behigh.org - "Картинки"

Жизнь, как и борьба за выживание, в наше стремительное время полностью воссоединились в единое русло бытия каждого, отдельного индивидуума. Порою осознание того, для чего ты появился в этом мире, полностью ускользает от нас. Наш ненасытный и такой фактический аппарат, носящий в обиходе кличку "Мозг", напрочь задействован на низшем уровне сознания. Поэтому такие "глупые" понятия как: Душа, Анима, Астрал, Карма, просто-напросто отсутствуют в словаре моего собрата-обывателя. Да и нужно ли ему это? Не знаю. Это не моё. Я и сам не рассмотрел своё лицо до конца, но отдельные проекции я могу уловить уже сейчас. Мы передача, вернувшаяся в студию, откуда излучались, не ведая про то. Мы - программа в машине мира, которая распознает свое начальное значение и вид до того, как, уловленные плотью, мы превращаемся в привычную картину себя. Программа, написанная на языке вечных сюжетов нашего искусства. Язык вечных сюжетов, вечных сказок нашей жизни и есть главный язык в мировой машине. Какие-то сюжеты - главные, самые частые, без которых и года не проживешь, вроде сюжета птицы Феникс: сколько раз мы вспархиваем, воскрешенные из пепла, благодаря этому сюжету к неведомой новой роли, новому замыслу. Кончается замысел (роль, и мы вновь умираем, потому что больше нас нет в судьбе, и судьбы нет, все, мы говорим, обессмысливается, пока - из праха не воскресаем мы, обновленные, и увы! Себя не помнящие. Эти накатанные сюжеты нашего бытия и составляют привычную картину нас самих, Недаром говорится: будь тем, чем ты кажешься... Ведь так оно и есть: вначале, лицедействуя, мы кажемся, а чуть погодя - становимся тем, что изображаем. В этом и заключена сила ритуала, он кажется таким формальным, внешним, неважным (ну подними руку и проголосуй со всеми на собрании, воскликни со всеми вместе Хайль Гитлер... а после, мол, сплюнь, перекрестись, что тебе станет...). Ан нет, раз поднял руку, перекрестился, воскликнул, два... и не заметил, как преобразился, стал ролью и лицедейство захватило, и неискренность появилась. Хотя еще по-прежнему, Иногда, с бывшими друзьями еще корит язык наш и память, и сами над собой горюем, мол, кем и чем я стал, во что превратился... Кончено дело - и не выпрыгнуть из такого нарочного поначалу замысла. Когда исчерпана роль, тогда и смерть (при жизни) и воскресение посредством вечного замысла птицы Феникс - естественны, хотя и с грустью, болью, быть может, но восстает из пепла человек и спешит к новому себе. Другое дело, когда такие роли оборваны на иных размерах истории, эпохи, или смерть прекратила привычное. Тогда разыгрывается вечный сюжет чрезвычайной трагедийности: сюжет несогласия с судьбой, с богами, с независящим от нас, человек, лишенный роли, продолжает ее играть, он даже сильней к ней прилепляется: теперь он по-настоящему искренен, а сюжет больше не нужен, не востребован Эпохой, всеобщей жизнью... Так случается со всеми шаблонами общих судеб поколения, географии, эпохи, это удел всех, не пожелавших развиться до человека сознающего, и востребовать себе судьбу, замысел личностной судьбы, а разделивших удел всеобщий, судьбинский временный шаблон. Именно это и происходит с нами в загробье, где мы, лишенные нужды играть привычное, как те лишенцы эпохи, превращаемся в оболочки сюжета, уже не наполненного жизни сутью. Конечно, привычные картинки нас самих, как мы отражались во время жизни в зеркале собственного воображения, могут сильно отличаться от нашего истинного, излучаемого неведомой телебашней облика. зеркало жизни отражает нас такими, какие мы есть на самом деле! А что мы про себя знаем, помимо выгораживающего нас благоприятного воображения? Под взглядом чудища из пустоты дрожит загробное наше сознание и рвется прочь, совершая страшную (как станет ясно из дальнейшего) ошибку. Ибо поступать следует как раз противоположно. Не бежать прочь от ужаса, а потянуться к нему, проникнуться им и, распознав себя, допустить и взять на себя свое. Как бы это ни выглядело! Как обуянный бесом иль духом становится им на миг, так, узнав себя и приняв, проникшись обликом, мы становимся тем, чем мы являлись на самом деле, навсегда.

В наш вычислительный век модны сравнения человека и электронной машины, робота. Однако сравнения эти в основе своей - ложные. Ибо мы - не роботы, не машины! Мы очень сложные, многослойные, многоступенчатые и многоэтапные программы, вложенные в Машину Жизни. Начиная с оплодотворения, мы программа, точно и настойчиво исполняющая биохимический, генетический замысел. После рождения мы - суть психофизиологическая программа, которая осуществляет точную постепенность моторики ручек, ножек, головки, ходьбы и, наконец, речи... И так до того, пока не заканчивается наше телесное и нервное развитие. Далее, на высотных этажах нас, как программы в компьютере жизни, этими Замыслами становятся вечные, классические сюжеты бытия. Неважно, что качество исполнения невысокое. Тут сам древний вечный сюжет выручает. Превратившись в пепел, прах, мы из него новым Фениксом вскоре вспархиваем, до очередного раза. Потому и существуют эти вечные сюжеты, потому они классические, что цель нашей жизни не научиться, а исполнить! Потому никто на ошибках не учится, повторяя снова и снова то же самое в тщетном усилии исполнить наконец-то, высоким качеством, все тот же замысел и всякий раз спотыкаясь на том же месте. Наша жизнь как исполнительство - вот причина того, почему захватывает жизненное лицедейство человека, почему, войдя в роль (или в раж), мы часто не можем из нее выбраться. Вот почему вечные замыслы и личины так понятны нам всем. Без этого и книги святые немыслимы, если бы суть дела была в том, чтобы научиться. Суть жизненного дела, верней, нас (без нас нет дела) как программы, вложенной в машину жизни, - не научиться, а исполнить. Мы в яви, программа исполнительская. Бес - это не микроб внутри сознания, не бактерия. Внутри ничего и никого нет. Бес - это роль беса. Мы - в своем жизненном судьбинском звучании - исполняем под давлением невидимых пальцев чертову пляску иль ангельскую песнь, становясь тем, кого Исполняем. Не личина, но лицедейство - основа жизни. Ибо личина неподвижна и мертва. Только развернутый в замысле образ составляет мелодию жизни. Мы мелодии, поющие себя лично, снова и снова на тот же мотив, которые не слышат, как они звучат. Ибо певец и песня, роль и актер - неотрывны в жизни, тем, отличаясь от театрального Представленья. лицедейство и лицедей в жизненном соединенье - суть одно. Скажи мне, какому ты следуешь замыслу, какому сюжету, и я скажу, кто ты! Взорвись же ты, наконец!! Посмотри в зеркало, ты узнаешь себя? Где, правда? Кому ты доверяешь свою жизнь? Остановись! "Только тогда, когда , ведать сейчас в сейчас - лицедей отслаивается от лицедейства и снимает личину. Замысел теряет над исполнителем власть, и тот, кто раньше был лишь ролью, мелодией беспамятного хора жизни, - становится человеком отдельным и присутствующим. Тех, кто есть, присутствуют в жизни, отслоенные от привычного лицедейства среднего человека, - таких людей немного. Для них жизненное исполнение средней судьбы эпохи превращается в личную судьбу, в отдельный судьбинский замысел. Судьба в тот миг и начинается, когда отслаивается от роли и спохватывается сознание. Воистину, широки врата, ведущие к погибели, и многие идут в них; и лишь узкие тропы обещают спасение." Став из исполнителъской программой, распознающей себя, мы оказываемся в одиночестве. Во взаимоотношениях с самим собой, свидетелей, как правило, не бывает, во всяком случае, одного с нами замысла и развития их точно нет. Вот отчего никто нам не может помочь, кроме нас самих и неведомых вышних сил, переключающих нас в распознающий режим, которым и остается молиться и просить смиренно. Эти зрители, коли они есть, не свидетельствуют и молчаливы, звездное око - оно невидимо, хотя пристально за нами призирает. Какое новое качество приобретает программа, которая сама себя узнала, что происходит с нами, когда мы становимся тем, что мы есть на самом деле, - на этот вопрос ответа нет. Это все равно, что спросить, чем становится шахматная программа в компьютере, которая распознает себя и свое предназначение играть в шахматы? Иль что случится с отражением в зеркале, которое само себя успевает разглядеть, стремительно поворотившись в стекле? Чем станет телепередача, сама себя разглядевшая и узнавшая? Это невероятное качество самосознания, которое мы способны родить во взаимных исполнениях яви, есть чудо, словами не объяснимое, пропасть небытия, если за бытие считать телесное. Очень похожее на то, что суть и цель яви именно родить самосознание, которое в загробном мире будет проходить строгий ЭКЗАМЕН. Тест на износ.

Напутствие на жизнь себе (тебе) дать сложно, ведь я не знаю твоего настоящего имени.... форму. Ты даже не рубашка на теле, не черствый пряник на столе. Тем более не счет в банке или просто банка. Ты ничтожество. Пустота. Смиряющаяся с тем что тебе суждено умереть. Незнающая нечего из своего сокрытого смысла и бытия. И "незыблемое" только как машина для самоуничтожения собственного сознания и мира в целом. Сбой в сети, не больше чем глюк. И нужен ты только как вторичное сырьё или помои. ТЫ БЕСПОЛЕЗЕН даже самому себе. Своей плоти, матери, родине и всему, что в этой жизни, было для тебя свято. О, тени! Мы так старательно разбрасываем их вокруг себя, навязчиво требуя внимания к себе, что Земля окутана вязкими грязными тучами позабытых и отверженных теней. Колоссальная энергия! Маги древности учились улавливать ее и использовать в некоторых своих опытах - это называлось (да и сейчас называется) ловлей и пленением душ, и это действительно похоже: у потерявшего свои тени словно отсутствует сознание; он живет, как жил бы киборг-безумный; когда из человека вынули все тени жизни, он сам становится тенью смерти. Теперь он живет полностью по ритмам физической Вселенной - ибо стал бездушной органикой; он как камень, как скала - и живет их ритмами. Поведение его абсолютно предсказуемо по этим ритмам. Поправки к ритмам вносят окружение и прихоти его рассудка. Живет он как жители "Обитаемого острова" братьев Стругацких, только парализующим излучением служит его собственная озадаченность хорошестью, добростью, причем не внутренними, а в глазах других - к каждому повернуться той гранью своего существа, какую (как он сам думает) тот может понять и принять как нечто хорошее. Не важно, что это не искреннее действие - ведь он уверен, что так поступают хорошие добрые. Он уверен, что свои слабости надо непременно оправдывать - и оправдывается, а оправдываясь-индульгируя, он лишь утверждает свое право на эти слабости, соглашается с ними, и тем накрепко фиксирует их в себе. Само это оправдывание уже лишает его способности вступить с ними в открытую схватку, и естественно, тем исключает возможность его победы над ними. Так мир управляет тобой, и ты купаешься в его ритмах, окутан ритмами каменного сердца. А когда эти ритмы сломят твой дух, когда усталость от жизни и страх пошевелиться раздавят тебя, ты ухватишься за соломинку, которая не спасает, но создает иллюзию спасательного круга: хватаешься за медикаменты, за больничную койку, за алкоголь, за наркотики, за намыленную веревку - но они не помогут, они еще более утопят во лжи и лени, которые проверенной дорогой доставят тебя на кладбище.