Из аэропорта Кеннеди я поехал на вокзал на такси. Витание в облаках не вызывает жалости у американцев. Вместо максимальных тридцати трех долларов, которые платит каждый, кто едет на желтом кебе, я заплатил пятьдесят за место в микроавтобусе. Конечно, меня надули. Я утешал себя тем, что сяду на первое сиденье, но пока я спрашивал у водителя разрешения, туда уже сели. В городе была встреча лидеров стран-членов ООН и кое-где движение перекрыли. Манхэттен встал.

     

     Было седьмое сентября и оказалось на удивление тепло. Если я не жалею об этой поездке так только потому, что машина двигалась со скоростью пешехода и я во все глаза разглядывал Нью-Йорк. Ничего подобного этому городу я не видел и не ожидаю увидеть в будущем. Как говорят ньюйоркцы, когда ты оказался на Манхэттене, there are no more bridges to cross.

     

     Нью-Йорк стоит на скале. Земля не боится нагрузок. Отсюда - давшаяся сравнительно легко победа над гравитацией. В отличие от горизонтальной Москвы, прибитой к равнине как кнопками обоюдоостными пирамидами сталинских высоток, Нью-Йорк похож на гору булавок, вставших на голову и тянущихся к невидимому магниту. При этом высокие постройки в Нью-Йорке разительно отличаются от любых копий - того же Сингапура, к примеру.

     

     Во влажно-маслянистом Сингапуре тоже проблемы с местом, и дома громоздятся ввысь, но в них нет ни шарма, ни стиля. С появлением современных материалов небоскребы стали слишком утилитарными - бетон или стекло да гранит облицовки. В Нью-Йорке же, особенно в центре города, высотная застройка лишена однотипных черт небоскребов эпохи поздней индустриализации. Сплошь и рядом стоят "старички" в стиле арт-деко, а стремительный каменный взлет неожиданно завершается конструктивистскими вырезами и складками или готической импровизацией, трогательной как седина в волосах финансового воротилы, ударившегося в филантропию. На фоне амбициозных черных монстров крупных корпораций эту узкоплечую каменную гвардию даже язык не поворачивается назвать небоскребами. Так, здания.

     

     В Нью-Йорке есть два очага небоскребов - в деловом квартале на юге острова (downtown), и в центре города (midtown). Мидтаун обладает ни с чем не сравнимой роскошью сочетания делового и культурного центра. В деловом центре на Юге острова этого сочетания нет, поэтому стороннему человеку и делать там особенно нечего. Говорят, и там есть на что посмотреть - кладбище в тени небоскребов и проч. Возможно, культурный слой в Нью-Йорке не такой уж глубокий, но зато очень живой.

     

     Фасады многих домов отлиты из металла. Об этом невозможно догадаться по их внешнему виду, но это факт - крашеный метал, можешь постучать костяшками, если не веришь. В начале века процветала блочная постройка из привозных конструкций. Раз, два, три - дом стоит. Таких домов очень много и они не выбиваются из общего стиля города. Это бывает красиво, бывает смешно, когда на сплошном металлическом фасаде отлиты сплошные металлические колонны.

     

     Другая непременная черта Нью-Йорка, в особенности невысоких районов Ист Вилидж, Гринвич Вилидж, Сохо и Челси - пожарные лестницы, прикрепленные к фасадам домов. Нижний пролет поднят высоко вверх на пружинах, но это мы знаем из кинематографа. Вообще, к пожарам в Нью-Йорке готовы всегда - пожары в этом городе были частыми и жестокими, и вся превратившаяся в дым голландская затройка времен Нового Амстердама тому примером. В каждом квартале из земли торчит хотя бы один гидрант, и горе тому водителю, который запарковался на расстоянии меньше пяти метров от чугунной колонки. Эти колонки мы тоже знаем из кинематографа, где их эффектно сбивают автомобили, высекая из земли фонтаны воды - еще один комплекс замещения бытовой злости на кинофантазмы, если угодно. Рыская по кварталу в поисках места для парковки, каждый рано или поздно хочет сделать также, и не только с колонками, но и с parking meters, которые в Нью-Йорке страшно жадные, а в центре работают даже ночью.

     

     Интереснее всего наблюдать контраст между вертикалью застройки и плоскостью городского пространства там, где он максимален - на широкой Парк Авеню, пробившей брешь в густой поросли высоток, или из Центрального парка, обозначающего границу мидтауна. Парк Авеню чем-то напоминает Кутузовский или Ленинский, но с допущением, что дома по обочинам проспекта за ночь выросли в три раза, а проезжую часть пришлось сузить. Парк Авеню напоминает каньон в пустыне там, где русло реки не мечется из стороны в сторону, а течет прямо, пока не встречает на своем пути препятствия и, как Парк Авеню, начинает петлять в недрах заслонившего проспект дома, пока не вырывается на волю как водопад - только для того, чтобы уйти под землю туннелем.

     

     Что же до Центрального парка, то он вряд ли может что-либо напоминать, потому что ничего подобного, может быть, и нет. По сути дела Центральный парк был одним из первых, если не первым, проектом парковых сооружений в общественной собственности с использованием ландшафтной архитектуры. В середине девятнадцатого века городские власти выкупили землю в центре города и отдали ее в полное распоряжение комиссара по паркам Фредерика Олмстеда и молодого британского архитектора Калверта Во, победивших на конкурсе со своим проектом. За несколько лет, начиная с 1858 года, они перестроили парк в соответствии со своим замыслом. Результат был признан настолько успешным, что впоследствии Олмстед строил парки по всей Америке - кроме южных штатов, где его не любили. До того, как заняться озеленением, он писал обличительные репортажи о рабстве и хлопковой экономике юга для "Нью-Йорк Таймз".

     

     На конференции в Тампере (Финлянлия) Колин Спаркс из Вестминстерского университета забавно кичился тем, что (согласно статистике) Лондон является сегодня самым космополитичным городом. Все очень смеялись. Отличие Нью-Йорка от любого другого города состоит в том, что космополитизм не нуждается в статистике. Все просто как день. В этом городе чувствуешь кожей, что любое представление о социальной норме смешно и абсурдно. Она отсутствует. И в этом, пожалуй, ключевое различие между Манхэттеном и Америкой, где нормы в общем-то тоже как таковой нет, но привычка к ней сохранилась.

     

     Я умирал от скуки в Олбани, столице штата, ничем не примечательном городе на Гудзоне, сто пятьдесят миль на север, три часа на автобусе, два с половиной на поезде или машине. Воздух там был суше и холоднее. Я жил в центре, но Олбани - мертвый город. Граница с черным гетто проходила двумя кварталами выше. Выходя ночью за пиццой или за сигаретами в индийский магазин я перезнакомился со всеми отбросами в округе, пытавшимися продать мне крэк или кокаин. Приветливые черные девушки со следами оспы на лицах падали в цене по часам и не могли остановиться. В десять они начинали с двадцатки, а к двум утра за два доллара или крупинку крэка все было на ура.

     

     Прошло две недели, я перестал удивляться всему, что меня окружает, и оказался запертым в очень маленьком мире. Обед в центре заканчивался в два, и рестораны открывались снова только в пять вечера. В клубах показывали американский футбол, а танцы проходили в тошнотворной атмосфере деревенской дискотеки. В конце концов я нашел два места, где можно было находиться - черный бар Касабланка с латинскими танцами и трехэтажный клуб на Бродвее, где, по крайней мере, не ставили Бон Жови.

     

     Я старался выбираться в Нью-Йорк каждые выходные, но мне негде было ночевать, а тратить каждый день шестьдесят долларов и шесть часов на автобус туда-сюда я не мог, не говоря уже об отеле. За день было трудно успеть много, и я решил не спать.

     

     В Нью-Йорке нет универсалий кроме тех, что насаждаются транснациональными корпорациями повсеместно в виде продуктов промышленного производства. Любые обобщения несправедливы, как в сети интернет. Слишком много всего происходит одновременно. Все в единственном числе и неповторимо - как двадцать девять долларов в кармане и ночь, опускающаяся на Манхэттен, вместе с которой незримая волна прилива поднимается над островом в ежедневно повторяющейся попытке смыть в Гарлем каждого, кто не может платить полторы тысячи за однокомнатную квартиру или восемьдесят за отель. Даже ужасный кофе ужасен всегда по-разному.

     

     На улице было не очень холодно, но негде спать. Я провел эту ночь в Ист Виллаж. Чтобы не спать, нужно танцевать - пока не найдется место где-нибудь в углу, где можно прилечь хотя бы минут на пять. После четырех все закрылось, но на Хаустон мне всучили флаейр клуба Beetlejuice, работавшего с трех до десяти утра.

     

     Разумеется, это место оказалось одной убогой обдираловщиной. Минералка стоила пять долларов, а чтобы попасть на диван нужно заказать что-то на десять долларов, не меньше. Мне удалось всучить официантке пятерку чаевых и она от меня отстала. Утром меня ожидал визит в "мюзеум майл" - Метрополитан, Witney's и, если получится, Modern Art Museum. Других маршрутов тогде мне в голову не приходило.

     

     Если бы я был русской девушкой, это был бы мой счастливый день, потому что в этой достойной Олбани дыре я встретил банкира. У меня было не так много знакомых из Нью-Йорка, и вместо того, чтобы пускаться в обобщения снова, опишу-ка я лучше Марка Блока.

     

     Во-первых, Марк никогда не изменял костюму с подтяжками. В смрадном Beetlejuice его наряд намекал на маскарад, но закурив сигару, Марк дал жару. Да, вот еще что важно - Марку было под шестьдесят.

     

     Даже по Нью-Йоркским меркам он был богат - пятикомнатная квартира с видом на Центральный парк, офис на пятьдесят седьмой улице и проч. При этом, как выразилась моя жена, прилетевшая позже и познакомившаяся с Марком, он был (в хорошем, замечу, смысле - вот такая жена) ебанат.

     

     В Америке есть два типа колледжей и университетов, в которых происходит воспроизводство элиты. Это либо братство "лиги плюща" (Гарвард и проч.), либо никому не известные, небольшие и очень дорогие колледжи в Новой Англии. Закончив один из них, Марк основал труппу театральных актеров и угарно гастролировал по штатам, пока не пришло время найти другую работу. Актерские навыки, впрочем, остались с ним навсегда - и его работа, консультанта по коммуникации в финансовых компаниях, от СиЭнЭн до инвестиционных банков - это тоже игра, без сомнения.

     

     О его биографии я знаю не так уж много. Обычная американская история - города, самолеты, дороги. Он родился в Нью-Йорке и больше всего жалел, что не может увидеть город другими глазами - человека, который приезжает впервые в этот город. Потому что нужно лететь из Москвы и жить в Олбани, чтобы влюбиться в Нью-Йорк по-настоящему, и принять его со всеми потрохами, с черным поношенным Бруклином и латинским Гарлемом, с мышами в подземке.

     

     Из Beetlejuice мы отправились обедать в закусочную под гордым названием "Киев" на первой или второй авеню, в районе шестой улицы. Ее, кстати, уже закрыли - там подавали блины и могли говорить по-русски. На улице рассвело и я напялил розовые очки, купленные на бензоколонке на 95 хайвее. Марк завидовал такой предусмотрительности - от света глаза немного резало, хотя утро было на редкость мягкое, с дымкой.

     

     Мы сидели и курили его сигары на скамейке в парке. Усталость отступила, день был хороший и свежий. Когда пропускаешь ночь, наступает такое безвременье - где-то в районе восьми-девяти часов, и до одиннадцати, наверное, когда кажется, что все впереди и все возможно, потому что жизнь по-настоящему еще не началась. Я разглядел у него на руках и лице следы возраста - темные пятна там, где нарушена пигментация кожи. Высокий и сухощавый, Марк вот-вот должен был стать миллионером. Я спросил у него, каково стареть. В жизни не чувствовал лучше, more 'out there', - ответил он. А в смысле тела, поинтересовался я. Хорошего, конечно, мало - я уже не могу плясать всю ночь если утром работать надо, - ответил он и вынул из кармана жестянку с сигарами, - будешь?

     

     

     

     Противопоставление Америки и Нью-Йорка далеко не всегда имеет смысл. Как часто бывает, особенностью города может стать доведенное до предела качество mainland. В случае с Америкой, наверное, можно назвать два таких качества. Четкое осознание того, что в мире нет ничего невозможного - во первых, и абсолютная неспособность принимать "нет" за ответ - во вторых, вне зависимости, между прочим, от того, какое препятствие имеется ввиду.

     

     В Нью-Йорке идея о том, что нет ничего невозможного почти сразу же превращается в ощущение. Виной тому - победа города над вертикалью и решенная статуей Свободы раз и навсегда проблема "общей судьбы". Но исторически можно сказать, что одним из самых важных вкладов принадлежит Бруклинскому мосту.

     

     На момент своего строительства Бруклинский мост, растянувшийся на полкилометра, был самым длинным подвесным мостом в мире. Этот широкий двухуровневый мост, летящий высоко над городом и Ист ривер, был построен в шестидесятых годах девятнадцатого века по проекту инженера Джона Роблинга, эмигранта из Пруссии. Роблингу мост стоил жизни. Его сын, под руководством которого было завершено строительство моста, при работе над опорами моста оказался прикован к постели кессоновой болезнью. Он наблюдал за строительством из окна своей квартиры в подзорную трубу и посылал поручения через жену. Подрядчики обманули Роблингов, и в ходе строительства пришлось менять тонны тросов, на которых держался мост, а еще часть этих тросов упала в реку.

     

     Ощущение, что нет ничего невозможного - справедливая, хотя и опасная мысль - формирует американский характер как гиперактивный, нацеленный на максимальную практическую отдачу. Отсюда главные критерии успеха, который можно изобразить в виде двух этапов деятельности: запустить процесс (get things going) и завершить его (get something done). Сфера занятий при этом особого значения не имеет, деньги уравнивают все.

     

     В России ни у кого не вызывало сомнений, что Буш победит на выборах с тех пор, как по телевидению в США была озвучена ошибочная информация о результатах голосования во Флориде. Так оно, собственно, и вышло. Но до тех пор, пока оставался хоть малейший шанс, Америка ждала, потому что в этой стране ни у кого, кроме сошедших с ума сторонников теории заговора, нет ощущения предопределенности. Никто не может позволить себе действовать так, как будто будущее ведомо и предсказуемо. Еще одна нью-йоркская аксиома, которая, наверное, справедлива для всей Америки.

     

     На самом деле события разворачивались так, что и в самом деле конец мог быть каким угодно. И если Гор проиграл, тем не менее на символическом уровне его роль оказалась главной - человека, не сгибающегося в борьбе с враждебными обстоятельствами, но добровольно покоряющегося закону. Эта же роль выпала Клинтону со всеми секс-скандалами и прочей ахинеей. Но ведь Клинтон никогда особо и не скрывал, что он - сын проститутки. Настоящий сукин сын. И еще какой.

     

     Как и СССР, Америка обладает собственным Большим стилем, отголоски которого слышны даже в самой глухой окраине. Это завидное постоянство сразу вызывает ностальгию, которая очень скоро перерастает в привязанность, которую легко объяснить пристрастием к "прочной", надежной и очевидной социальной реальности.

     

     Вместе с Большим стилем эмигранты старательно перенимают дополняющие его ритуалы воскресних посиделок перед телевизором с Американским футболом и бейсбол в спорт-баре в понедельник. Добавьте к этому работу-машину-дом и получится идеальная интеграция, достичь которой можно просто элементарно.

     

     В СССР носителем Большого стиля была монументальная пропаганда, простроенная в городской архитектуре, зашифрованная в названиях улиц и передающаяся через определенные коллективные ритуалы и праздники. В Соединенных Штатах Америки тоже есть своя политическая мифология, но это не главное. Основным носителем Большого Стиля по-американски стали дороги и автомобили.

     

     Первое, что видишь из иллюминатора самолета, заходящего на посадку в аэропорт Кеннеди - это дорожные развязки. Они складываются в геометрически правильные узоры цветков из четырех или восьми лепестков. Дороги - главное публичное пространство Америки. Машина есть буквально у каждого, а пользоваться ей приходится даже слишком часто. Среднее время поездки из дома на работу занимает от сорока пяти минут до часа, иногда до полутора часов. При этом треть семей ежегодно меняет место жительства.

     

     "Дом" на дороге материализуется в виде центра услуг (service area), которые встречаются через каждые тридцать миль. Бензоколонка, магазин сувениров с символикой штата и три стойки очков с разными стеклами, сигареты, газеты и прочая дребедень. На хайвеях здания, как правило, большие - и под их крышей умещаются Бургер Кинг и Рой Роджерс, Макдональдс и, иногда, если очень повезет, Старбакс с хорошим кофе или идентичное заведение, торгующее кофе и печеньем. Если нет специального кофейного стенда, или вдруг только что заварили, такое тоже бывает, то черную бурду пить можно только ночью, чтобы не заснуть.

     

     Эти заведения как бы не отличаются друг от друга, но если ездить часто, начинаешь понимать разницу - где готовят лучше, а где есть нельзя никак. Жаль только, что понимаешь это не сразу. Но по человеку сразу видно, ест он гамбургеры с картошкой каждый день или нет. В Америке полнота является признаком низших социальных слоев, во всяком случае у белых.

     

     

     

     Случалось видеть "Волгу" с наклейкой-триколором на заднице, с пластиковой "короной"-вонючкой на передней панели и усатым мужиком внутри? Это и есть он - потребитель Большого стиля. В Америке много таких персонажей. Домохозяйки, водители - все они населяют большую гуттаперчевую корову, которая вечно спит, и там и здесь. Перекатываясь как колобок, к столу закусочной подплывает тетушка, лет под сорок, килограм за сто, сто-миллиметровая "Бенсон и Хеджес" дымится в руке. Она подносит свой кувшин к пустой чашке кофе и льет, льет. А по дорогам несутся грузовики, утыканные сияющими лампами, во славу народа. И реют флаги на участками бесконечной субурбии. Большой стиль - это весь маленький мир, который создан, чтобы никогда не сомневаться, и там и здесь.

     

     Что же касается сравнений с СССР, то у меня был смешной случай. В городе Буффало - на западе штата Нью-Йорк, на границе с Канадой, добротном городе синих воротничков, я ночью заблудился и петлял по центру города, пытаясь найти одно из зданий знаменитого архитектора Ллойда Райта, или хотя бы кофе-шоп, рекламу которого я вычитал в альтернативном еженедельнике. С одной из улиц, из-под пугающего указателя в сторону моста в Канаду, я вырулил на огромную площать муниципалитета, на которой, за круговым движением и газоном, возвышалась сталинская высотка.

     

     Было еще не холодно и я не поленился объехать площадь, припарковаться под запрещающим знаком и вылезти на разведку. Все оказалось как положено - на фронтоне высеченные в камне труженики и труженицы пели старые песни о главном, колонны и арки вздымались ввысь, переходили в складчатый прямоугольник, заканчивавшийся шпилем. Это единственное здание в сталинском стиле было также одним из немногих высотных зданий в этом городе, и единственной "сталинкой" со шпилем. На самом деле замечательных конструкций такого рода осталось довольно много. Даже в крохотном Олбани в двух шагах от моего дома стоял такой колосс - но без шпиля. И в этом, пожалуй, вся разница.

     

     Большой стиль Америки предельно демократичен и доступен. Он везде, и для каждой сферы деятельности в нем предусмотрены свои каноны. Большие и старые (лучше старые большие) машины, ряды лампочек на огромных грузовиках, блокбастеры и донатсы с кофе, клетчатые рубахи работяг, желтые кэбы с просторными салонами, бефштекс в порции невероятных размеров - везде культивируется предельная насыщенность и обилие, как на фресках плодородия в переходе со станции метро Охотный ряд на Площадь Революции.

     

     Разница, пожалуй, в том, что обилие сходит с фресок и насыщает реальность до предела, переливаясь через край. Мир лезет и предлагает себя, вместе и по частям, за наличные или в рассрочку. Нет никакого способа укрыться от этого изобилия. Вот и получается, что девушка лежит на сиденье автобуса и, лениво перебрасываясь фразами с подружкой, задирает к потолку белые носки - подтянуть, подправить. Я сидел сзади и узнавал повадки очередной американской принцессы, и млел от очарования этой сценки.

     

     Язык не поворачивается назвать эту культуру пропагандой - скорее, это обычай. Но если ты сорокалетний лесоруб, то в твоем мире не будет ничего, что могло бы противоречить простому и ясному осознанию: я живу в совершенном мире, в совершенной стране - просто потому, что хайвеи, пригороды и кинофильмы исключают все несовпадающие с этим образом факты и события. Разве что природа припасет какое-нибудь бедствие.

     

     Американские масс-медиа делают безработицу проблемой Франции, увязыает здравоохранение и демократию с образом рассыпающейся России, политическая нестабильность прилипает к Африке и весь мир становится проекцией тех противоречий, которые Америка вмещает в себя сама. Но кто сказал, что мы используем медиа исключительно для получения информации? Рост рейтингов развлекательных программ за все время с момента их появления неопровержимо свидетельствует, что медиа используются чаще для того, чтобы отгородиться от информации, поддержать стереотипы - и там, и здесь.