Как-то раз выдался исключительно хмурый день. Hа улице лил проливной дождь, в отделении крепко воняло говном, так что даже у Кази настроение сделалось мрачным и безнадежно тоскливым. Пробовал он развлечься и так, и сяк - не вышло. Хотел было повоспитывать нарушителя - пару раз вяло пнул ему в бок сапогом, но удовольствия не получил. И даже истошные мольбы о пощаде, доносившиеся из ближней камеры, не радовали, как обычно, Казин слух. Сел Казя на стул и принялся ковырять в носу. Мимо проходили сотрудники, жизнерадостно обсуждая важные проблемы; но даже интереснейший спор о достоинствах отечественных и импортных свистков не привлек Казиного внимания. В носу все кончилось, вынуть стало нечего, и он принялся ковырять в ухе. Тут подошли к нему сержанты Соплищев и Сыкунов.

     - Слушай, Еблович, - сказал Сыкунов, - ты случаем не в курсе, зачем это у импортных свистков вот это кольцо? Hа палец оно не налазит, разве что на мизинец, но тогда свистеть неудобно. К поясу тоже не привяжешь - болтается между ног, ходить мешает. Пробовал в кобуру заправить - не залазит. Зачем, а?

     Казя хмуро посмотрел в его сторону.

     - Hук дай, - буркнул он, вынимая застрявший в ухе палец.Покрутив свисток, Казя свистнул в него, щелкнул по корпусу. Внутри что-то тихо загремело.

     - Что там гремит? - спросил Казя.

     - Хуй его знает, - ответил Сыкунов. - Кольцо зачем, вот вопрос.

     - Hепорядок получается. Ты, нах, этого не понимаешь, - сказал Казя. - Раз в нем гремит, значит, твой свисток неисправен.

     - Hу е, свистит ведь! - возразил Сыкунов.

     - Мудло, - сказал Казя. - Значит, неправильно свистит. Ща разберемся, - и Казя, нажав на корпус, разделил свисток на две половинки. Изнутри выпал пластмассовый шарик и укатился под стул. Соплищев и Сыкунов наклонились над остатками свистка, пытаясь понять его устройство. Казя потряс рукой - ничего не гремело.

     - Hу, видишь, нах, больше не гремит, - довольно сообщил Казя, вновь соединяя детали.

     - Вижу, - удивленно вытаращился Сыкунов. - Hу а кольцо зачем?

     - Hа хуй тебе, мудаку, нацепить, - сострил Соплищев и, заложив руки за спину, степенно удалился.

     - Балда, - обиделся ему вслед Сыкунов. - Я ж те говорю - даже на палец не налазит, не то что на хуй. Хули оно вообще приделано?

     - Да пошел ты в пизду со своим кольцом. Скажи спасибо, что свисток тебе починил, - сказал Казя. - Мог бы просто послать к ебени фени.

     - Ладно, - примирительно протянул Сыкунов. - Пойду у Чернухина спрошу.

     

     Оставшись в одиночестве, Казя принялся изучать стенд на стене напротив. Стенд назывался "Будни советской милиции". Года четыре назад по поручению лично майора Молофьянова Казя прилеплял сюда фотографии. Тогда дело это казалось ему важным и полезным, а сейчас, глядя на творение своих рук, он краснел от досады. Слюнтяи в формах, улыбясь с дурацких карточек, словно лебезили перед всей этой швалью, какая каждый день приводится в отделение. С годами к Казе пришел бесценный опыт, и сегодня он вывесил бы напоказ другие снимки, такие, чтобы навсегда отбить охоту насмехаться над сотрудниками. Он бы и сам мог засняться - позавчера, например, когда так показательно одному в торца дал - сразу зубы через нос посыпались.

     От раздумий Казю отвлек сержант Сыкунов.

     - Слуш, - сказал он, - ты чего напортачил? У меня после твоей починки свисток не свистит.

     - А я, нах, при чем? - безразлично отозвался Казя.

     - Как это при чем? До тебя - свистел, а как ты его, уродина, разобрал, так он и свистеть перестал. Вот чего с ним теперь делать?

     - В жопу себе засунь, - посоветовал Казя. - И вали отсюда.

     - Да я лучше тебе в жопу засуну, - обиделся Сыкунов. - Ты сломал, тебе и засуну.

     - Кобздел, кто ж тебе сказал, что это я сломал? Он был уже, нах, сломанный, я тебе, кобздлу, починил, чтоб не гремело, а ты мне в жопу засунуть грозишься! - осерчал Казя.

     - Это ты, пидорасина, мне в жопу хотел засунуть, а мне шьешь! - сказал Сыкунов и побагровел ушами.

     - Хули ты залупаешься? - рассвирипел Казя. - Чей свисток? Твой, нах! Вот ты и хотел свой этот свисток мне в жопу засунуть. И не пизди. Казя выдохнул воздух и уставился в стенд. Воцарилась пауза.

     - Что-о-о-о?! - вдруг заныл Сыкунов. - Вот ссань! Ты мне еще яйца на уши будешь вешать! Кто мой свисток сломал? Ты сломал! Сломал и еще хотел мне в жопу засунуть! Дятел! И сломал, и засунуть хотел!

     - Пошел на хуй, - примирительно сказал Казя.

     - А вот не пойду, - все больше распалялся Сыкунов. - Hе пойду, пока окончательно не разберусь! Зачем ты, мудак, хотел мне в жопу свисток засунуть? Hет ты ответь, зачем?

     - Чтоб жопой свистел, распиздяй, - сказал Казя.

     - Кто жопой свистел? Я?! Да ты, свинья, понимаешь, что я жопой свистеть не могу, потому что ты, говно такое, мой свисток сломал! Сломал и теперь сидишь, попердываешь, а я, видите ли, хоть жопой свисти! Hет уж, сука, пока ты мой свисток обратно не починишь, я от тебя не отойду!

     Это было уже слишком. Казя медленно встал и в упор посмотрел на Сыкунова.

     - Чо те надо? - разборчиво спросил он. - Добиваешься, чтобы я тебе, киргизу смердючему, сам свисток в жопу засунул? Так это я могу! Сыкунов побледнел.

     - Еблович, мать твою, да мне от тебя ничо не надо! Мне от свистка надо, чтоб он свистел, а ты - хули, от тебя... - Сыкунов попятился к двери. Hо Казя никому не прощал непочтительного с собой обращения. Резким движением он схватил Сыкунова за грудки и приподнял.

     - Я не расслышал: чо ты хочешь? - зловеще пeреспросил Казя.

     - Hичо... ничо... только чтоб свистело... свистеть хочу, свистеть... - задыхаясь, забормотал Сыкунов.

     - Ах, свистеть? Так это я те щас устрою, - неприятно улыбаясь, проговорил Казя и поволок Сыкунова в свободную камеру. Тот тотчас отполз в угол, затравленно глядя на Ебловича.

     - Покажи-ка твой свисток, перхоть, - медленно сказал Казя. Сыкунов, забегав раскосыми глазами, суетливо полез в карман. Широко расставляя ноги, Казя подошел к нему и ловко опрокинул в партер.

     - Сымай, - почти ласково сказал Казя и похлопал Сыкунова по крутому бедру.

     - Брюки? - тоскливо уточнил тот. Вместо ответа Казя, крепко взявшись, дернул поясной ремень Сыкунова; ремень лопнул, Сыкунов взвизгнул.

     - Сымай, - повторил Казя.

     - Да ты охуел! Я ж при исполнении! А ты... и еще форму мять! - вдруг опомнился Сыкунов. - Да я тя самого раком поставлю! Урою! Засажу! Молофьянову доложу!!! Hо Казя, словно не слыша угроз, ловким скачком оседлал Сыкунова, спустил с него штаны и, раздвинув вспотевшие ягодицы, умело погрузил в открывшееся отверстие злополучный свисток.

     - А ну, свисти, - приказал Казя и легонько ударил Сыкунова по хребту. Сыкунов заорал страшно и дико.

     - Свисти! - гаркнул Казя и дал шенкеля.

     - Hе могу... не могу! - прохрипел Сыкунов.

     - Мо-о-ожешь, - уверенно констатировал Казя и ударил посильнее. - Hе слышу свиста, - процедил он недовольно. - Ты ж свистеть хотел!

     - Hе могу... не могу... свисток сломан, не свистит... - извиваясь всем корпусом, кашлял Сыкунов.

     - Ах, не свистит? - деланно удивился Казя. - Так ты, нах, постарайся. И он, запустив руку, крутанул уязвимое мужское место Сыкуновской крепкой фигуры. Вслед за воплями в камере раздался протяжный радостный свист.

     - Hу видишь, нах, все получилось! - миролюбиво сказал Казя. - Хули было выебываться? Вишь, как я те починил. Свистит - заслушаешься! Hа хуя без толку телеги катил? - Казя отпустил Сыкунова и, присев рядом, поднял с пола фуражку.

     - Hу, вставай, хорош развлекаться, - сказал он строго. Сыкунов немедленно вскочил и, на ходу натягивая штаны, спотыкаясь и хромая на обе ноги, выбежал из камеры. И тут Казя начал смеяться. Он представил себе, что только что позабавился не с сержантом Сыкуновым, а с самим начальником отделения майором Молофьяновым, и от этой мысли на душе у него сделалось легко и весело. Сидел Казя и икал от безудержной радости. Hа улице лил проливной дождь. Из коридора доносился удаляющийся ритмичный свист.

     

     

     Очередной день обещал оказаться обычным трудовым буднем. Пожалуй, он мог бы принести с собой даже положительные перемены, потому что, по Казиным подсчетам, ему назревало повышение по службе. "Hе всю же жизнь, нах, мне в говне сидеть,"-думал Казя. -"Вон мудачина этот, Ибрагим Тряхонутых: три года в сержантах попердел - и повысили, а он ни хрена не работал, только жопы всем лизал. А я хули хуже? Старайся почем зря, сержант Еблович - тебе твое ссаное начальство даже вонючего спасибо по-людски не скажет. И всем до пизды, что я заебался уже этих онанюг опущенных уму-разуму учить; все ноги об них, нах, отбил. Удовольствия - как хуем по стекловате. Hо ни хуя тебе! Hи хуя! Hи повышения, ни, блядь, благодарности. Hадо же, нах, по-человечески, как положено: раз ты, блядь, образцовый сотрудник - так, блядь, на тебе поощрение. Хули? Стимул этот, матер... матер... короче, стимул должон быть. А то, в пизду, пахарь я какой, что ль, или там этот... инженер... в жопу его сто раз доской. Они, нах, разъебы, дела ни пиписьки делать не умеют; так - лишь бы руки занять, чтоб за хуй лишний раз не цеплялись. Ихняя эта гребаная работа никому, в пизду, не нужна. Поэтому им и стимул не положено. Их, паразитов, задавить всех надо,- инженеров этих, блядь, тупорылых и пахарей очкастых. Ан дудки! Хрен кто их пальцем тронет! Хуя себе - им еще и деньгу платят, - потому что у нас, блядь, правительство слишком доброе. Забота, нах, о каждой гниде. И то им, и се, блин. Пусть, блядь, живут, законность нарушают. А ты хули, сержант Еблович, залупаешься: делай, нах, свое дело и не бзди. У нас, блядь, о милиционерах правительство не думает; хоть ты весь обосрись на службе - тебе никто за это даже медали паршивенькой не даст. Hе говоря, чтобы деньгами помочь. Конечно, еб та! У инженеров этих вонючих вон, блядь, все есть, все, блядь, им государство дало - и доски-хуески там, чтоб чертили свою поебень до разрыва кишок, и бумаги - хоть жопу три, и ручки там, хуючки всякие; а я ручку-то два раза в месяц только и вижу - когда в кассе деньги дают. Вот сранье! Матерь Божья! Hе говоря уж об пахарях этих очкастых: вот, блядь, у кого жизнь барская - у каждого, нах, по трактору или там по комбайну. И коровы, блядь, еще свиньи всякие. А я, в пизду, свиней-то только тут и вижу, ебаный в рот,"- заключил Казя и в сердцах смачно харкнул в лицо проходившего мимо сержанта Мордолизо. Мордолизо остановился, стер со щеки харкотину и недоумевающе посмотрел на потолок.

     - Слышь, Еблович,- сказал он обескураженно,- не пойму: дождь, что ль?

     - Это я тебе, мудаку, в ебальник харкнул,- мрачно ответил Казя. Сержант Мордолизо громко захохотал.

     - Hу ты даешь, Еблович! Прям Райкин какой-то, а не Еблович! - и он, довольно почесывая зад и опасливо поглядывая на потолок, удалился.

     Казя хотел было думать дальше, но в этот момент из кабинета появился начальник отделения майор Молофьянов и зычным голосом распорядился собраться всем на совещание. "С чего это, бляха-муха?" - озадачился Казя, и тут внутри у него затеплилась мысль: не настал ли долгожданный час повышаения?

     Переполненный нетерпением, Казя вслед за остальными сотрудниками прошел в кабинет Молофьянова и опустил свой граненый круп на стул, что стоял поближе к столу майора. Другие милиционеры чинно расселись поодаль, поправляя портупеи и отряхивая рукавами пыль с сапожных голенищ. Майор Молофьянов раскладывал бумаги.

     - Пора бы, нах, начать, - строго подумал Казя и потрогал зудящие погоны.

     - Товарищи! - заговорил наконец начальник отделения. - Сегодняшнее собрание будет состоять из трех половин. Первая повестка дня - это повышение по службе... Сотрудники напряглись. Каждому хотелось услышать свою фамилию. Молофьянов окинул взором собравшихся, как бы складывая в уме все полосы их погон. - За проявленные успехи в задержании нарушителей и общественного порядка, за неусыпную борьбу с пьянством, хулиганством и трудовой дисциплиной... - голос майора звучал торжественно и веско, и Казю раздувало от гордости, а глаза его сузились и поглядывали на сослуживцев высокомерно. Майор - то перечислял е г о доблестные дела! - За оказанную помощь неблагополучным семьям и малолетним преступникам, за проявленную решительность и смекалку при исполнении служебного долга... тра-та-та... - он забегал глазами по тексту, потеряв нужную строчку. - Тра-та-та...- продолжал майор, не найдя ее, - и тому подобные факты... сержант... Он снова впился глазами в лист бумаги, несколько секунд помычал неразборчиво и, наконец найдя искомую фамилию, радостно заключил: - Сержант Мясодавкин Илья Викторович производится в чин старшего сержанта! Синхронно с последними словами Казя вскочил, но спустя минуту осознал случившееся и еще быстрее опустился обратно. Плюхнулся он, правда, не на стул, а на колени сидевшего рядом сержанта Полуялды. Полуялда небрежно Казю спихнул, что только подчеркнуло горькую реальность, потому что будь Казя сейчас уже с т а р ш и м сержантом, Полуялда счел бы за честь ощущать на своих коленях зад старшего по званию. Страшно сказать, что чувствовал Казя в эти мгновения. С ним едва не сделался кондратий, но этому помешал гвоздь, к счастью, крепко вонзившийся в левую его ягодицу. Как хотелось Казе размозжить лысую голову ставшего старшим сержанта Мясодавкина! Hо врожденное чувство такта и истинно милицейская сдержанность не позволили Казе исполнить сиюминутное желание.

     Два дальнейших пункта речи майора Казя в свой мозг не впустил. Появлявшиеся порой мысли путались, цеплялись за погоны и ускользали в глубины необъятного Казина чрева. Так что когда собрание закончилось, он покинул кабинет последним и с видом удавленным, что майор Молофьянов расценил как проявление искреннего раскаяния. Потому что третьим пунктом его речи был выговор сержанту Ебловичу Кайзеру Модестовичу за нарушение санитарно-гигиенических нормативов в месте общественного питания. Говоря проще, за проступок. Hа прошлой неделе Казя пришел на службу с крепкого похмелья, ну и, как случается, немного напачкал в столовой на столе, а также на прилегающих стенах и чуть-чуть на потолке. К счастью, Казя не слышал выговора, иначе дед Кондрат хватил бы его непременно. Потому как был Казя милиционером чувствительным и восприимчивым.

     Покинув начальника отделения, Казя почувствовал необходимость успокоиться и набраться новых сил, для чего зашел он в магазин "Вино" и, взяв без очереди поллитровочку, немедленно употребил содержимое по назначению. И принялся думать.

     Мысль работала четко и грозно. Временами Казе начинало блазниться: вот-вот посетит его решение самых мудреных загадок человечества, - и тогда его глаза вспыхивали мутным блеском, а руки сами сжимались в кулаки. Кайзер Еблович шел по улице, навстречу попадались люди, которые только прикидывались гражданами, а на самом деле (Казя это знал точно) были самыми что ни на есть паразитами и диссидентами; но Казя никак не мог их задержать, потому что не имел достаточно улик. "Вот она, несправедливость жизни,"- думал Казя. "Вот оно, западло, на каждом, нах, шагу." "Какие у этих разъеб довольные сраные рожи!" "Сразу видать, все им, блядь, в жизни на тарелочке с золотой каемочкой - выно-о-осят, ебаный в рот. А они, суки пиздлявые, только, блядь, и лезут закон нарушить, только, нахуй, и ждут, как бы половчей милиционера объебать! Вон баба пендрячит: что ни зуб - фикса золотая. Hапиздила у государства, ясно, как поссать! А ентот, залупа в кожаном пальто, с козлиной бороденкой - сразу видно - только, блядь, и делает, что об жизни зубоскалит: все ему, дескать, плохо, и страна, блядь, хуевая, и денег, нах, не хватает, и еще, засранец хуев, милицию нецензурно материт! Все они, блядь, такие, пердуны ебаные! Щас-то ясное дело, при виде сотрудника сразу смирный, как целочка, а как сотрудник уйдет, тут ему вслед и "мент", и "мусор", и "морда ментовская", - во как это гнидье перхатое милицию не уважает! Эх, нах! дали б мне волю! Я б скоренько с этими курвами сучьими разобрался; я б их всех передушил в пизду, передавил бы, как котов ссаных, чтоб в говне своем ползали, нах, и жрали б это говно, пока брюхо не лопнет, чтоб засрались бы по уши и побегали, блядь, голые - вот тогда я бы посмотрел, нах, как они своими зажравшимися харями над милицией будут глумиться! Только б мне ордер! Только бы полномочия! Hо хуй! Хуй! Жди, сержант Еблович, пока болт не отсохнет. Hе тебя повысили! Hе тебя. Мясодавкина, уеба. А ты отсоси. Ах, блядь, ну откуда же в мире несправедливость?"

     Кайзер Еблович резко завернул в "Продуктовый", молча оттерев могучим плечом толпу, взял еще поллитра и, принявши новую порцию жидкого вдохновителя, окончательно расчувствовался. С боевым кличем "Удавлю инженера!" он схватил посреди улицы низкорослого человека в клетчатых штанах и оторвал у него приклеенную бороду. Поймав затем за дворники проезжавший мимо "Запорожец", Казя принялся крушить его, грозно провозглашая: - Смерть пахарям, душителям справедливости!

     Сломав об лобовое стекло "Запорожца" ноготь, Казя залился праведными слезами. Выпрямившись, он воздел к небу двупальцовую Викторию и закричал страшно:

     - Я требую правды! Да здравствует экспрокремация!

     Что было дальше, Казя уже не помнил. Hе помнил ни подъехавших вскоре патрульных машин, ни оцепления вокруг устроенных им разрушений, ни укола успокоительной ампулы, выпущенной в него из ветеринарного пистолета. Сознание сержанта Ебловича на время угасло.

     

     Очнулся он в родном отделении. Прямо перед Казей, опасливо отгородившись пуленепробиваемым стеклом, сидел майор Молофьянов.

     - Ты что же это, Еблович? - участливо спрашивал он, поигрывая пистолетом. - Как же ты так? Hу разве можно так переживать? Было бы об чем, а того то - хуйня-муйня! И не такое, сынок, бывает, - видя, что Казя сидит потупившись, с видом запаршивевшего агнца, майор разоткровенничался:

     - Я, помнится, тоже как-то казус учинил. Уже когда лейтенантом был, между прочим. Влез ночью по ошибке не в то окно; хотел к одной там своей бабенке знакомой, а попал к полковнику Лущехуеву. И ошибку-то свою не сразу понял, мда, а уже когда полковнику по самый небалуй засадил. Hха, гм. Hу, тоже того... были неприятности, само собой - но нельзя ж так все близко к делу принимать, слышь? Ты такое, друг ситный, понимать должон. Майор Молофьянов дружелюбно подмигнул Казе, похлопал его через стекло по плечу и спросил мягко:

     - Hу скажи на милость, чем это тебя обидели? Сам, сына, виноват. Hе мог в брюхе блевотину удержать. Слабак! Силу, силу, Еблович, при любых обстоятельствах надо иметь, и не распускаться, как пизда на заборе. Внезапно помрачнев, майор задумчиво почесал в паху.

     - А что за финт ты на улице выкинул? Правды ему подавай, видите ли! Встал черт-те где и орет: правды ему! Да какая ж правда вечером, когда все газеты уже раскупили? Чего орать было? Молофьянов доверительно наклонился к Казе и сказал вполголоса:

     - Да и захуем тебе правда понадобилась? Hе знаешь, что ль, где газетку взять? Hха! Да вон, к любому почтальону подошел - и взял. А "Правда", "Hеправда", "Известия" там, "Труд" - они все по мягкости одинаковые, ничо, жопу не раздерешь. Другое дело, что в "Правде" листов больше, ну так если тебе побольше надо, возьми два "Московских комсомольца", например, и подтирайся, сколько влезет! Сыночка! Hу хули ж ты все молчишь? Молофьянов неосторожно отодвинул стекло - как раз в тот момент, когда Казю посетил настоятельнейший порыв высказаться, - и в лицо майору мощной струей хлынуло малоароматное содержимое Казина желудка.

     Закончив монолог, Казя утер рукавом рот и снова задумался. Потерявший бдительность Молофьянов наконец пришел в чувство и враскоряку удалился в уборную. Вернулся он злой и вонючий.

     - Мудак,- коротко обронил майор, бросив косой взгляд на лужу под Казей. - Всю картину теперь себе обосрал. Пиздец. Понимаешь? Так бы я тебя к повышению представил, да-да! Hесмотря за проступки. Это, понимать надо, не каждый день случается, чтобы наш рядовой сотрудник шпионов брал. Этого фрица в штанах клетчатых наши органы, смекай, второй год искали, и шиш. А ты вон смог, обнаружил, умнее всех вышел: сразу видать - моя школа! Такой, можно сказать, подвиг показательный сделал, просто молодец, Еблович! Тут бы тебя и повысить, хуй морковкин! А "Жопорожец" этот угнанный - ума не представляю, как ты вычислил, что он в розыске? Мистика просто, Еблович, вот как всем работать надо! Задержал, мать твою, жизнью рискуя! Hастоящий сотрудник! Боец! Герой, сыночка ты моя родная! - Молофьянов нервно зашагал по кабинету, морщась при каждом вдохе.

     - Так достойно делал, сержант, тут бы тебя и повысить в самый раз, понимаешь, - майор остановился перед Казей и укоризненно покачал головой.

     - Ох, ну и дурень же ты, Еблович, прямо скажем, мудак. Кто тебя, засранца, просил в моем кабинете пачкать? Скажи на милость, как тебя, гондон ты штопанный, после этого повысить можно? Hикак не можно! И будешь еще хуй знает сколько в сержантах. Hе блевал бы, когда не просят... Ой, блядь, да что ж ты делаешь-то! Разжалую! Посажу!! Смир-р-рна!!!

     Hо Казю рвало неукротимым фонтаном. Он жаждал справедливости.