребления героина. Массовый эксперимент с психоделиками в 1965 г. и, позже, поожение с наркотиками во Вьетнаме служили ярким доказательством силы социального окружения, что заставило меня задуматься, нельзя ли применить эту силу во благо, чтобы она способствовала контролю над употреблением интоксиантов, и в том числе героина. Читая литературу, посвященную алкоголю, я узнал, что история употребления спиртного чрезвычайно сложна, и у меня появились некоторые новые идеи о том, как следует подходить к изучению наркотиков. В то же время мне выпала возможность поддержать новое исследование по употреблению опиатов. Как консультант заново сформированного Совета по злоупотреблению наркотиками (DAC), я одобрил выделение небольшого гранта Дугласу Н. Пауэллу, который намеревался заняться выявлением так называемых "чипперов" (потребителей, употребляющих наркотики от случая к случаю) с большим стажем. Поместив объявления в контр-культурные газеты, он нашел группу потребителей, которая, несмотря на свои довольно небольшие размеры, вполне могла являться доказательством стинности его тезиса о том, что контроллируемое употребление наркотиков существует, и следовательно, что существует некая иная сила, кроме химических качеств наркотика и личных характеристик потребителя (Powell 1973).

     В тот же период мы с Ричардом К. Джекобсоном (с которым я прежде работал в проекте по обучению в области наркотиков) начали готовиться к изучению вопроса, каким образом осуществляется "социальный контроль", как мы назвали данное явление. Сейчас те идеи, которые были взяты нами за основу, кажутся излишне путанными с одной стороны, и само собой разумеющимися - с другой, но дело в том, что тогда мы располагали только отдельными разбросанными клиническими данными, лишь немногие из которых систематизированы. Мы планировали провести сравнительное исследование контроллируемого употребления трех незаконных наркотиков, обладающих разной силой действия и в разной степени неприемлемых с социальной точки зрения: марихуаны, психоделиков и опиатов (особенно героина).

     Именно то, что, как я понимаю сейчас, было просто недостатком знаний о специфике употребления героина (не только редкого, но также и интенсивного) (Zinberg et al. 1978), помешало мне подготовиться к сложным моральным и философским проблемам, которое возникли перед нами в ходе этого исследования. Разумеется, я прекрасно знал, как сложно сохранить объективную позицию, когда занимаешься изучением вопросов, связанных с наркотиками. Дело в том, что любой исследователь в этой области рассматривается либо как сторонник, либо как противник употребления наркотиков. На любом заседании, на радио и теле-шоу, и даже на профессиональных собраниях, позиции выступаюзих должны быть "уравновешены" во имя объективности. Оратор, который считается сторонником наркотиков "уравновешивается" другим оратором, придерживающимся, по всеобзему мнению, противоположной позиции. И если "противники" выступают за приоритетность запрета и воздержания, то любая другая точка зрения будет рассматриваться как позиция "за" наркотики.

     В результате того, что в своей старой работе, посвязенной марихуане, я показал, что это довольно легкий, хотя и не безвредный, препарат, меня часто относили в категорию "сторонников" наркотиков. Это не вызывало во мне серьезного беспокойства, поскольку я всегда, как в личных беседах, так и в печати, отстаивал принципы умеренности и меня, как и многих других, немало заботили вопросы вождения в нетрезвом виде, возраста потребителей, распротранения наркотиков. Но придать огласке истинные факты о марихуане казалось мне достаточно важной задачей, поскольку умолчание содействовало бы распространению ложного понимания проблемы, продолжению арестов потребителей всего лишь за хранение наркотика и формирования климата ничем не оправданного страха. Так, я естественно противопоставил неразумное наказание любому, кто не соглашался, что императорское одеяние не самое прекрасное в мире - то есть, что марихуана была смертельным интоксикантам.

     После того, как в 1973 г. мое исследование по социальному контролю и незаконному употреблению получило финансирование от DAC, вопрос, какие границы будет иметь мое исследование стал для меня более насущным.о наложении границ на мое расследование, стал Во что может вылиться сообщение, что люди способны контролировать употребление героина? Может ли такое оно подтолкнуть к употреблению тех, кто в другой ситуации не попробовал бы наркотик и у кого нет сил справиться с контролем?.

     К 1974 г. Джекобсон вернулся в аспирантуру, а Вейн М. Хардинг стал моим союзником в этом предприятии. Мы старательно размышляли над этими мучитальными вопросами. Ни один из нас не мог принять за чистую монету освещенную веками сентенцию "Правда даст тебе свободу". Мы оба помнили взрыв употребления ЛСД в 60-е годы - отчасти он был вызван именно широкой публичностью, которую получил наркотик с легкой руки специалистов-медиков и средств массовой информации. Сначала выявить людей, которые употребляли героин только от случая к случаю, было довольно сложно, и мы начали беспокоиться, потому что у нас сложилось ощущение, как будто контроллируемое употребление наркотиков - явление незначительноепо масштабам. Но когда мы убедились, что количество таких потребителей довольно велико, мы поняли, что наше открытие необходимо довести до общественного внимания. И вот, по мере продвижения нашего проекта, и некоторые другие исследователи, особенно Леон К. Хант (Hunt & Chambers 1976) и Питер Дж. Бурн (Bourne, Hunt & Vogt 1975), начинали воспринимать случайное употребление героина как стабильную модель.

     На этом этапе то, что меня столь часто спрашивали, являюсь ли я сторонником неограниченного употребления героина, начало беспокоить меня. Этот вопрос демонстрировал не просто полное непонимание моей позиции в отношении в отношении наркотиков - он указывал на то, что объективное освещение любого вопроса, связанного с героином, не с точки зрения полного воздержания, требует нелегкой борьбы. Однако я глубоко уверен, что мы должны сообщать о результатах своей работы и объяснять их значение, и что возможности, которые они открывают для контроллируемого употребления, должны быть представлены читателю как научно приемлемый способ предотвращения злоупотребления наркотиками.

     Нелегко было выбрать из многолетней работы материал для книги, который, отражая истинную ценность нашего, оставался бы читабельным. Так, например, мне показалось уместным включить в приложение к этой книге обзор более ранней литературы, показывающий, что многие другие исследователи сталкивались с тем типом людей, которым я посвятил свою работу, но не смогли найти концептуальный контекст, к котрому можно было бы применить их открытия. Обзор литературы содержит ценные и убедительные материалы об историческом существовании потребителей, способных контролировать употребление, но включить эту информацию в основной объем книги означало бы нарушить последовательное представление проекта.

     В окончательном варианте за персональным отчетом о ходе развития проекта следует описание обстановки, в которой возник концептуальный контекст проекта (глава 1).

     Во 2 главе критикуется двусмысленная терминология, которая в большой степени явилась причиной путаницы, окружающей дискуссии вокруг употребления интоксикантов. Далее описывается методика исследования и полученные в результате данные, представленные с объективной и количественной точек зрения. Следующие две главы (4 и 5) посвящены переводу сухих цифр в субъективные данные через цитаты из опросов. В этих главах с качественной точки зрения описано, каким образом участникам исследования удалось установить и поддерживать контроль над употреблением интоксикантов. Мы вставили в книгу голоса участников, чтобы осветить вопросы, связанные с наркотиками, в простых человеческих словах.

     Оценку и понимание взаимодействия между личностью и внешней обстановкой - то есть, физическим и социальным окружением, в котором происходит факт употребления наркотиков, - весьма затрудняла двойственность психоаналитической теории. Глава 6 посвящена именно этой проблеме; в ней показано, как теория психодинамической личности может распространяться одновременно и на фактор установки, и на фактор окружения. Описание проблемы разработки такой социальной политики, которая бы предусмаривала разграничение между употреблением и злоупотреблением и способствовала развитию эффективного социального контроля, который мог бы взаимодействовать с обнаруженными в ходе нашего исследования неформальными механизмами, а также рекомендации относительно лечения и дальнейших исследований составляют последнюю главу.

     

     

     

     Краткое содержание: Данная глава посвящена описанию феномена контролируемого употребления наркотиков. Пользуясь конкретными примерами, автор описывает, каким образом человеку, употребляющему наркотики удается в течение продолжительного времени делать это нерегулярно и в небольших дозах. Оказывается, что это возможно благодаря существованию социальных норм и ритуалов, поддерживающих умеренность и препятствующих злоупотреблению. Чтобы рассмотреть возникновение и развитие таких механизмов контроля, автор прослеживает историю употребления алкоголя в колониальной Америке, галлюциногенов в 60-е годы нашего века и героина - во время Войны во Вьетнаме.

     

     Карл - умеренный потребитель наркотиков. Он холостой белый мужчина, двадцати шести лет. Карл учится в аспирантуре в Соединенных Штатах, куда он эмигрировал из Южной Африки в возрасте восемнадцати лет. Его отец умер, когда мальчику было два года, а через восемнадцать месяцев мать снова вышла замуж. У отчима, врача по профессии, уже были сын и дочь, а новый брак принес ему еще двух сыновей. Карл считает всех их равноправными членами своей семьи. Никто в семье не страдал от алкоголизма или злоупотребления наркотиками (в том числе рецептурными).

     Родители Карла обычно умеренно выпивают в компании. Пиво или вино практически всегда подается к ужину, и примерно с десяти-одиннадцати лет Карлу разрешалось сделать глоточек спиртного. В двенадцать он попробовал табак, а к девятнадцати уже выкуривал примерно по пачке в день (сейчас он курит столько же). В шестнадцать лет он попробовал марихуану и до восемнадцати регулярно употреблял ее по выходным. Сейчас он курит марихуану до трех раз в неделю, но только поздно вечером после работы или занятий или по каким-либо особенным случаям. В одной компании друзей Карла популярностью пользовались амфетамины и в период между шестнадцатью и восемнадцатью (когда он покинул Южную Африку), он употреблял их на вечеринках примерно раз в две недели. После этого он принимал амфетамины только два или три раза.

     В семнадцать лет Карл вместе со своим лучшим другом, отец которого тоже был врачом, экспериментировал с наркотиками. Они нашли в офисе отца бутылочку сульфата морфия и несколько разборных шприцев и сделали друг другу уколы. Оба сочли этот опыт крайне приятным и с этого времени постоянно кололись вместе по выходным, до тех пор, пока содержимое бутылочки не закончилось. В восемнадцать, после переезда в Штаты, Карл поступил в колледж в Сан-Франциско, где близко сошелся с компанией, в которой употреблялись психоделики. Его первый психоделический опыт показался ему весьма приятным, и в течение следующего года он совершал "трипы" по два-три раза в месяц. Потом его интерес к этим наркотикам понемногу иссяк. Сейчас он употребляет психоделики лишь в редких случаях - не чаще пары раз в год.

     В двадцать лет, когда Карл учился на юге Калифорнии, он познакомился с компанией "хиппи" и начал нюхать героин. По возвращении в Сан-Франциско он стал осторожно расспрашивать своих знакомых об употреблении опиатов. Через некоторое время любопытство привело его в компанию потребителей героина, в которую входил его близкий друг, никогда не говоривший Карлу, что он употребляет. В этой компании Карл стал принимать героин в среднем раз в месяц, но не регулярно.

     То, что Карл употреблял героин нерегулярно полностью объясняется социальной жизнью, которую он вел. Когда он увлекался каким-либо делом и подолгу не видел своих друзей-потребителей, он принимал героин реже, когда встречался с ними чаще - чаще и употреблял. Так продолжается и по сей день, исключение из этой схемы составили два двухнедельных периода, когда Карл ездил в Амстердам во время путешествия по Европе. В этом городе, который характеризуется весьма широкими взглядами, он употреблял героин фактически каждый день, но это не оказывало никакого влияния на его поведение по возвращении в Штаты.

     Переехав в Бостон и поступив в аспирантуру, двадцатидвухлетний Карл повстречал новую компанию потребителей, с которой его познакомили калифорнийские друзья. Два-три человека их этой группы очень ему понравились, но видится он с ними лишь от случая к случаю. Ни его "лучший" друг-сокурсник, ни сосед по общежитию, тридцатиоднолетний инженер, который не поддерживает с Карлом слишком близких отношений, не знают о том, что Карл принимает наркотики. "Я не хочу никого обманывать, - говорит Карл, - но некоторые люди испытывают преувеличенный страх перед героином и раздувают из этого шумиху. Мне не хочется ни перед кем оправдываться. Мне просто нравится время от времени получать удовольствие. Это никого кроме меня не касается, что мне нравится - это мое дело и мне не хочется, чтобы кто-нибудь меня за это осуждал".

     Карл употребляет только в компании - либо нюхает, либо делает внутримышечные уколы. "Вся штука в том, - говорит он, - чтобы получить как можно больше удовольствия при как можно меньшем количестве. Если я переберу, меня будет тошнить, будет запор, начнутся проблемы с мочеиспусканием". Как член семьи врача, он прекрасно осознает риск инфицирования и потому очень щепетильно относится к стерилизации игл и никогда никому не одалживает свои. Высокая цена героина не имеет для Карла слишком большого значения, поскольку он употребляет относительно редко и понемногу. Один из его друзей с "хорошими связями" достает ему препарат, и если качество его устраивает, он всегда старается купить немного про запас. Сейчас он не знает точно, что будет делать, если его друг переедет. Он надеется, что ему удастся поддерживать употребление на нынешнем уровне, что он делает уже в течение шести лет.

     Карл ведет очень активную социальную жизнь, в которой героин и марихуана занимают далеко не первое место. У него прекрасные отношения с родителями, которые недавно навещали его в Америке. Когда он только приехал в США, он боялся, что у него будут проблемы с женщинами, потому что он не очень уверенный в себе человек; однако ему удалось установить длительные отношения с одной девушкой, которые продолжались, пока он не уехал в Калифорнию. В Бостоне у него было много связей, в том числе отношения, продолжавшиеся более года. После этого он какое-то время ни с кем не встречался, однако последние три месяца он общается с девушкой, которую считает самым важным человеком в своей жизни.

     В американском колледже Карлу понравилось намного больше, чем в его первой школе, в Южной Африке, которая не устраивала его ни в интеллектуальном отношении, ни с точки зрения общения. Аспирантура нравится ему даже больше. Ему дали пробный заказ на работу в пригороде Бостона, и от того, закончит ли он свой диплом до сентября зависит, получит ли он эту работу.

     Поэтому сейчас он посвящает очень много времени достижению этой цели.

     До недавнего времени общество отказывалось признавать, что такие люди, как Карл, способны контролировать употребление незаконных наркотиков. Однако исследования по контролируемому (умеренному, случайному) употреблению марихуаны, психоделиков и опиатов, на которых основана эта книга, свидетельствуют о том, что в 1970-е годы люди типа Карла стали привлекать к себе внимание. До этого было принято считать, что из-за своих фармакологических свойств психоделики, героин и, в меньшей степени, марихуана не могут приниматься регулярно в течение длительного срока, не вызывая при этом серьезных проблем. Плачевное состояние героинзависимых и других потребителей, страдающих непреодолимым влечением к наркотикам, приводилось в качестве "доказательства" этой "фармамифологии". (Szasz 1975). Кроме того считалось, что к этим "опасным" веществам практически всегда тянутся люди с серьезными душевными расстройствами. На большинство исследований в области наркотиков оказывало влияние моралистическое убеждение, что любое употребление запрещенных наркотиков - это "плохо", это обязательно вредит здоровью, влечет физическую или психическую зависимость, и единственной альтернативой является полное воздержание (Zinberg & Harding 1982). Неудивительно, что исследования по потреблению наркотиков, которые обильно проводились в 1960-е, имели тенденцию приравнивать употребление (любой тип употребления) к злоупотреблению, а возможность случайного или умеренного употребления вообще не принималась в расчет (Heller 1972). Когда, крайне редко, эта возможность все-таки признавалась, она рассматривалась лишь как краткий переходный этап, который ведет либо к воздержанию, либо (что более вероятно) к зависимости. Исследователи стремились сначала выявить потенциально вредные эффекты запрещенных наркотиков, чтобы потом изучить душевные расстройства, которые они могут вызвать - те самые расстройства, которые, как ни парадоксально, считались первопричиной употребления наркотиков.

     Однако еще до 1968 г. было известно что чтобы понять, каким именно образом устанавливается, поддерживается или теряется контроль за принимаемыми веществами, необходимо сравнить разные модели употребления. Этот принцип давно уже применялся в отношении алкоголя - алкоголизм противопоставлялся умеренной или социальной выпивке. Однако лишь в 1970 г. такая же стратегия исследования была использована для изучения употребления незаконных наркотиков, и только после середины 1970-х научное сообщество признало существование и огромное значение широкого спектра разных моделей употребления.

     

     Волна интереса к сравнительному изучению употребления и злоупотребления наркотиками может объяснятся по крайней мере двумя факторами. Во-первых, большая часть опасений относительно страшного вреда марихуаны для здоровья оказалась неоправданной, хотя потребление этого наркотика очень сильно повысилось. К тому же оказалось что характер употребления марихуаны можно отнести скорее к спорадическому, случайному или умеренному, чем интенсивному и хроническому (Josephson 1974; National Institute on Drug Abuse 1977; Marijuana and Health 1982). Так, например, по разным подсчетам, из всех американцев, употреблявших марихуану в 1981 г., 63% являлись нерегулярными потребителями. (Miller & Associates 1983). Эти тенденции способствовали тому, что как общество, так и специалисты признали, что запрещенные вещества могут приниматься умеренно и что вопрос, каким образом действует контроль на разных уровнях, заслуживает дальнейших исследований. Вторым фактором стала поистине новаторская работа нескольких ученых, которые больше доверяли логике собственных открытий, чем принятому подходу. Наибольшее влияние оказала здесь работа Ли Н. Робинс, чье исследование среди ветеранов Войны во Вьетнаме (описано в приложении С) показывает, что потребление героина (наиболее "опасного" запрещенного наркотика) не всегда ведет к зависимости и что зависимость обратима значительно в большей степени, чем принято считать (Robins 1973, 1974; Robins et al. 1979).

     По мере того, как ослабевала вера в то, что запрещенные наркотики являются отдельным классом, их все чаще сравнивали с законными наркотиками и другими веществами. В то же время наблюдался противоположный сдвиг в отношении к законным веществам. Исследования показали, что широкий спектр таких веществ: табак, кофеин, сахар и разные пищевые добавки - потенциально вредны для здоровья (Pekkanen & Falco 1975; Marcovitz 1969). Другие исследования обнаружили, что используемые в медицине препараты, если их принимать не по назначению врача, также могут принести вред и даже, возможно, являются серьезной проблемой общественного здравоохранения. Так общество узнавало, что даже придерживаясь советов врача употребление "хороших" препаратов для "хороших" целей может быть весьма сложно контролировать. Складывалось впечатление, что вместе с развенчанием мифа о том, что все запрещенные наркотики непременно вредны, развенчивался и миф о благотворности большинства законных веществ. Результатом стала новая волна интереса к поиску способов контролировать употребление самых разных препаратов, как законных, так и запрещенных.

     Я смог оценить значение этих перемен благодаря своему собственному исследованию. В 1973 г., когда Совет по проблемам злоупотребления наркотиками поддержал мое исследование, разные службы придерживались мнения, что необходимо искать пути предотвращения злоупотребления наркотиками, что в то время означало, предотвращение употребления наркотиков в целом (Zinberg, Harding & Apsler 1978). Поскольку наибольшие опасения в 1973 г. высказывались по поводу марихуаны, психоделиков и опиатов, я избрал именно эти наркотики. Год 1973 оказался решающим во многих отношениях. Во-первых, он как раз предшествовал значительному росту потребления кокаина и огромной распространенности PCP, который (под названием "ангельской пыли" или THC) уже давно был весьма широко распространен. Этот год также следовал непосредственно за годом, когда Национальная Организация по реформе законов о марихуане (NORML) начала предпринимать официальные попытки добиться декриминализации частного употребления марихуаны. Кроме того, это был последний год, когда употребление психоделиков достигло крайне высокого уровня (131% по оценкам Национальной Комиссии по злоупотреблению марихуаной и другими наркотиками, 1973). И, наконец, 1973 год означил спад чудовищной паники по поводу героиновой "эпидемии".

     Две взаимосвязанные гипотезы, взятые за основу этого проекта, казались в 1973 г. куда более противоречивыми, чем сейчас, хотя и в наши дни они не воспринимаются как непреложная истина. Во-первых, я утверждал, что чтобы понять мотивы, побуждающие человека принимать запрещенные наркотики, и узнать, какое воздействие они оказывают на потребителя, необходимо учесть три определяющих фактора: наркотик (фармакологическое действие самого вещества), установка (настрой потребителя на момент употребления, в том числе его личные характеристики) и окружение (влияние физической и социальной обстановки, в которой происходит употребление) (Weil 1972; Zinberg & Robertson 1972; Zinberg, Harding & Winkeller 1981). Из трех этих факторов наименьшее внимание традиционно уделялось окружению, поэтому именно его я сделал основным предметом своих изысканий (Zinberg & DeLong 1974; Zinberg & Jacobson 1975). Таким образом, вторая гипотеза, производная от первой, заключалась в том, что ничто иное как социальное окружение посредством развития социальных санкций и ритуалов, позволяет установить контроль над употреблением запрещенных наркотиков.

     Употребление любого наркотика связано с определенными ценностями и правилами (которые я назвал социальными санкциями) и моделями (которые я назвал социальными ритуалами); и те, и другие являются средствами неформального социального контроля. Социальные санкции указывают, следует ли и, если да, то как, употреблять тот или иной наркотик. Они могут быть неформальными и поддерживаться в какой-то одной группе, как например, известные правила, связанные с алкоголем, "Знай свою меру" и "Не садись за руль нетрезвым"; или официальными - как различные законы и политики, направленные на регулирование употребления наркотиков (Zinberg, Harding & Winkeller, 1981; Maloffet al. 1982). В свою очередь, социальные ритуалы - это стилизованные, принятые модели поведения, окружающие употребление. Они связаны с методами добывания и распределения наркотиков, выбора физического и социального окружения для их приема, действиями после приема и способами предотвращения нежелательных эффектов наркотиков.

     Другими словами функция ритуалов - поддерживать, укреплять и олицетворять собой санкции. В случае с алкоголем, например, принятое приглашение "Пойдем пропустим по стаканчику" подразумевает, что при распитии будет сохраняться некоторый контроль, поскольку используется слово "стаканчик". "Пойдем бухать", напротив, говорит, что любые ограничения будут сняты.

     Средства социального контроля (как ритуалы, так и санкции) применяются к употреблению всех наркотиков, а не только алкоголя, и могут действовать в самых разных социальных окружениях, от очень больших социальных групп, представляющих культуру в целом, до маленьких, разбросанных компаний (Harding & Zinberg 1977). Определенные типы употребления по особым случаям: пиво на футбольных матчах, марихуана на рок-концертах, вино за обедом или коктейли в шесть часов - несмотря на свое культурное разнообразие, получили такое широкое признание, что юридические структуры, как правило, не вмешиваются даже в том случае, если формально они противоречат законам. Например, полицейский может попросить юношу, выпивающего на концерте под открытым воздухом, "прекратить", но маловероятно, что он арестует нарушителя; во многих штатах то же самое может происходить, даже если кто-то курит марихуану (Newmeyer & Johnson 1982). Если культура в целом принимает какой-либо распространенный ритуал, он может впоследствии превратиться в закон, как например, развившийся таким образом механизм утреннего перерыва на чашечку кофе, который по закону включен в контракты о сотрудничестве большинства предприятий. Подобная судьба, возможно, ожидает и выпивку под девизом "Ну вот наконец и пятница!". Но санкции и ритуалы маленьких групп имеют тенденцию быть значительно более разнообразными и более плотно привязанными к конкретным обстоятельствам. Однако некоторые предостережения пользуются непререкаемым авторитетом в самых разных группах, например "Никогда не кури марихуану, пока дети не лягут спать", "Пей только по выходным", "Не начинай колоться, пока последний входящий за тобой не запрет за собой дверь".

     Существование социальных санкций и ритуалов не обязательно значит, что они будут эффективны, и даже не означает, что все они развивались как механизмы, способствующие сохранению или поддержанию контроля. "Труба" (когда кровь втягивается в шприц и затем снова выталкивается в вену), которую практикуют героинзависимые, похоже, попросту придает очарование использованию иглы и, таким образом, лишь противоречит функции контроля. Но не исключено, что когда-то она служила контролирующим механизмом, который впоследствии деформировался и обесценился. По крайней мере, некоторые потребители старых времен утверждают, что "труба" возникла вследствие (ошибочного) убеждения, что таким образом можно усилить действие наркотика.

     Однако вопрос о том, с какой целью развивалась та или иная санкция или ритуал имеет меньшее значение, чем вопрос, каким образом потребителю удается справиться с конфликтом санкций. Наиболее очевидным конфликтом, если говорить об употреблении наркотиков, является столкновение официального и неформального контроля - то есть закона, запрещающего наркотики, и приятия их употребления внутри социальной группы. Когда подросток приходит на рок-концерт, товарищи часто предлагают ему покурить с ними марихуану, они могут утверждать, что в данный момент в данном месте курение вполне приемлемо и что оно усилит ощущения, получаемые от музыки. Предложение покурить может предусматривать заботу о контроле, например, "Раз Джои не курит, потому что у него грипп, значит он сможет вести машину". Однако решение употреблять, как бы рационально оно ни было представлено, противоречит закону и потому может вызывать у потребителя беспокойство. А беспокойство может мешать контролю. Чтобы разрешить этот конфликт потребитель может проявлять браваду, демонстративность, паранойю или антисоциальные настроения, которые он не проявлял бы, находись он в небольшом баре неподалеку от концертного зала. Именно этот личный и социальный конфликт делает контроль над употреблением запрещенных наркотиков более сложным и трудоемким, чем контроль над употреблением законных наркотиков.

     Конечно, применение средств социального контроля, особенно в случае запрещенных наркотиков, не всегда ведет к умеренному употреблению. И все же господствующее в нашей культуре убеждение гласит, что употребление наркотиков всегда должно быть умеренным, а поведение - социально приемлемым. Такой подход, когда во внимание не принимается многообразие моделей употребления или тяга к экспериментам, неизбежная при обучении социальному контролю, является основной причиной того что то, что социальное окружение может регулировать употребление интоксикантов, не признается до конца и не используется во благо. Ожидание, что все приличия будут соблюдены, происходит из морализма, насквозь пронизавшего нашу культуру, и простирающегося не только на запрещенные, но и на законные наркотики. Лишь в особых случаях, например, на церемонии бракосочетания или во время первого эксперимента подростка со спиртным, культура может смотреть сквозь пальцы на нарушение этикета. Хотя такие инциденты не обязательно означают полную потерю контроля, именно они наводят поборников воздержания на мысль о том, что если уж дело дошло до употребления наркотиков, существует лишь два варианта - либо полное воздержание, либо необузданные эксцессы, ведущие к зависимости. Несмотря на бесчисленные доказательства в пользу противного, многие люди непоколебимо придерживаются этого убеждения.

     Такое отношение препятствует развитию рационального подхода к контролируемому употреблению, причем во внимание не принимается тот факт, что даже наиболее тяжело больные алкоголики и наркозависимые поддерживают определенный контроль - они употребляют интоксиканты в меньших количествах, чем могли бы. Более того, как показали наши опросы среди обыкновенных граждан, потребители, которые жестко контролируют свое употребление, и те, кто не употребляют вообще, проявляют значительно больший интерес к интоксикантам, чем принято считать. Принимать ли тот или иной препарат, когда, с кем, сколько, как объяснить другим, почему ты не употребляешь, - все эти вопросы занимают важное место в эмоциональной жизни почти каждого человека. И все же глубоко в американской культуре заложено нежелание признать важность этих проблем. В результате наша культура принижает значение многих социальных факторов - санкций и ритуалов, - которые поддерживают нашу способность контролировать употребление. Как слабый контроль со стороны наркозависимых, так и общий интерес к наркотикам совершенно не принимаются во внимание. Таким образом, наше общество продолжает грезить об утопическом мире, в котором никому не нужны наркотики, никого не интересуют их приятные и неприятные эффекты, никто не ищет в них расслабления или возможности поддержать дружеские отношения, способа убежать от реальности или забвения.

     При таком подходе, когда культура настаивает на доскональном соблюдении всех правил приличия, в центр внимания ставятся факторы наркотика и установки, поскольку подразумевается, что социальные стандарты нарушаются из-за силы действия наркотика или неких личностных нарушений у потребителя. Подобный подход к проблеме, не принимающий во внимание социальное окружение, не достаточно обоснован, так как некоторые потребители наркотиков все же могут поддерживать самодисциплину на должном уровне. Типы употребления интоксикантов различаются в зависимости от стиля жизни, статуса и даже географического положения потребителя. Многие люди, активно употреблявшие наркотики в подростковом возрасте, становятся более умерены, достигнув зрелости или переменив социальное окружение (друзей и обстоятельства), а многие взрослые могут начать употреблять больше, добившись успеха в карьере. Например, человек, родившийся в засушливой части Канзаса, может существенно переменить свои пристрастия, переехав в Нью-Йорк. Эффекты таких вариаций с готовностью воспринимаются, но не объединяются в систематическую теорию о том, как социальное окружение может влиять на употребление и контроль над интоксикантами.

     Огромные различия между историческими эпохами проявились также и в отношении социализированного употребления интоксикантов, особенно алкоголя, в разных странах. С точки зрения употребления спиртного, американскую историю можно разделить на три основных этапа, которые существенно отличаются друг от друга. При рассмотрении этих этапов надо помнить о следующих социальных предпосылках для контроля, которые мы вывели на основе изучения употребления алкоголя по кросс-культурному принципу (Lolli et al. 1958; Chafetz & Demone 1962; Lolli 1970; Wilkinson 1973; Zinberg & Fraser 1979).

     1. Социальное распитие не имеет ничего общего с пьянством и тесно связано с ритуальными или религиозными торжествами.

     2. Выпивка связана с едой или ритуальными празднествами.

     3. В ситуации распития участвуют представители обоих полов и всех поколений, независимо от того, пьют они сами или нет.

     4. Выпивание оторвано от индивидуальной попытки спастись от личного беспокойства или скрыться от сложной (даже невыносимой) ситуации. Более того, считается, что алкоголь не имеет медицинской ценности.

     5. Неприемлемое поведение при распитии (насилие, агрессия, вызывающее сексуальное поведение) не одобряется, а защита от такого поведения осуществляется трезвыми или менее пьяными. Общее приятие концепции ограничения обычно показывает, что выпивка является лишь одним из видов деятельности и, таким образом, несет низкий уровень эмоциональности.

     В первый период американской истории, с 1600 по 1770 гг., несмотря на то, что алкоголь пользовался огромной популярностью в колониях, они старательно и довольно эффективно запрещали пьянство. Члены семей пили и ели вместе, а выпивка ассоциировалась с разнообразными праздниками и обрядами. Хозяева таверн занимали важное положение в обществе, в из обязанности входило поддержание мира и предотвращение эксцессов, порожденных пьянством. Мужественность и сила не измерялись по количеству выпитого или по пьяным актам насилия. Однако в этом предреволюционном обществе не твердо придерживалось всех условий контроля: так, пиво, например, считалось целебным средством и в больших количествах употреблялось беременными и кормящими женщинами.

     Второй период - с 1770 по примерно 1890 - охвативший Революцию, Промышленную революцию и расширение границ, был отмечен чрезмерным употреблением спиртного. Мужчины, разлученные со своими семьями, начали выпивать друг с другом или с проститутками. Спиртное подавалось без еды и не только по особым случаям, а пьяное насилие стало явлением значительно более распространенным, чем раньше. Столкнувшись с пьянством и алкоголизмом люди начали верить (как и сегодня в случае с некоторыми запрещенными наркотиками), что мощные вредные фармакологические свойства интоксикантов делают контроль чем-то сложно достижимым или вообще невозможным.

     Хотя к началу третьего периода, который продолжается с 1890 до наших дней, умеренность в отношении спиртного стала повышаться, эта тенденция была неожиданно прервана Актом Вольстеда, возвестившем начало новой эры невоздержанности. Американское общество так до сих пор до конца и не оправилось от атмосферы баров времен сухого закона, незаконно торгующих спиртным, когда мужчины снова стали пить в компании проституток, алкоголь заменил собой еду, а выпивка снова стала ассоциироваться с запретностью и потенциальным насилием.

     Хотя отмена сухого закона позволила освободиться от чрезмерного и непопулярного юридического контроля, общество оказалось в положении отсутствия уже разработанного набора санкций и ритуалов, необходимых, чтобы контролировать употребление.

     

     Сегодня этот вакуум постепенно заполняется. В большинстве слоев нашего общества стало возможно получить неформальное обучение обращению с алкоголем. Немногие дети вырастают, не зная о широком спектре разных типов поведения, связанного с употреблением спиртного, усвоенных ими из всепроникающего источника информации, телевидения. Они видят коктейльные вечеринки, вино за обедом, пиво на матчах, семьи, разрушенные спиртным, пьяниц, жизнь которых исковеркана, и, в то же время разнообразную рекламу, представляющие напитки как нечто, способное придать дополнительный блеск любому событию.

     Опираясь на информацию из фильмов, прессы, собственных наблюдений за членами и друзьями семьи и, нередко, получив разрешение сделать глоточек разведенного водой "взрослого напитка", молодые люди рано знакомятся с алкоголем. К тому времени, когда в компании товарищей они начинают пить и даже, как ритуал перехода в новое качество, перепивать, они уже знакомы с соответствующими санкциями. Процесс поиска своей нормы в выпивке - это прямое выражение санкции "знай свой предел". Как только эта санкция усваивается - а наша культура предусматривает для подростков большую свободу, чем для взрослых - юноши могут перейти к таким санкциям как "напиваться не подобает" и "нет ничего страшного в том, чтобы выпить пару баночек пива по дороге домой или перед телевизором, но не следует пить на работе" (Zinberg, Harding & Winkeller 1981).

     В этом общем описании процесса обучения или освоения социальных санкций не учитываются индивидуальные различия, вытекающие из личных и культурных характеристик и групповой принадлежности. Отдельные санкции и ритуалы развиваются и усваиваются разными группами в разной степени (Edwards 1974). Так, в некоторых этнических группах, например у ирландцев, выработано не достаточное количество санкций, ограничивающих пьянство, и потому уровень распространения алкоголизма весьма высок. В любой этнической группе социализация алкоголя внутри семьи может привести к ее краху в результате развода, смерти кого-либо из членов или других разрушительных событий. Разумеется, дитя Нью-Йорка из обеспеченной образованной семьи, привыкший к субботнему ленчу со своим разведенным отцом в каком-нибудь фешенебельном карточном клубе, будет иметь иное отношение к выпивке, чем житель маленького городка, отчетливо помнящий, как папа ходил с ним на футбольный матч, где спиртное употребляется для того, чтобы подогреть свое возбуждение от игры. Однако обоих их объединяет ощущение, что выпивка связана с особыми событиями и особыми местами.

     Такое социальное обучение происходит на бессознательном уровне в повседневной жизни (Zinberg 1974). Этот процесс приводится в движение зачастую неосознанным чувством, что употребление наркотиков является для американского общества вопросом весьма важным с эмоциональной точки зрения, и что знания о нем могут иметь большое значение для личного и социального развития молодого человека. Попытки перевести неформальный процесс в официальные обучающие программы в области наркотиков, в большом количестве предпринимавшиеся в 1960-е и начале 1970-х гг., были направлены, главным образом, на то, чтобы "отвадить" детей от наркотиков. Эти попытки потерпели провал (Boris, Zinberg & Boris 1978). Как ни парадоксально, подобные программы, привлекая внимание к наркотикам, стимулировали их употребление молодыми людьми, прежде этим не интересовавшимися, и, тем самым, лишь подтвердили опасения тех, кто и так был чрезмерно озабочен проблемой употребления. Может ли официальное образование разумно систематизировать социальные санкции и ритуалы для тех, кто оказался обойден неформальными процессами, или морализм, укоренившийся в нашей культуре, не допускает самой возможности обсуждать неформальный социальный контроль, поскольку он не направлен на борьбу с употреблением в целом? Этот вопрос будет оставаться без ответа до тех пор, пока наша культура не примет возможность употребления не только алкоголя, но и других интоксикантов, пока учителя не смогут объяснить, как употреблять эти наркотики, не нанося вред здоровью. Обучение безопасному употреблению не направлено на поощрение употребления. Его основная цель заключается в предотвращении злоупотребления, подобно тому, как первая цель немногих по-настоящему хороших курсов по безопасному сексу, существующих в наши дни, - научить людей, как избежать нежелательной беременности и венерических заболеваний, а не дать оценку сексуальной активности.

     Что бы ни происходило с официальным образованием в этих областях, естественный процесс социального обучения неизбежно будут продолжаться, как бы мы к этому не относились. Силу этого процесса можно проиллюстрировать с помощью двух недавних и крайне важных социальных событий: употребления психоделиков в Соединенных Штатах в 1960-х и употребление героина во время Войны во Вьетнаме.

     В 1963 г. вскоре после того, как совет Тимоти Лири "настроиться, включиться и улететь" стал лозунгом контркультуры, употребление психоделиков превратилось в предмет национальной истерии. "Наркореволюция" стала восприниматься как страшная угроза доминирующим культурным ценностям тяжелого труда и верности семье и стране. Широко было распространено мнение, что наркотики, известные как "психозомиметики" (имитаторы психоза), могли привести к психозу, суициду и даже к убийству (Mogar & Savage 1954; Robbins, Frosch & Stern 1967). С другой стороны, многие считали, что эти наркотикиони могут принести им духовное возрождение и мистическое единение со Вселенной (Huxley 1954; Weil 1972). И, разумеется, имели место многочисленные случаи психозов (не коротких истерик, а настоящих продолжительных психозов), следовавших непосредственно за употреблением этих наркотиков. В середине 1960-х психиатрические клиники, такие как Центр психического здоровья в Массачусетсе и Нью-йоркская больница Беллеву, сообщали, что не менее трети поступающих к ним пациентов, пострадали от приема психоделиков (Robbins, Frosch & Stern 1967). Однако, к концу 1960-х число таких поступлений резко сократилось. Сначала многие заключили, что снизилось само употребление вследствие применения "стратегии запугивания" - то есть строгих предостережений в газетах об опасности для здоровья, нарушениях на уровне хромосомного набора и дефектах у новорожденных. Это объяснение оказалось неверным, поскольку несмотря на реальное сокращение вредных последствий, употребление психоделиков вплоть до 1973 г. продолжало расти быстрее, чем употребление любого другого наркотика в Америке. Так что же изменилось?

     Как выяснилось, ни сами наркотики, ни личные качества потребителей не являлись первостепенными причинами этих случаев болезни. Хотя потребители по-разному реагировали на наркотик, до начала 1960-х не было сообщений ни о чем, подобном кошмарным последствиям употребления в середине десятилетия (McGlothlin & Arnold 1971). В другой книге, озаглавленной "ЛСД: Личность и опыт" (Barr et al. 1972), описано исследование, сделанное еще до наркореволюции и посвященное влиянию личных характеристик на опыт с наркотиками. Авторы создали типологию реакций на наркотики, но не нашли никакой непосредственной связи между неблагоприятными реакциями и эмоциональными расстройствами. В 1967 г. социолог Говард С. Беккер в своей поистине пророческой статье сравнил беспокойство по поводу психоделиков со страхом, окутавшим в конце 1920-х образ марихуаны. Тогда тоже было сообщено о нескольких случаях психозов. Беккер предположил, что психозы были не столько реакцией на наркотик, сколько последствиями страха перед его еще неизвестными эффектами, подогреваемым прессой. Поэтому он заключил, что случаи психозов прекратились вследствие того, что настоящие эффекты марихуаны получили более широкую известность, и совершенно верно предположил, что то же самое произойдет и в случае с психоделиками.

     Сила социального обучения вызвала также перемену в реакциях тех потребителей, которые старались использовать психоделики для того, чтобы заглянуть внутрь себя или получить инсайт. Опросы (как наши, так и другие) показали, что потребитель начала 1960-х, с его метаниями между стремлением к небесам и страхом перед адом, и отсутствием опыта, переживал значительно более острые ощущения от наркотиков, чем потребитель 1970-х, который был подготовлен целым десятилетием общественного интереса к психоделические цветам, музыке и т.д. Последний вполне мог сказать "А-а, так вот что такое эти психоделические цвета", он был полностью готов к этому опыту (хотя порой и бессознательно) и потому реагировал на него куда более спокойно.

     Второй пример огромного влияния социального окружения и социального обучения - это ситуация во Вьетнаме. Современные оценки показывают, что как минимум 35% военнослужащих пробовали героин во Вьетнаме, из которых 54% выработали зависимость (Robins et al. 1979). Хотя успешность принятых методов лечения (терапевтические сообщества и гражданские программы принудительного лечения), доступных для этих ветеранов, нельзя точно определить, исследования показали, что в течение первого года рецидив случался в 90% случаев. (DeLong 1972).

     Когда масштабы употребления героина во Вьетнаме стали очевидны, руководство армии и правительство начало опасаться, что сработает максима "Раз попробовал - наркоман навсегда"; большинство специалистов полностью разделяли эти опасения. Во Вьетнаме были организованы центры лечения и реабилитации и повсюду стали звучать заверения в том, что наркоависимость на "побережье Южного Китайского моря" остановлена. Однако, ни для кого не секрет, что эти программы потерпели полный крах. Зачастую военные употребляли больше героина в реабилитационных программах, чем на службе (Zinberg 1972).

     Тем не менее, как показали Ли Н. Робинс и ее коллеги (1979), "эпидемия" наркозависимости в регионе Южного Китайского моря действительно приостановилась. Среди наркозависимых, покинувших Вьетнам, возвращение к употреблению через три года после возвращения в Штаты составляла лишь 12% - полная противоположность более ранним результатам (DeLong 1972). Очевидно, ничто иное как кошмарное социальное окружение Вьетнама заставляло людей, которые в другой ситуации даже не подумали бы употреблять героин, тянуться к наркотику. При этом, они явно ассоциировали его употребление с Вьетнамом. Также пациенты больниц, получающие высокие дозы опиатов для облегчения страданий связывают наркотик исключительно со своим состоянием. Вернувшиеся из Вьетнама похожи на этих пациентов, которые, как правило, не испытывают влечения к наркотикам после того, как болезнь вылечена и они покинули больницу.

     Для некоторых потребителей зависимость от почти любых доступных веществ носит подобный характер. Но даже по самым щедрым подсчетам числа таких потребителей недостаточно, чтобы объяснить невероятно высокий уровень употребления героина во Вьетнаме. Количество людей, имеющих склонность к зависимости, среди военнослужащих было, пожалуй, даже меньше, чем в гражданском населении, поскольку при наборе в армию претенденты проходят проверку на предмет наличия каких-либо психологических проблем. Робинс обнаружила, что употребление героина во Вьетнаме коррелирует со шкалой "юношеской ответственности". В эту шкалу входят несколько пунктов, относящихся к установке - а именно, эмоциональные проблемы (прогулы, исключение из школы, драки, аресты). Включены в нее и некоторые пункты, касающиеся социального окружения, такие как раса или проживание в бедном районе города, но и при этом с ее помощью можно объяснить лишь часть случаев зависимости во Вьетнаме.

     Лучшим объяснением может служить сам наркотик и его необыкновенная доступность. Робинс отметила, что героин в тот или иной момент предлагался 85% ветеранов причем по поразительно низкой цене (Robins et al. 1979). Еще один фактор - способ употребления - также способствовал распространению употребления героина во Вьетнаме. Тамошний героин был настолько сильнодействующим и дешевым, что курение являлось вполне эффективным и экономичным способом употребления, что несомненно придавало ему большую привлекательность. Два эти фактора также помогают объяснить причины снижения уровня наркозависимости и употребления героина среди ветеранов после возвращения в США. Низкая доступность наркотика (отражающаяся в его цене) и более слабое действие (делавшее курение совершенно непрактичным) могли не позволить многим вернувшимся ветеранам продолжать употреблять героин. Хотя все это отчасти объясняет ситуацию во Вьетнаме, перед нами по-прежнему остаются некоторые невыясненные вопросы. Широкая доступность героина, похоже, действительно является причиной высокой распространенности употребления, однако ее одной недостаточно, чтобы объяснить, почему некоторые приобретали зависимость, а другие нет, также как доступностью алкоголя нельзя объяснить разницы между алкоголиком и человеком, который иногда выпивает в компании. Доступность всегда тесно переплетается с социальным и психологическим факторами, ответственными за спрос на интоксикант. Как только достаточно большое число потребителей решают, что то или иное вещество привлекательно для них, оно с поразительной быстротой и в избытке появляется на рынке. Например, когда в 1972 г. моральные устои американских войск, дислоцировавшихся в Германии, покачнулись, в страну хлынуло огромное количество самых разных наркотиков, в том числе и героина, хотя Германия расположена далеко от мест произрастания опиумного мака.

     Как в случае с героином во Вьетнаме, так и в случае с психоделиками в 1960-е для того, чтобы объяснить возникновение, притягательность и, в конце концов, прекращение употребления наркотиков, необходимо рассмотреть фактор окружения, в том числе социальные санкции и ритуалы.

     Контроль над употреблением психоделиков был установлен лишь после того, как контркультура развила социальные санкции и ритуалы, подобные тем, которые окружают употребление алкоголя в широком обществе. Санкция "Первый раз - всегда с гуру" предупреждает новичков, что пробовать наркотик следует только в присутствии опытного потребителя, который сможет снизить беспокойство относительно происходящего, объясняя эффекты принятого наркотика. "Употребляй только в хорошее время, в хорошем месте и с хорошими людьми" - это совет, обращенный к тем, кто принимает наркотики, повышающие чувствительность к внешнему и внутреннему окружению. Вдобавок, здесь содержится намек на то, что наркотический опыт является приятным изменением сознания, а вовсе не путешествием в ад или в рай. Ритуалы, выражающие эти санкции - когда лучше принимать наркотики, каким образом, как лучше "отходить" и т.д. - могут различаться в разных группах или поддерживаться разным группами.

     Сложнее систематизировать процесс развития социальных санкций и ритуалов во Вьетнаме. Большинство фактов показывали, что наркотики употреблялись, в основном, с целью укрыться от реалий войны, поэтому мысль о контроле не имела слишком большого значения. Однако крупные исследования показали, что многие военнослужащие во Вьетнаме принимали героин, не становясь при этом наркозависимыми (Robins, Davis & Goodwin 1974; Robins, Helzer & Davis 1975). И хотя почти половина тех, кто приобрел зависимость, продолжали время от времени употреблять наркотики после возвращения в Штаты, лишь 12% снова "подсели" на наркотик (Robins et al 1979).

     Некоторые элементарные ритуалы, похоже, все-таки существовали среди потребителей героина во Вьетнаме. Так, несмотря на то, что войска в Дельте никак не контактировали с войсками на Севере и Высокогорье, на территории всей страны военные использовали один и тот же ритуал: табак аккуратно выбивался из обыкновенной сигареты, белый порошок насыпался в отверстие, которое потом затыкалось небольшим количеством табака, который не позволял порошку рассыпаться прежде, чем "опиумный косяк" будет раскурен (Zinberg 1972). Способствовал ли этот ритуал контролю, определить невозможно, но, неоднократно наблюдая за ним, я пришел к выводу, что он всегда совершается в группах и что он сформировал часть социального опыта употребления героина. Пока кто-то один совершает этот ритуал, остальные тихо сидят и наблюдают за ним. Таким образом через ритуал достигается определенная социализация, что имеет важные предпосылки для контроля.

     Мое продолжительное изучение моделей употребления героина, в том числе контролируемого употребления, в США, подтвердило уроки, вынесенные из истории употребления алкоголя в Америке, употребления психоделиков в 1960-ых и героина во время Войны во Вьетнаме. Социальное окружение, с его официальным и неформальным контролем, с его способностью развивать новые социальные санкции, имеет решающее значение при контролируемом употреблении любого интоксиканта. Это не означает, что фармакологические свойства наркотика или настрой и личность потребителя имеют небольшое значение. Все три фактора - наркотик, установка и окружение - должны быть включены в любую серьезную теорию, касающуюся употребления наркотиков. В каждом случае, необходимо понимать, каким образом особые характеристики наркотика и личности потребителя взаимодействуют с социальным окружением, санкциями и ритуалами.

     

     Наша культура по-прежнему не признает (и тем более никак не поддерживает) возможность контролируемого употребления большинства запрещенных наркотиков. Потребители объявляются "нарушителями", опасными для общества, "больными", нуждающимися в помощи, или "преступниками", заслуживающими наказания. Родители, даже если и хотят помочь ребенку, неспособны ни поддержать его собственным примером (как в случае с алкоголем), ни поговорить с ним в неназидательной манере, опираясь лишь на факты.

     Если родители говорят своему сыну или дочери, что употребление наркотиков опасно, потому что наносит вред здоровью, юноша едва ли последует их советам, потому что его опыт указывает на обратное. Компания, в которой он принимает наркотики и наркокультура в целом подталкивают его к открытию, что в наркотиках как таковых нет ничего плохого, и что все предостережения не имеют к реальности никакого отношения. Если родители хотят попробовать другую стратегию и говорят ему, что в некоторых наркотиках нет ничего страшного, но вот другие употреблять рискованно и потому их следует вовсе избегать, они снова ставят себя в довольно уязвимое положение. "Они ошибались насчет марихуаны, так почему же я должен верить тому, что они говорят о кокаине?" - думает юноша (Kaplan 1970). Более того, объясняя ребенку, что некоторые наркотики приемлемы в большей степени, чем другие, родители оказываются вынуждены поощрять незаконную деятельность. Таким образом они как сторонники общественной морали становятся совершенно несостоятельны.

     Опросы, проводившиеся моей исследовательской командой, показали, что если родители пытаются "получить информацию из первых рук" и для этого курят марихуану, принимают психоделик или колются героином, они сталкиваются практически с теми же сложностями. Они не просто смотрят на незаконные действия сквозь пальцы, они сами вовлекаются в правонарушение. Однако эта проблема отходит на задний план по сравнению с тем, что приходится испытать родителям, когда они пытаются выяснить, где достать наркотик и как интерпретировать "кайф". Если они просят ребенка достать наркотик для них или присутствовать во время его употребления, традиционная роль наставника переходит от них к ребенку. Последний может получать немалое удовольствие от своего нового положения, однако на него налагается чрезвычайно большая ответственность - следить за другими. Кроме всего прочего, такая ситуация может пробудить огромное беспокойство у родителей. Многие опрошенные моей командой, так и не испытали кайфа из-за динамики социальной ситуации, а другие почувствовали только панику, и это окончательно убедило их, что наркотики - это ужасно, и их дитя находится на полпути к самоуничтожению (Jacobson & Zinberg 1975). Родители могут не попасться в эту ловушку и попытаться найти наркотики, расспрашивая своих знакомых, но и тогда они будут поставлены в положение людей, участвующих в незаконной деятельности. Другими словами, незаконный статус употребления наркотиков - ситуация, невыигрышная ни для кого, даже для тех, кто разрабатывает и ведет курсы обучения в области наркотиков.

     Что касается СМИ, предоставляемая ими информация по большей части направлена против наркотиков и возможности контролируемого употребления. Прием героина рассматривается как бедствие, социальная болезнь. Истории о неудачных психоделических "трипах", вылившихся в психозы, в течение многих лет не сходили со страниц газет, а недавно прокатилась новая волна программ "ужаса перед марихуаной". В начале 1980-х., когда власти проявляли крайнюю заботу о том, чтобы не задеть какую-либо из этнических групп, создавалось впечатление, что доблестным полицейским из бесчисленных сериалов и телефильмов противостоят в качестве злодеев лишь потребители наркотиков и совсем уж безнадежные психопаты.

     Если родители, школы и СМИ неспособны рассказать новичку о контролируемом употреблении запрещенных наркотиков, эту задачу приходится выполнять группе товарищей неопытного потребителя, что является совершенно неадекватной заменой длительной социализации, в которой участвуют несколько поколений. Поскольку употребление наркотиков является деятельностью скрытой, новички не могут охватить все множество групп, чтобы выбрать ту, которая их устраивает, поэтому знакомство с потребителями, способными поддерживать контроль, в большой степени, дело случая. Многие из участников нашего исследования, когда только начинали употреблять наркотики, попадали в компании, члены которых не были обучены, как поддерживать контроль, или даже в компании, в которых зависимость и риск являются правилами. В их жизни были периоды, когда употребление наркотиков мешало им жить и работать, они часто сталкивались с неблагоприятными эффектами наркотиков. В конце концов, они пришли к контролируемому употреблению, но это произошло лишь после того, как они присоединились к новым компаниям - а это сложный и запутанный процесс. К несчастью, многим подросткам так и не удается совершить такой переход.

     Оппозиция нашей культуры серьезно осложняет развитие контролируемого употребления еще и в другом отношении: она неумышленно создает черный рынок, на котором продаются наркотики сомнительного качества. Что касается марихуаны, различия в качестве, как правило, не составляют значительной проблемы, потому что доза легко может быть изменена, а вредные примеси в марихуане встречаются крайне редко; самый частый негативный эффект черного рынка в отношении марихуаны проявляется в том, что новичок платит больше, чем должен за товар низкого качества. С другими наркотиками существует масса вариаций в силе и чистоте, что серьезно осложняет контроль за дозировкой и воздействием. Психоделики часто выдаются один за другой: ЛСД, PCP и амфетамины могут продаваться как мескалин. А вот сила покупаемого на черном рынке героина не может быть определена, что сильно повышает опасность передозировки. Если в наркотике есть примеси, увеличивается и риск заражения, если героин употребляется инъекционным путем.

     Действующая политика запрета употребления наркотиков юридическими средствами была бы оправдана, если бы она была способна убедить кого-либо не пробовать наркотики или прекратить их употреблять. Несомненно, что запрет препятствует чрезмерному употреблению, и этой цели я лично симпатизирую. Но никому не известно, возрастет ли число потребителей, если запрет будет снят. Действительно ли многие люди, не пробовавшие наркотиков, решат их попробовать? Действительно ли многие, кто уже употребляет наркотики, будут продолжать, пока не станут наркозависимыми?

     Политика запрета также активно поддерживает в принятое деление на воздержание и зависимость. Из-за этого любому, кто хочет употреблять наркотики, крайне сложно выбрать умеренную модель употребления. Такой результат может быть и мог быть приемлем в 1960-е, когда существовало немного потенциальных экспериментаторов с наркотиками, но он может оказаться катастрофическим в 1980-е, когда эксперименты подростков статистически приближаются к нормальному поведению. С 1976 г. более 50% старшеклассников сообщили, что пробовали марихуану или гашиш в какой-то момент прошлого, и более 44% пробовали их в последние два года (Johnston, Bachman & O'Malley 1982).

     Хотя возможности узнать, как контролировать потребление запрещенных наркотиков, ритуалы и социальные санкции, поддерживающие контроль, все-таки существуют внутри субкультуры потребителей наркотиков. Наши опросы показали, что эти контролирующие ритуалы и санкции функционируют в четырех основных направлениях.

     Во-первых, санкции устанавливают границы умеренного употребления и осуждают невоздержанность. Так, например, потребители опиатов имеют санкции, ограничивающие частоту употребления до уровня, значительно ниже, чем требуется для зависимости. Многие имеют особые санкции, такие как "не употребляй каждый день". Один из ритуалов, дополняющих эту санкцию, ограничивает употребление опиатов до выходных.

     Во-вторых, санкции ограничивают употребление до физических и социальных условий, которые существенны для позитивного, или "безопасного" наркотического опыта. Так, максима, относящаяся к психоделикам, гласит: "Употребляй в хорошем месте, в хорошее время и с хорошими людьми". Два ритуала, созвучных с такими санкциями, это выбор приятной сельской местности для употребления психоделиков и выбор такого промежутка времени, чтобы во время "трипа" не пришлось водить машину.

     В-третьих, санкции определяют потенциально неблагоприятные эффекты наркотиков. Ритуалы воплощают меры предосторожности, которые должны быть приняты перед употреблением. Потребители опиатов могут свести риск передозировки к минимуму, приняв лишь небольшую дозу наркотика и выждав некоторое время, чтобы измерить его силу, прежде чем принять еще. Потребители марихуаны титруют дозу, чтобы избежать дисфории.

     В-четвертых, одна из функций санкций и ритуалов - отделить употребление наркотиков от других видов деятельности и поддерживать не относящиеся к наркотикам обязательства и отношения. Например, потребители рассчитывают количество денег, которое они тратят на наркотики как на развлечения; или же они могут принимать наркотики только по вечерам и по выходным, чтобы это не мешало их работе.

     Процесс усвоения контролирующих ритуалов и санкций отличается в зависимости от индивидуума. Большинство постепенно приходят к ним с развитием своей "наркокарьеры". Несомненно, наиболее важным источником теории и практики контроля является группа равных. Фактически все участники нашего исследования пользовались помощью других потребителей при выделении приемлемых для себя ритуалов и санкций из "фольклора" и практик, принятых в субкультуре потребителей. Именно группа равных обеспечивала их инструкциями и поощряла надлежащую форму употребления; и несмотря на популярный образ влияния равных как разрушительной силы, подталкивающей слабых к злоупотреблению, наши опросы показали, что многие секции субкультуры потребителей твердо придерживаются принципов против злоупотребления наркотиками.

     Примечание

     1. Обзор более ранних исследований по наркозависимости, злоупотреблению и контролируемому употреблению смотри в Приложении C.

     

     

     

     Краткое содержание: В этой главе рассматриваются существующие определения некоторых терминов, связанных с употреблением наркотиков. По мнению автора именно в языке отражается мнение общества об этой проблеме. Рассмотрев разные взгляды на одни и те же явления (злоупотребление наркотиками, привыкание, наркозависимость, толерантность, тяга к наркотикам и т.п.) автор приходит к выводу, что недостатки формулировок, предлагаемых социальными организациями, медиками, юристами, СМИ и даже самими потребителями наркотиков, появляются в результате общественного неприятия самого употребления интоксикантов с одной стороны и подогревают это неприятие - с другой. Причины негативного отношения к интоксикантам заложены в пуританских традициях американского общества, рассматривающей любое "развлечение ради развлечения" как нечто угрожающее устоям складывавшейся веками культуры. Однако неспособность или нежелание дать точное определение понятиям, связанным с наркотиками, имеет довольно важное значение для работы в этой области: часто именно оно является причиной неоправданных преследований, отказа от адекватной медицинской помощи потребителям и т.д.

     

     Употребление запрещенных наркотиков служит предметом бесконечных дискуссий как в профессиональных кругах, так и среди неспециалистов. Эти дискуссии сосредоточены по большей части на специфических аспектах "злоупотребления наркотиками": на проблемах вреда для здоровья потребителя и наступающей вследствие употребления наркотиков неспособности эффективно функционировать в обществе. Хотя некоторые потребители, несомненно, сталкиваются с этими проблемами, нельзя спорить и с тем, что многим удается употреблять наркотики умеренно, не разрушая при этом свое здоровье. Тем не менее термин "злоупотребление наркотиками" по-прежнему применяется для обозначения любого типа употребления, и крайне редко ученые прилагают какие-либо усилия, чтобы провести грань между употреблением и злоупотреблением. Вдобавок, авторы научной литературы, так же как и СМИ, используют этот термин, не утруждая себя тем, чтобы четко определить его значение, а в тех случаях когда опытные специалисты, работающие в этой области, все-таки пытаются сформулировать точное определение, в их попытках отражаются превалирующие в нашей культуре ценности, не позволяющие разграничить употребление и злоупотребление. Многие люди используют слово "злоупотребление", а не "наркозависимость", поскольку оно обладает более широким значением и подразумевает, что говорящий негативно оценивает явление, о котором идет речь. Наркозависимость - термин более узкий и обозначает он физиологическую зависимость и, хотя иногда он используется довольно свободно, имеет четко определенное значение.

     

     

     

     Нет ничего странного в том, что при изучении контролируемого употребления наркотиков я столкнулся с весьма сложной проблемой - как определить, в чем заключается разница между употреблением и злоупотреблением. Эта разница явственно видна, когда рассматриваешь проявления крайних типов поведения, однако в той группе, к которой относились большинство участников моего исследования, провести грань между этими понятиями значительно сложнее. Одну крайность составляли люди, которые не употребляли никаких наркотиков, кроме марихуаны, и ее употребляли не чаще одного раза в неделю, а также люди, употреблявшие психоделики не более трех-четырех раз в год. Все они с такой ответственностью подходили к употреблению, что относить их в категорию людей, злоупотребляющих наркотиками, не было никаких оснований. Другую крайность составляли несколько неумеренных потребителей, которые попали в мое исследование лишь потому, что мой персонал не смог отсеять их во время первых телефонных контактов. Такие люди, явно злоупотреблявшие наркотиками, оказались однако весьма полезны - благодаря им мы смогли лучше понять, насколько широк спектр моделей употребления. И наконец, поведение большинства участников нашего исследования позволяло отнести их в категорию потребителей, способных в той или иной степени контролировать употребление наркотиков. На примере историй трех таких людей - Майкла, Джима и Дон - можно увидеть, что некоторым удается в течение долгого времени поддерживать такой контроль, избегая неумеренности и не подвергая себя разрушительным для здоровья эффектам наркотиков. Истории Майкла и Джима изложены довольно кратко. История Дон рассказана с большими подробностями, так как она показывает преимущества лонгитюдного (то есть длительного по времени) подхода к проблеме употребления-злоупотребления перед кросс-секционной (рассматривающей поведение индивидуума в определенный момент времени) моделью исследования.

     

     Майкл, тридцать один год, неженатый белый мужчина, социальный работник, третий из девяти детей из строгой католической семьи среднего класса. Он всегда хорошо учился (особенно по философии и в области общественной работы), имеет постоянную работу, на которой добился немалых успехов. Никто из членов его семьи не страдал от алкоголизма или каких-либо других серьезных проблем с наркотиками, в том числе и теми, которые выдаются по предписанию врача, однако его отец курит табак в больших количествах. Его родители слегка выпивают, и лет с девяти-десяти Майклу разрешалось пробовать вино по таким торжественным случаям, как свадьба, крещение или дни рождения. Он начал выпивать в компании друзей в возрасте четырнадцати или пятнадцати лет, однако после того, как ему два или три раза стало плохо, перешел на выпивку пару раз в неделю и вино или пиво за едой ("Я выпиваю намного реже, чем мои друзья"). Этой модели употребления спиртного он следует и сейчас. Он курил сигареты в тайне от родителей до шестнадцати лет, потом родители все-таки позволили ему курить открыто, и сейчас он выкуривает примерно по пачке в день. До двадцати семи лет он не пробовал марихуану, потом, после двух-трех неудачных экспериментов с наркотиком, он нашел его употребление довольно приятным. Сейчас он курит марихуану в компании друзей один-два раза в две недели.

     Майклу нравится его работа, также он увлекается резьбой по дереву и любит мастерить различные изделия своими руками; в данный момент он занимается ремонтом своей квартиры. Близко он общается с двумя компаниями, одна состоит из коллег по работе, другая из людей, с которыми он познакомился, занимаясь теннисом, лыжами и резьбой по дереву. Он дважды завязывал относительно серьезные отношения с женщинами, которые длились около одного года, а также имел несколько коротких увлечений. Он всегда проявляет сексуальную активность в своих связях, в том числе и с женщиной, с которой он сошелся три месяца назад и встречается сейчас. Майкл считает, что употребление марихуаны "делает секс более приятным, более спонтанным, но не более легким". Когда во время разговора в семье Майкл признался, что употребляет марихуану, два брата и сводная сестра убедили его "подключить к этому и их".

     С характерным для него консерватизмом, Майкл говорит о марихуане и алкоголе: "В употреблении того и другого я придерживаюсь принципа "не хочешь - как хочешь", но мне лично нравится то, что я делаю". Он считает, что опасности, обычно связываемые с наркотиками, сильно преувеличены, а законы о наркотиках давно устарели и потому не действуют. Некоторые из его друзей экспериментируют с психоделиками, и эти эксперименты вызывают у него глубокий интерес, однако сам Майкл не собирается пробовать какие-либо наркотики, кроме марихуаны: "Я боюсь физических и психических травм и не хочу рисковать". Он планирует и дальше следовать нынешней модели употребления наркотиков.

     

     Джим, 24 года, чернокожий мужчина, всегда жил вместе с кем-либо из членов своей семьи. Его отец, лишь двенадцать лет назад избавившийся от алкоголизма, редко бывал дома. Мать Джима подрабатывала по вечерам приходящей домработницей. Джим и оба его брата часто оставались без присмотра и погрузились в "жизнь улицы" в раннем подростковом возрасте.

     Впервые Джим был арестован в одиннадцать лет за карманную кражу. Каждый следующий год следовали аресты за вооруженное ограбление, попытку убийства, хранение героина с целью сбыта, нападение на полицейского и оскорбление его действием. В школьные годы его криминальная деятельность взяла верх над учебой и он бросил школу в десятом классе, хотя, по его мнению, мог бы добиться немалых успехов. В восемнадцать лет он был приговорен к девяти месяцам заключения за нарушение закона о наркотиках.

     К тринадцати годам Джим каждый день курил табак; по уик-эндам, на танцах и по другим особым случаям, он выпивал и даже напивался; также он принимал амфетамины пять-шесть раз по уик-эндам. К шестнадцати он уже употреблял марихуану по несколько раз в день и попробовал героин. Сначала он нюхал его, примерно через пару месяцев начал колоться, а через девять - пережил первый из пяти периодов физиологической зависимости. Наиболее длинный из таких периодов совпал с участием в метадоновой программе, в которую он вступил примерно в девятнадцать лет, и продолжался почти два года. Последний период начался примерно через шесть месяцев и продлился месяца три-четыре. В это время Джим занимался сводничеством, и заработки не позволяли ему тратить на героин хотя бы 100 долларов в день. Тогда он решил бросить наркотики, решив, что зависимость начинает перерастать для него в проблему; как выразился сам Джим: "Я чувствовал себя, как будто за решеткой". Отказавшись от наркотиков без чьей-либо помощи - опыт неприятный, однако, по его словам, менее драматический, чем обычно изображают в телевизионных программах - он стал "чиппером". Он стал принимать героин в среднем по три раза в неделю, но более двух лет назад, снизил употребление до уровня, который поддерживает и сейчас "два раза в неделю, иногда и один раз".

     Джим крайне щепетильно относится к чистоте своих "инструментов" для инъекции и никогда не одалживает их знакомым. По этой причине он предпочитает употреблять в одиночестве, чаще всего на квартире своего брата, и только приняв дозу, идет встречаться с друзьями. На следующий день после употребления он обязательно занимается гимнастикой, потому что считает, что активная деятельность помогает очистить организм от героина. Другие наркотики Джим тоже бросил. Он пьет пиво и вино нерегулярно, от случая к случаю ("Нам с выпивкой не по пути"), курит марихуану дважды в день или реже, принимает кокаин один-два раза в неделю, и иногда пьет валиум.

     Джим часто поступал на временную работу "то тут, то там", однако большую часть времени он не имеет работы. Его основная деятельность, дающая ему средства к существованию - торговля героином и разного рода сделки. Живет он либо в квартире брата, либо в апартаментах своей подруги, с который познакомился пять лет назад. Употребление наркотиков имеет для него большое значение, однако стоит на втором месте после криминальной деятельности, о которой он говорит не без гордости: "Я улаживаю все дела, прежде чем принять наркотик, и я не покупаю дозу, если не заработаю достаточно денег".

     Джим выказал определенный интерес к идее получить институтский диплом, чтобы впоследствии поступить в колледж и стать инструктором по физическому обучению. Он планирует продолжать принимать героин, но хотел бы перейти к одной-двум инъекциям в месяц.

     

     Дон, двадцать семь лет, незамужняя белая женщина, приговорена судом к принудительной работе с молодежью вместо уголовного наказания. Дон выросла в Нью-Йорке, была единственной дочерью в семье среднего класса; родители Дон ставили превыше всего карьеру. С отцом она всегда поддерживала более близкие отношения, чем с матерью. Родители Дон иногда употребляют спиртное в умеренных количествах. Никто в семье не страдал от алкоголизма или чрезмерного употребления наркотиков, запрещенных или выдающихся по назначению врача.

     Дон впервые столкнулась с наркотиками, когда начала встречаться с молодым человеком - регулярным потребителем марихуаны, однако сама в этот период наркотик пробовать не стала. Это произошло позже, когда ей было шестнадцать лет; вместе со своей подругой Сьюзен, она начала курить марихуану в школе и в школьном автобусе, практически не скрываясь, что выглядело довольно вызывающе. Это, естественно, стало известно родителям девочек и школьной администрации, которые сочли, что Дон и Сьюзен просто пара "бунтарски настроенных девчонок". Примерно через пять месяцев Дон начала экспериментировать с психоделиками. Эти наркотики ей также понравились. Она употребляла оба наркотика - психоделики от случая к случаю, а марихуану постоянно - в течение всего периода обучения в школе и в колледже.

     Летом, когда Дон было восемнадцать лет, у нее начался первый и единственный период регулярного употребления спиртного. Она выпивала примерно по дюжине банок пива в неделю. В это время она серьезно поссорилась с родителями и с тех пор они никогда не были близки; однако никаких существенных возражений против того, что дочь употребляет алкоголь, родители Дон не имели. Пожалуй, они даже удивились, когда позже она бросила спиртное.

     Героин она попробовала в восемнадцать, вскоре после прибытия в колледж в Бостоне. Гуляя по городу со своим другом Луисом в поисках депрессантов (секонала), она познакомилась с бостонской компанией "хиппи". Им так и не удалось разыскать людей, через которых можно было бы достать секонал, только один молодой человек предложил им "джанк". Они отказались и Дон вернулась в общежитие. Потом, как рассказывала Дон: "Я почувствовала себя подавленной и одинокой, а никого из соседей не было. Мне захотелось получить кайф, и я сказала себе: "Ладно, черт с ним. Пойду назад и попрошу его еще раз, куплю чего-нибудь, чтобы улететь, неважно чего". Она разыскала того молодого человека. Он продал ей пакетик героина по очень низкой цене, но предупредил "не влезать в это" и не приходить к нему снова. Вернувшись в общежитие, Дон сразу же пошла в ванну и приняла немного порошка. "Я почувствовала себя классно, просто кайф, по-настоящему круто". Потом она пошла в комнату к "очень продвинутым девчонкам", которых прежде побаивалась, почувствовала себя с ними вполне комфортно и все вместе они донюхали оставшийся героин. Когда она рассказала Луису, что произошло после того, как они расстались, он очень расстроился и умолял ее больше не делать этого. Тогда она почувствовала, что "кому-то есть до нее дело", и в течение следующих двух лет не прикасалась к героину.

     В течение этих двух лет она каждое лето проводила в доме своего приятеля Пола, где собирались большие компании. Пол и его друзья употребляли героин регулярно: "Люди постоянно приходили и улетали, а я даже не притрагивалась к героину. Меня все это отталкивало". Тем не менее в этом доме она попробовала метадон, через два года после героина. Он напомнил ей ощущения, полученные прежде от героина, и она испытала большое удовольствие от этого наркотика. Кроме того, она считала, что принимать опиаты перорально безопаснее, чем колоться.

     Через год, в возрасте двадцати одного года, Дон снова попробовала героин, когда Сьюзен, ее школьная подруга, приехала навестить ее и рассказала, что раз в неделю употребляет этот наркотик. "У меня тогда была депрессия, я была рассержена и настроена агрессивно... поэтому когда Сьюзен предложила "Ну же, давай примем немного", я сказала: "Круто!". В тот раз Дон впервые сделала себе укол наркотиком. В следующий раз она принимала героин через месяц, уже после того, как бросила колледж и перебралась на Западное Побережье. Она рассталась с Полом, потому что он "совсем подсел". Однажды она позвонила Джорджу, близкому другу Пола и попросила его "прийти вмазать ее". Они стали жить вместе. У Джорджа был неограниченный доступ к героину. "Пару месяцев героин появлялся, когда только пожелаешь, захотелось - вот он, он твой. Я проторчала наверное на тысячу долларов, и все бесплатно". Она принимала героин по несколько раз в день. "Я вмазывалась, роняла голову на колени, и тут он спрашивал: "Ну как, тебе хватит?", а я отвечала: "Нет, вмажь меня еще"... Я просто тонула в дури". Через три месяца, когда Джордж уехал на уик-энд, а Дон осталась, потому что, как она думала, подцепила грипп, она осознала, что приобрела наркозависимость. "Это поразило меня - я думала, что со мной этого не может произойти... Тогда я почувствовала, что стремительно качусь вниз по горке... прямо в ад на санках. Поэтому вот что я сделала - купила билет на самолет на Восточное Побережье. Я знала, что здесь {на Западном Побережье} я совсем погрязну в болоте дури, я уже была в этом по уши". Она решила, что больше с ней такого никогда не произойдет.

     Вернувшись в Бостон, она устроилась на место секретаря, где проработала полтора года. Она решила отложить высшее образование, а героин употребляла примерно раз в неделю. Дон возобновила контакты со своей прежней "тусовкой торчков", таким образом обеспечив себе легкий доступ к наркотику, однако ее материальные средства были ограничены. В употреблении героина она следовала четкой модели - наркотик она принимала в пятницу ночью, чтобы "вознаградить" себя за трудовую неделю.

     В начале 1974 г. у Дон начался следующий период интенсивного употребления. Она поехала на Западное Побережье, чтобы встретиться со своим бывшим приятелем Полом и еще несколькими старыми друзьями, ставшими наркозависимыми. Там она ежедневно употребляла наркотики в течение целого месяца, однако вскоре ей пришлось делать выбор: либо она останется с Полом, либо вернется на Восток, чтобы воплотить свои планы о продолжении обучения. "Я знала, что если я останусь там {на Западе}, я просто подсяду... там у меня не было никакого стимула бросить наркотики и слишком много возможностей достать их.". Она решила вернуться, закончить обучение в Нью-Йорке, где и провела следующие несколько лет. В это время она практически не употребляла наркотиков, во всяком случае опиатов, хотя встречалась с наркоторговцем.

     В 1976 г., получив диплом, Дон вернулась в Бостон, где употребляла наркотики редко, но довольно беспорядочно: героин три раза в январе; демерол десять раз за лето; еще два раза героин под конец лета и после этого где-то по одному разу в месяц.

     В настоящее время Дон переживает конфликт: она не знает, как будет обстоять дело с употреблением героина в будущем. Она по-прежнему "любит кайф", однако считает, что он может представлять большой риск для ее карьеры. Она твердо уверена, что героин следует легализовать, потому что, как она говорит: "человек может нормально функционировать и хорошо выполнять свою работу и под героином... Я бы не задумываясь села за руль под кайфом.., конечно, если бы не приняла слишком много".

     Только трое из знакомых Дон знают, что она принимает опиаты, и все они сами являются умеренными потребителями. Она никогда не употребляет дома - обычно в гостях. Собственных инструментов у нее нет, она никогда не делает себе уколы сама и очень внимательно следит, чтобы иглы, которые до нее использовал кто-то другой были продезинфицированы. Она не покупает больше героина, чем может себе позволить материально и никогда не принимает наркотики в обществе друзей, их не употребляющих, или на работе. Дон утверждает, что состояние кайфа обычно длится шесть часов, и предпочитает проводить это время в помещении за разговорами и музыкой. "Говоришь без умолку и ... много фантазируешь. Чувствуешь, как будто бы твои мечты становятся реальностью, думаешь о них, и ничто тебя сильно не беспокоит".

     За весь период семейных конфликтов и интенсивного употребления наркотиков, Дон чрезвычайно преуспела в учебе и работе. У нее большие планы на будущее, и она верит, что сможет добиться успеха.

     

     Все три приведенные выше истории - Майкла, Джима и Дон - указывают на весьма сложную взаимосвязь личных и социальных факторов, определяющих уровень и качество употребления наркотиков.

     Вполне очевидно, что Майкл по свойствам своего характера обладает сильной склонностью к контролю, и употребление наркотиков в его случае не было бы связано ни с какими проблемами, если бы не действующая в нашей стране политика в отношении наркотиков. Также не возникает никаких сомнений в том, что если бы не влияние группы равных, которая поощряет употребление марихуаны, приводит убедительные доводы о безопасности употребления и обучает стандартам и процедурам употребления, Майкл бы вообще не принимал марихуану.

     Другие два случая более сложные; они показывают, насколько непросто человеку определить, где находится грань, отделяющая употребление от злоупотребления, а также предсказать, станет ли переход за эту грань в том или ином направлении окончательным. И Джим, и Дон увлекаются "героиновым" образом жизни и не собираются от него отказываться. Оба они испытали физиологическую зависимость от героина - опыт, который принято считать страшной бедой. Однако во время нашего первого интервью Джим уже более двух лет контролировал свое употребление наркотиков, а на повторном интервью, проводившемся через год, казалось, добился еще более жесткого контроля, чем прежде. В случае с Дон, которая пережила период интенсивного употребления (раз в день в течение месяца на Западном Побережье) незадолго до интервью, необходимы более длительные наблюдения, прежде чем мы сможем с уверенностью сказать, что ей удалось установить настоящий контроль над употреблением.

     

     

     Хотя термины "злоупотребление наркотиками" и "наркозависимость" используются сегодня многими практически как взаимозаменяемые, исторически наркозависимость - более узкое понятие - не всегда считалась злоупотреблением наркотиками. Более того "злоупотребление наркотиками" не рассматривалось как проблема до начала двадцатого века, когда немедицинское употребление определенных интоксикантов стало возбуждать в обществе моральное недовольство и озабоченность, что в конце концов привело к юридическому вмешательству.

     Термин "злоупотребление наркотиками", по всей видимости, был впервые использован для обозначения употребления кокаина чернокожими в Южных Штатах, но как заметили Дэвид Ф. Масто (David F. Musto, 1973) и Джон Хелмер (John Helmer, 1975), первоначально в нем отразились скорее расовые и классовые предрассудки против чернокожих потребителей, чем беспокойство об опасных эффектах наркотика. Немного позже применение термина было расширена - теперь его использовали и в разговорах о курении опиума американцами китайского происхождения; разумеется, он опять же выражал страх перед презираемыми меньшинствами. На этот раз, однако, этот страх вылился в запрещение ввоза опиума для курения (1909), хотя его использование в качестве ингридиента в патентных медицинских препаратах по-прежнему было разрешено.

     Вплоть до вступления в силу Акта Харрисона о наркотиках в 1914 г. употребление еще двух наркотиков - героина и морфия - не обозначалось термином "злоупотребление наркотиками". Этот акт и свод правил и решений Верховного Суда, его интерпретирующих, превратили употребление всех опиатов, употребляемых не по назначению врача, из дурной привычки в криминальную деятельность. Даже врачи лишились права прописывать пациентам опиаты, когда им вздумается, а снабжение наркозависимых опиумом в медицинских клиниках на легальных основаниях, которое началось в 1919 г., было запрещено в 1924-ом (Musto, 1973; Waldorf, Orlick & Reinarman, 1974). Наркозависимые из пригородов, которые не смогли отказаться от наркотиков, переехали в прибрежные города, где пышно расцветала торговля на черных рынках с одной стороны, и укреплялось враждебное отношение общества к употреблению наркотиков - с другой.

     В первые годы двадцатого века претерпело существенные изменения и само значение термина "зависимость". Со времен Гражданской войны он использовался традиционно для обозначения "привычки, хорошей или дурной... чаще второе" (Szasz, 1975). После периода широкого использования опиатов (особенно морфия) в медицинских целях во время Гражданской Войны, все большую распространенность стало получать немедицинское употребление морфия, соответственно частым явлением стала и наркозависимость. Известная в народе как "солдатская болезнь", она считалась либо обычным заболеванием, либо признаком слабохарактерности, но никак не формой деградации. Позже, в последние годы девятнадцатого века и первой декаде двадцатого, употребление патентных медицинских препаратов, содержащих опиаты в больших количествах, привело к еще большему распространению зависимости (она достигла более высокого уровня, чем в конце 1970-х) (Lindesmith, 1965). И тем не менее опиаты считались "поистине божественным лекарством", и хотя зависимость, разумеется, не поощрялась, к ней сохранялось достаточно терпимое отношение. К "морфинистам", таким как мать в автобиографической пьесе Юджина О'Нилла "Долгое путешествие в ночь" (Long Day's Journey into Night, 1956) - по большей части, провинциальным белым женщинам, которым, несмотря на зависимость от наркотиков, удавалось адекватно функционировать в обществе - относились скорее с жалостью, чем с презрением или осуждением (Brecher, 1972). Несмотря на это, отчасти и они послужили причиной издания Акта о Здоровом Питании и Наркотиках в 1906 г., который, не запретив использовать опиаты в составе патентных медицинских средств, предписывал обязательно помещать информацию об их наличии на этикетке.

     В период между 1910 и 1920 гг. слово "зависимость" стало использоваться так же, как в наши дни словосочетание "злоупотребление наркотиками" - для обозначения употребления отдельных наркотиков, которое не одобряется обществом (National Comission on Marijuana and Drug Abuse, 1973). Постепенно значение этого слова начало сужаться. В 1912 г. Чарльз Б. Таунс (Charles B. Towns) описал три признака, которые он назвал "триадой наркозависимости": возрастающая "тяга" к наркотикам, повышение толерантности и абстинентный синдром при отнятии наркотика (Musto, 1973). Сейчас "наркозависимость" воспринимается как научный термин, обозначающий физиологическую зависимость, неизбежно возникающую вследствие продолжительного и интенсивного употребления веществ (таких как опиаты, барбитураты или алкоголь), которые обладают определенными фармакологическими свойствами. Тем не менее, ни для кого не секрет, что к понятию зависимость, также как и к понятию злоупотребления наркотиками, долгое время подходили с ненаучной или псевдо-научной точки зрения.

     Очевидно, например, что первоначальное определение "триады наркозависимости" зиждется не столько на медицинских фактах, сколько на моральной оценке. Два из трех элементов, перечисленных Таунсом, не подвергаются никакому научному анализу. Во-первых, все эти понятия можно применить далеко не только к злоупотреблению наркотиками; к тому же невозможно точно сформулировать, что такое "возрастающая тяга". Сам выбор термина "тяга" показывает некоторое отступление от научного подхода: значение этого слова содержит некий намек, что человек ее испытывающий, не владеет собой и близок к отчаянию, что может привести к асоциальному или даже криминальному поведению. Во-вторых, в течение многих лет считалось, что "растущая толерантность" имеет форму арифметической прогрессии: то есть, употребив наркотик несколько раз, человек будет постоянно нуждаться во все большей дозе, чтобы достичь того же эффекта, что и во время первых приемов. На самом деле, хотя все потребители действительно переживают возрастающую физиологическую аккомодацию к употребляемым веществам, индивидуальные отличия настолько велики - люди настолько различны в своей способности употреблять вещества в разных количествах, не повышая своей толерантности, - что совершенно непонятно, каким образом этот факт мог ускользнуть от внимания ученых. Быть может, исследователи с таким рвением обсуждали свои моральные убеждения, что просто не успели заняться объективным изучением употребления наркотиков?

     Одна из причин такой популярности определений термина "злоупотребление наркотиками", лишенных какой-либо логики и не основанных на научных фактах, заложена в пуританском морализме американской культуры, с неодобрением относящейся к употреблению интоксикантов ради удовольствия или как способа развлечься. В недавней публикации в "Американском журнале психиатрии" (American Journal of Psychiatry) кратко изложена именно эта позиция. Авторы призывают читателей к "активным попыткам научить индивидуума и общество, как наслаждаться жизнью без препаратов, вызывающих эйфорию" (Cohen, 1968). Как заметил Херберт Маркьюз (Herbert Marcuse), для этой позиции существует веское обоснование - общественность придерживается мнения, что в развитом государстве поведение, ставящее своей целью поиск наслаждений, особенно если оно противоречит культурным нормам, должно быть поставлено под контроль. Однако люди, придерживающиеся этого мнения, упускают из внимания, что во всех известных нам обществах (возможно, исключение составляют ранние эскимосские культуры) интоксиканты употреблялись именно в развлекательных целях (Weil, 1972), а также что в нашем обществе многие люди получают благодаря интоксикантам возможность расслабиться и облегчить процесс общения с другими.

     Как ни парадоксально, наше общество установило жесткий двойной стандарт поведения - употребление спиртных напитков, направленное на получение удовольствия, вполне допустимо, в то время как употребление любых других интоксикантов с той же целью считается злоупотреблением. Общество сквозь пальцы смотрит на тот факт, что алкоголь является психотропным веществом - ведь более 100 миллионов людей, употребляющих алкоголь в умеренных количествах, знают по собственному опыту, что алкогольный "кайф" поддается контролю; злоупотребление спиртным, или алкоголизм, рассматривается как болезнь, которой подвержены лишь немногие, особо восприимчивые люди. По этой логике, единичный случай приема ЛСД или героина скорее будет истолкован как злоупотребление наркотиками, чем обильные и длительные возлияния (Jaffe, 1975).

     Пуританское наследие так глубоко укоренилось в нашем сознании, что даже выпивка связана с глубокими противоречиями. Исследуя социальное окружение, в котором происходит употребление спиртного, Руперт Вилкинсон (Rupert Wilkinson, 1970) приводит три примера этой ситуации: движение за воздержание, Сухой Закон и тенденция американских потребителей отзываться о собственной склонности к выпивке как о чем-то "дурном". Артур Хелман (Arthur Hellman) привлекает внимание к разрозненности американских законов, регулирующих приготовление и продажу алкогольных напитков, отмечая, что хотя они противоречат всем принципам юриспруденции, люди готовы мириться с ними, поскольку они служат моральной опорой убеждению, что к "бесу в бутылке" необходим особый подход (Hellman, 1975). Идея, что удовольствие или, по крайней мере, тот тип удовольствия, который ведет к уходу в себя или эйфории, потенциально опасен и нуждается в жестком контроле извне, заложена в самом американском сознании.

     Еще в большей степени пуританские принципы нашли свое отражение в отношении людей к употреблению запрещенных интоксикантов - доказательством могут служить противоречия в убеждениях самих потребителей. С одной стороны, большинство потребителей марихуаны и психоделиков утверждают, что употребление приемлемо и приносит им удовольствие, что дает им право протестовать против отношения к ним как к нарушителям (Gusfield, 1972). Но вместо того, чтобы сожалеть о таком отношении, как делали их предшественники сорок или даже двадцать лет назад, они пытаются бороться с законами и с самим обществом. С другой стороны, как показало мое исследование, даже очень умеренные потребители наркотиков отчасти разделяют пуританские ценности, испытывая некоторое чувство вины за свое поведение. Некоторые из участников моего проекта утверждали, что употребляют психоделики, например ЛСД, с "серьезными" целями - то есть, чтобы получить личное или религиозное просветление - они с презрением отзывались о людях, ищущих в наркотиках только чувственного удовольствия и даже наклеивали на них ярлык людей, злоупотребляющих наркотиками (Harding and Zinberg, 1977). В такой позиции, безусловно, отражается общественное презрение ко всем потребителям наркотиков и к поведению, ставящему своей целью получение удовольствие, в целом.

     Настойчивое желание нагрузить научное определение "злоупотребления наркотиками" пуританской моралью ярко проявилось в разногласиях о природе наркозависимости, которыми характеризуется научная литература. С 1947 г. до самого недавнего времени, истиной считалась теория, разработанная Альфредом Линдесмитом (Alfred Lindesmith), утверждавшем, что во время первой фазы употребления героина, потребитель полностью поглощен действием наркотика; однако эта фаза удовольствия, как правило, переходит в начало физиологической зависимости, и тогда потребителю приходится постоянно бороться с кошмарными симптомами абстинентного синдрома (Lindesmith, 1947). Линдесмит утверждал, что в период зависимости потребители героина практически не получают удовольствия от наркотика и призывал признать наркозависимых людьми, испытывающими социальные или психологические проблемы, или попросту "больными".

     В 1975 г. Уильям Э. МакОлифф (William E. McAuliffe) и Роберт А. Гордон (Robert A. Gordon) попытались оспорить позицию Линдесмита в статье, кратко излагавшей результаты их исследования. Данная статья изобилует такими терминами, как "эйфория", "кайф" и "удовольствие", авторы даже сравнивают ощущения от наркотика с оргазмом, утверждая, что люди, в течение долгого периода времени испытывающие зависимость, на самом деле по-прежнему получают от героина удовольствие.

     Результаты моего исследования, основаны на информации, собранной в беседах со многими наркозависимыми людьми. Они, как и открытия, сделанные Стентоном Пиле (Stanton Peele, 1975) противоречат как теории Линдесмита, так и заключениям МакОлиффа с Гордоном. После длительного употребления героина опрошенные мной потребители переживали "желательную" перемену в сознании, характеризующуюся эмоциональным уходом как от внешних стимулов, так и от внутренних реакций, но имеющую мало общего с эйфорией. Некоторые описывали это состояние так: "Как будто моя кожа очень толстая, но при этом проницаемая". Или: "как будто тебя завернули в теплое ватное одеяло". Многие признавали, что их стремление к такому состоянию вовсе не было проявлением желания избежать болезненных симптомов "ломки", хотя никто не спорил, что перспектива "ломки" вызывает у любого из них страх. Не происходило оно и из желания почувствовать себя "нормальным", потому что обычное ощущение адекватного самосознания не оценивалось ими как комфортное состояние. В целом, они предпочитали описывать себя в черном и белом цветах, не потому что сами осознавали себя таким образом, но потому, что не могли объяснить интервьюеру, не употребляющему наркотиков, своего сложного отношения к ним.

     

     

      Сначала исследователи, занимавшиеся употреблением наркотиков, имели тенденцию воспринимать любой стиль поведения как злоупотребление, то есть как поведение, вызывающее психологическую зависимость. Позже, когда стало очевидно, что не все вещества вызывают психологическую зависимость, они разработали новую концепцию - концепцию психологического привыкания. В 1975 г. Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ), через свой Экспертный комитет по наркотикам, вызывающим зависимость, сформулировала официальные и детальные определения для психологической зависимости и психологического привыкания. К 1964 г., однако, обе формулировки были сочтены неудовлетворительными, и новый комитет ВОЗ занялся описанием такого явления злоупотребления наркотиками. Однако и эта работа не дала ожидаемых плодов. Как заметил Роберт Апслер (Robert Apsler) "человек не может составить точное определение явления, опираясь на аморфные понятия. Часто в самой сути определений содержится утверждение, что описываемое явление негативно, однако, в чем заключается само явление не разъясняется, а критерии, на которых основана оценка, не указываются (1975). Другие исследователи также критиковали попытки комитетов ВОЗ, обвиняя их в двусмысленности, неясности и отсутствии объективности (Fort, 1969; Christie & Brown, 1969; Freedman, 1970; Young, 1971; Goode, 1972; National Commission on Marijuana and Drug Abuse). Однако, к несчастью, поскольку эти определения были сформулированы престижной Всемирной организацией здравоохранения, они продолжали иметь доминирующее влияние в этой области.

     Наркозависимость и привыкание, 1957. В 1957 г. Комитет ВОЗ дал следующие определения зависимости и привыкания:

     

     Наркозависимость - это состояние периодической или хронической интоксикации, наступающее в результате постоянного потребления наркотика (природного или синтетического). Наркозависимость обладает следующими характеристиками: (I) непреодолимое желание или потребность продолжать прием наркотика и получить его любой ценой. (II) тенденция повышать дозу; (III) психическая (психологическая) и, как правило, физическая зависимость от действия наркотика; (IV) пагубное влияние на индивидуума и на общество.