logo
в начало | о проекте | карта сайта | team@high.ru
изменение сознания | библиотека | кунсткамера | ссылки | юмор |
high chants | кино | литература | клубы | где мы учимся
форум | chat
      



L.S.I.
Болезь



 Часть I
    Болезь - 1
    Дни и ночи
    Природа природы
 Часть II
    Болезь - 2
 Часть III
    Болезь - 3
    Завтрак
    Мечта
    Юленька
    Зима
 Часть IV
    Болезь - 4
    Борьба кислоты со спермой
    Заключение 1


Часть I

     

Болезь - 1

     
     Однажды я обнаружил себя уже вполне (то есть всего лишь) формально участвующим в общей игре. Стало тоскливо, но интересно и не безвыходно. Я просто решил попробовать переключить канал... и мои предположения целиком подтвердились. Я только усмехнулся изученной, как мне показалось, игре, в которой теперь я, богом, решил выставить несколько собственных правил.
     
     Шизофреничная клетка на время сменилась приятной ретро-схемой. Очень знакомой, что, впрочем, было воспринято, как само собой разумеющееся. Сам по себе факт моего неудивления уже явился определенным показателем нового сознания. Памятные воспоминания с легкостью натянулись на пару кроватей со светильниками у изголовий, телевизор и шкаф и прочие привычные атрибуты временного местонахождения.
     "И так пишу я!", - раздосадованно прошептал я. Тяга к творчеству, решил я, отвернулась от меня, взамен предложив лишь тупое втыкание в обратную сторону своего светлого лика - холодный затылок безразличия. "Криво как и неказисто!", - совсем опечалился я, со вздохом принимая судьбу маргинала, вынужденного, к тому же, ежесекундно пытаться наслаждаться своей маргинальностью. "Еще несколько таких показательных предложений...", - у меня не хватило даже фантазии закончить предложение, - "Просто тянет. Не более того".
     Означает ли творчество создание? Ах, не знаю, все эти термины... В любом случае - неподходящее начало даже для эссе. Подозреваю, что означает. Хотя, всвязи с неуловимо произошедшим расколом, я могу встать и на оппозицию. Я решил, что скелетами должны становиться создаваемые концепции. Или так: создаваемые концепции должны становиться скелетами, однако, в этом случае речь уже идет о каком-то расчленении этих самых концепций. А что, заманчиво!
     

Дни и ночи

     
     -Читать порно-сцены в книгах Берроуза;
     -Прикидывать, как это оно - ебать взглядом мальчиков в душе;
     -Ласкать контуры молоденьких лиц вокруг...
     Все это давно приелось и совсем неинтересно. Смотришь как фильм, но притягивает. С лени, вероятно. Не раздражает даже потерянная способность удивляться. По крайней мере чувствуешь себя неплохо.
     
     -Смотреть фильм про фашистов и вспоминать друзей и треки;
     -Покуривать гашиш, закуривая сигаретами, чередующимися с орешками в шоколаде, запиваемыми минеральной водой;
     -Выходить в зимний сад и под одинокий шум кондиционеров разговаривать с мелькающими тенями о разных мыслях:
     -о том, что мысли приходят только думающим;
     -что наслаждение мыслями - это умение с ними жить, а, может, и дружить, во всяком случае, не бегать от них;
     -о причинах страхов и бытовых проблемах, филосовски раздуваемых до размеров глобальных акций, берущий начало в инстинктах мужчин и женщин, людей, к которым себя уже не относишь, так как сам более двумерный, чем они;
     -Рисовать фракталы с путешествиями по усыпанным цифрами тоннелям под психоделический транс;
     -Тревожно летать;
     -Или просто маяться чем-то неуловимым, пробуждаясь с тяжелой головой и нежеланием вставать...
     Как бы там ни было, а мыслей более, чем хватает и пытаешься протащить что-то сюда, занося лишь блестящий мусор, как ворона в гнездо, вместо нужного или хотя бы забавного.
     И вспыхиваешь последней, настоящей, самой искренней фразой "Что же за дурацкий мир будет тот, в котором я проснусь после таких важных открытий, и который их не примет?!". На такой патетической ноте всегда тянет остановиться, однако... продолжим в полете? Я - туда. Встретимся, где необходимо!
     
     -Не обламываться от отсутствия компьютера и прочих средств общения, целиком поселившись в размышления;
     -Нервничать из-за отсутствия возможности фиксировать мысли и отсутствия достаточного колличества сил для их передачи по причине набитости желудка неизбежной едой;
     -Рассыпать кропалики, вздрагивая от стука в дверь, в бермудские дебри кавролина с последующим поиском оных во имя и по слову Шивы, смеясь и поеживаясь от посещающих голову идей, вечных друзей таких вот замороченных труженников;
     -Выводить зеленые буквы в школьной тетради, удивляясь нежеланию и невозможности заснуть, нервничая из-за невозможности зафиксировать все мысли и отсутствия достаточного колличества сил для их полной передачи по причине набитости желудка неизбежной едой;
     -Предвкушать, уже надоевшее на период недавне-двухразовое вино и злиться из-за упущеной невозможности прожить, различая и другое чувство - чувство небольшого психического отдыха, и смешок, противопоставляющий себя отдыху по причине десяти часов, проспанных из-за невозможности даже двинуться - после тех же покуров, опять упущенные буквы, буквы, буквы...
     -и просящий продегустировать себя Xenta по $3,3 за 50 грамм в баре внизу, и бассейн и баня турецкая, чтобы не было безумно жалко за проебанные дни...
     И видимая суть отдыха.
     
     Мысли в этом мире очень плохо работают. Да и творения - сколько в них недосказанного! Насколько они далеки от своих глобальных задумок. Они только врезаются ранящими осколками в умы, обреченные соображать, превнося сумятицу и убивая, воскрешая и заморачивая еще сильнее.
     И, как взаправду, каждый так фаталистично и безнадежно играет отведенную ему роль в этом фильме, а мы, как будто, - главные. Или второстепенные. Нам ведь все равно? Все равно не узнаем.
     Мы только и будем, что шарахаться в темноте, на холоде, кутаясь в тонкое серое пальто, подняв воротник и уткнувшись носом в шарф, пронзаемые леденящей метелью, отбрасывая призрачные тени на нависшие светлые деревянные дома, подсвеченные как специально для этого полночного театра; одолевая эти бесконечные пять минут среди замерзшей Волги и леса, и неба с луной, а, если бы вой, я подумал б: "так надо", и что меня дернуло? - думаю now: "было ли надо?".
     Я и природу не замечаю обычно. Знаю так чисто, есть она где-то. Там, в двух метрах от меня, отсюда, от последней пластиковой перегородки, и поэтому - потому что я знаю - я на нее не смотрю: природа она и есть природа.
     

Природа природы

     
     А что, если откинуть концепцию "природы"?
     Тогда останется один большой организм - природа. А есть люди, использующие ненужный способ побега от самих себя - незамечание этого живого организма. И надо же было додуматься - возвести это в культ! Вся эта по-человечески жестокая мишура: "Дети, любите природу", "Не мусорите" и так далее. Ложь! Научились бы прежде созерцанию механизма, умению естественным образом сливаться, пониманию сути общения... с чем угодно. А так - с младого возраста заливают глаза кровью природы же. Да, и как называть порубленные на учебники леса?..
     На этом месте становится смешно самому, понимаешь голову, смотришь в зеркало, вспоминаешь, с чего начинал, различая бледную кожу и немытую голову, красные глаза, полные песка и большие разноцветные мешки под ними, потрескавшиеся губы темно-розового цвета - от выпитого вина и выкуренного гашиша, небритый подбородок...
     
     Самой лучшей мне показалась двадцать третья. На пол ночи камера, видимо, была установлена объективом к горящему костру; темой второй половины ночи явилась "жизнь рыбок и кораллов как таковая в условиях аквариума".
     Обе съемки, разумеется, документальные с той лишь разницей, что концепция звуковой части первой из них представляет собой дорожку эффектов, таким образом, являя некоммерческую сторону второй, основополагающей, из которой мы узнаем, как полонез Огинского может плавно перетекать в майонез Кальве (это тоже при умении правильно управлять кнопками ПДУ), и обратно.
     

Часть II

     

Болезь - 2

     
     В пластмассовую коробочку, наконец, постучали. Экзистенского передернуло и, под угрожающе-настойчивые стуки в дверь, он, ценой некоторых усилий, все же дополз до шкафа и спрятался внутри.
     Он сидел, скорчившись и еле дыша, обхватив ноги руками и уткнувшись в какую-то старую шубу - судя по щекотавшим волоскам, так и норовившим устроиться в его носу. Настойчивые стуки стали стихать.
     Наконец, он заснул. Сон показался долгим и тяжелым. Проснувшись, он почувствовал, что конечности неприятно затекли, а в голове роится эхо чудовищных голосов - где-то на стыке фантазии, обрывков сна и возвращающегося сознания, что сопровождалось видениями аморфных предметов неясного предназначения. Определить достоверность факта собственного головокружения было сложно по случаю темноты.
     Он прислушался. В неизменной темноте только тиканье кухонных часов ("давно потерявших свою форму", - навязчиво прозвучало у него в голове) доносилось теперь подозрительно громче.
     "Часы громче тикают - ну надо же. А я поспал в шкафу... не бред ли? Потому что в дверь стучали... и могли войти... и вошли бы... и не вошли... так ведь показалось просто, наверное, глюк... такой мощный...", - поразмыслил Экзистенский, но сомнения не желали его покидать. "Вылезти, посмотреть, что ли, что там вообще такое, не век же сидеть тут", - решил он, тихонько приоткрывая дверцу шкафа.
     Полоса света уже давно должна была заполнить образовавшийся проем, однако неясное заслоняло желанное. "Ползательчтоли", - тревожно поежился, гоня страшную мысль, Экзистенский. Он начал опасливо приоткрывать дверь, сгорая от желания посмотреть, что же произошло снаружи за время его отсутствия, и, в то же время, не-к-добру, как он их определял, частые сердцебиения как будто кричали "не делай! Не сейчас! Повремени!".
     Дыхание, как говорится, сперло, а надоедливое тиканье прекратилось, когда взгляд Экзистенского внезапно уперся в чужую пару глаз прямо перед собой. Взгляд, преисполненный злобы и жестокости, гипнотически убрал окружавшее на второй план, и, не успев что бы то ни было сообразить, Экзистенский был крепко схвачен.
     
     Своим правым щупалом Ползательчтоли скрутил Экзистенского по рукам и ногам, умудрившись даже заткнуть рот. Теперь он хищно рассматривал захваченную, обреченного вида, плоть. Не имея возможности двинуть ни членом, ни даже призвать хоть кого из когда-либо мыслимых богов в помощь, Экзистенский вращал глазами, коротая часы под хирургически проницательным взглядом напасти.
     -У тебя триппер, - хрипло выдавил из себя Ползательчтоли, отвратительно подрагивая от вожделения, сменившего чувство всепроницательной ненависти, тем еще более безумного чувства. Запредельной похотью загорелись его, ставшие сразу мягко-масляными глазища, и крупными пупырышками завздувался белый покатый лоб, внутри которого что-то мерзко зажужжало: завращались шестеренки.
     -У-у-у тебя-я-я три-и-и-ппе-е-еррр! - захлебываясь, завизжал Пользательчтоли и, наконец, рванув голову в полоборота к Экзистенскому, лопнул щечкой, окропив жертву срамной жижицей. Запахло жженым сеном.
     -Аа-а еще-е-е, - на придыхании, более спокойно продолжил Ползательчтоли, с рваного места которого теперь неторопливо выползала густая слизь, - ты злоупотребляешь... склейками толченых... Слушаешь, - трясясь от слизеобтекания, нашептывал он, - а что не надо допирать в садах ррриппа.
     Голова Экзистенского раскалывалась от боли. "Полжизни за возможность пошевелить рукой", - простонал он про себя, глаза увлажнились. Ко сведеным по всему телу мышцам и суставам теперь прибавился жар - в антипод, появившемуся, также, ощущению гусиной кожи. Стало сводить желудок и возникло желание проблеваться.
     -Вот, вот тебе плата за легкомыслие! Вот, твою мать! Мать твою... как же я хорошо ее ебал! В ее разъебанную разбитую пизду, через которую ты, мудак, и вылезал! Помню - сам же и выебал тогда, когда лез! Обспермил под шумок, сука, всю плоть и свалил, козел ебаный. Жаль сил не хватило: мог бы и в жопу выебать заодно! Ну что, было такое? Было такое, гнида? А, падла? Как на волосиках, говноед, повисал, соски скручивал, прокусывал до крови, до слез... разъебаная писька осталась и только! И вымя позорное, обмякшее... да?! да, бля?!
     Экзистенский обнаружил себя, сидящего голым в заблеванной ванной, вцепившись в резиновый шланг стиральный машины. У него был бред, а с подбородка капала рвота. "А как все закончится, так и подарочек тебе, Юленька, куплю", - нежно пробормотал он. Он отвалился назад, на белую холодную поверхность. Он лениво отметил хорошее сочетание темного рукава своего фрака со светлыми прожилками на мраморе, но, заставив себя сосредоточиться, продолжил писать письмо. Новая порция рвоты залила приятное видение, утягиваемое в канализацию под метрономный шум струи горячей воды.
     Опять, так же неожиданно, возник Ползательчтоли и недолго, но снова врасплох, зачаровав своим злым взглядом, сильно ударил Экзистенского своим, теперь сильно обросшим, лбом.
     "Е-е-е-е-е-е-еебббббб!!!", - новая вспышка головной боли заставила Экзистенского резко сменить положение своего тела: мучаясь от непонимания того, куда деть собственные конечности, он с треском провернулся сам под собой на склизком дне ванны.
     -Что, думал на халявку все?.. все?.. все?.. все?.. - издевки шумели непонятно где вокруг, беспощадно пронзая вспышками боли по всему телу.
     -Все? - прозвучал вопрос справа. Он попробовал повернуться.
     -Все? - хрипло хихикнули слева. Он упал лицом вниз.
     -Все? Все? Все? - зазвучало вокруг.
     -Все-е-е, все-е-е, - застонал Экзистенский, - спаси господии-и-и... не буду, ни за что, нет, не буду никогда больше... - все начало сливаться в одно и куда-то отодвигаться, даруя ему спасительный сон.
     Просыпался он, как прорываясь через целофан, не до конца понимая, просыпается ли в самом деле, но страстно желая, чтобы мучения прекратились. Наконец, лежать стало жутко неудобно, и он, треща костями, заерзал.
     Прибыли свежие вспушки тупой головной боли и что-то еще, темное, настойчиво трущееся о спину, будто желавшее соскрести весь обильно выделявшийся пот, но, в результате, лишь создававшее нарывы на коже спины.
     -Кррррррьэветкии!... Иии..... Карррррртошшшкаааа!... - зазвучал голос телеведущего, и орущяя трибуна футбольных фанатов, начала изображать "волну".
     "Ползательчтоли... Ползатель...", - методично сдерживая рвотные позывы, позвал Экзистенский шепетом, уже наполовину издеваясь, то ли над Ползателем, то ли над самим собой. Из глубины себя он уже начал понимать, что Ползательчтоли умер во время его сна.
     Теперь Экзистенский был полностью предоставлен сам себе, однако и контролировать себя стало практически невозможно. Отчаяно шевеля руками и ногами, он маялся от невозможности как-то удобно их расположить. Цепляясь и сметая все вокруг, он все же периодически пристраивал руки куда-нибудь, где на некоторое время они просто сростались с тем, за что цеплялись. Когда рукам стало полегче, начало жутко сводить внутренние части бедер. Акробатически извиваясь, постанывающий Экзистенский ассоциировал себя с одной забавной мягкой игрушкой - оранжевым котом с широко и намертво раздвинутыми лапами. "Оранжевый кот, которого оттрахал взвод солдат", - крутилось у него в глове.
     -Иии-и-и-нвиназис...ррррип-кеееел миссиссс........гоу ту зе блади фармассиии..... дррррагстооооо.... Сайнт Джерманз до двух часов ночи!!! - такого рода бред навязчивыми голосами взрывал голову Экзистенского, ревущей толпой футбольных фанатов, мячом, влетающим в ворота, звуками внутри и снаружи, хотя, положение изнанки было также сложно определить; вспышки головной боли не давали успокоиться.
     Он, наконец, заметил, что держится за сетку. Сначала долго не мог соотнести отсутствие футбольного поля вокруг и наличие сетки, к которой приросли пальцы. Он пригляделся. Сетка была железной и местами переходила в пружины. Обратив, наконец, внимание на то, что пальцы рук его сильно напряжены и затекают, а ломит их так же, как и на ногах, он уперся взглядом в нечто синее и тугое, по все видимости крепко державшее его конечности, прижимая их с обратной стороны к железной сетке.
     Внезапно начался легкий приступ клаустрофобии, он задергался и успел ощутить какое-то нарастающее движение, но вскоре успокоился, поняв, что просто лежит под кроватью и смотрит в клетчатый матрац.
     Пришлось снова совершить эстафету в туалет, чтобы не загадить вполне аккуратную и мирную пластиковую обстановку, никак не сочетавшуюся с его внутренним состоянием.
     
     Он взял с прикроватной тумбочки блокнотик, помял его, и трясущейся рукой с трудом написал:
     
     Пишите то, что пишите,
     Читайте то, что читается,
     Играйте в то, что играется
     
     И, погрызя немного карандаш, дописал:
     
     И пусть у вас все получается.
     
     Посыпалась мелочь, собирать которую было бы в тот момент самым тяжким наказанием; ключи зазвенели где-то на полу. Он откинулся и неподвижно смотрел в угол, образованный белым потолком и двумя монотонно синими стенами и просто не хотел двигаться. Мыслей в голове не было также, и он просто наслаждался пустотой.
     Потом пришел знаток и сказал:
     -Ничего у Вас не получится. Вы - больной наркоман, для начала вылечитесь. Потом избавьтесь от одиночества, а потом, давайте-ка, как все нормальные люди, умирайте.
     Знаток, вероятно, считая себя мастером слова, что в его представлении было существенным условием собственного выживания. Он, конечно, не мог не обмотать свои слова кучей других, звонких и ругательных... да всяких. Но Экзистенский их не слышал.
     -Не понятно только как, - войдя в раш, горячился знаток, - как мозгов у вас у самих не хватает! Вроде и не в маразме еще, и учитесь, а в голове - дым мохнатый.
     "Дым в голове мохнатый", - мирно думал себе Экзистенский, убирая слова знатока на второй плани возвращаясь к своей самой пока надежной опоре - темной точке, между потолком и стенами.
     
     Ладно, - мне разрешают, - только лежите, o'key?
     Не могу, - говорю:
     Сумасшедшим
     Становлюсь я, как будто, быстрей.
     Сам для себя незаметно,
     Мучаясь, с пустой головой,
     Под завесой лживых парижских улиц
     В дом возвращаюсь я свой.
     В доме меня жрут напитки,
     В доме меня жрет еда,
     Под мельтешение кафельной плитки
     Пальцами тру провода.
     Будто изменится что-то
     Или изменится точно,
     На самом деле нет разницы,
     Для меня, жителя ночи.
     

Часть III

     

Болезь - 3

     
     Как я сошел с ума? Когда? Да нет, ни с чего я не сходил, конечно: это просто вымысел. Просто именно такую комбинацию звуков извлекла из меня стрекоза. Неприятны мне эти чудовища всегда были. Поймал, значит, одну такую и скрутил. Практически сдавил и просто вывернул наизнанку. Пауки мерзкие - тоже лазили вокруг, ну и их я подавил немного... пока не понял, что галлюцинация. Тогда и исчезло все. ХОП! И только птица белая в шляпе осталась. Превратилась себе в девушку и смотрит психоделически. На меня, копающегося на полу с шершавыми паучьими лапками.
     
     Ну да бог с этим. Пускай хоть лапки с пауками, хоть птицы в шляпах. Я даже с отсутствием разума смирился, о надежде на лучшее думать забыл. Только где же это я?! Ну как где? Ладно разум потерял, но память! На месте же вроде... Во Франции я! Где же еще. Ночь. Иду через сад. В саду растут камни. Разные. По форме разные, равно как и надписями различаются, портретами, цифрами... Красиво, хоть и странно. А ведь должно быть страшно! Мне становится страшно от того, что не страшно, я пытаюсь заставить себя устрашиться. "Чем-то похоже на мое путешествие за хлебом", - проскальзывает такая мысль.
     И страшно же! Искрится все, я бегу. Вырвался. Чувствую себя освобожденным. Нет, скорее перерожденным. Пугливые прохожие шарахаются, а я смеюсь, глядя в их лица. Наступало утро.
     
     Я открыл глаза. Вроде даже выспался. Ну что, надо вставать, в институт ехать, долги сдавать. Аспекты данной ситуации были передуманы мной и не мной миллионы раз... не актуально.
     -Случайность, - махнул я рукой на привычный и мир, - поехали!
     
     Уже вторая точка от укола проявилась на вене левой руки. Дедушка вел меня по нашей улице к поляне. Там небольшой монастырь. Церковь. Все умиротворенно. Как интересно все, как хочется скорее туда! Вниз... Дедушка, не спеша отворяет дверь, вешает на ручку чемодан.
     -Дедушка, а не украдут? - я искренне обеспокоен судьбой имущества.
     -Не-ет, - уверенно улыбаясь, отвечает он, и мы спускаемся.
     -Куда мы?
     -На поминки.
     Вагон железнодорожный подземный, купейный. Разные люди по купе. Почти все - молодежь. Почти все - когда-то умершие. Знакомые и не. Мы за одним столом со всеми, идет урок. Хорошо тут, но не чувствуешь себя на своем месте. Приходится уходить.
     
     Поминки. Что в нас от них? Настолько врезаются в подсознание, что угрюмый процесс распития водки становится способом достижения транса? Транс как ритуал, следующий за наблюдением мертвой плоти.
     Я могу просачиваться сквозь зеркало. Через большое зеркало, порог в другое. Никому не приходило в голову захлопнуть двери. А кто знает, что бы произошло. Вообщем, прохожу. Другие люди - в принципе те же. Ради развлечения бегаю оттуда сюда - сравниваю. Они, дураки, конечно, так не могут. Вот, вот она, настоящая жизнь моя, все в этих перемещениях, все в способности сравнивать, а не в поминках - раздрачивании собственной раны. Я понимаю это, и я счастлив. А захочу психоделии - так у меня есть зеркало за зеркалом.
     Ну вот, вроде они и напоминились. Захожу напоследок туда, куда другим недоступно. Вроде не агрессивно настроены. Приглашают выпить-закусить. Что же не выпить-закусить? Выпьем да закусим. Только зачем они мне рубашку задирают и протирают живот? Или у них культ алкоголя... нет, не надо мне этих ритуалов! Уйди, уберись от меня!!! Я кричу, толкаю человека со сковородкой, жаренная деревянная зубочистка летит на пол... Бегу обратно, в более привычный мир. Зеркало булькает, пропуская меня, вздуваясь под моим напористо просачивающимся телом.
     Они гонятся за мной, я им нужен! Почему просто не оставить меня в покое?! Даже не сделать вид, что меня нет? Зачем им это?
     Я проношусь мимо знакомых людей, неторопливо прибирающих последние бокалы, расставляющих стулья - бегу прочь из квартиры, не оглядываясь. Видимо суматоха, творящаяся за спиной, имеет невероятное значение, но мне нет до этого дела, я никого не трогал, оставьте меня!!! Погоня из всех миров.
     Такого ландшафта вы не сможете наблюдать за пределами вашего жилища. В том числе потому этот мир - настоящий. А не мир, где за входной дверью начинается лестничная площадка или двор. Как описать, да и требуется ли то? Формально - тут овраг, окруженный деревьями. Все и вся носится клубами! Удивительная скорость.
     Большие скорости провоцируют заметные изменения. Что-то вырвалось - Злое и жестокое, беспощадно материальное и с бешенством истребляет погонщиков. Кажется, обо мне забыли, но, как следствие, я втянут в круговорот этой мясорубки. Пожирает она молниеносно, и не глядя - без разбору. Тщетны попытки отловить... а вот и я замечен. И, конечно, не могу двигаться быстро. Оно, прямо-таки изрыгая жестокость, бросается в мою сторону.
     Мне не страшно. Да и прикончил я его быстро. Пристрелил вроде. А может, и нет.
     
     Тихо. Я наблюдаю потолок. Свист. Умолкающий рык Нечто как связка нашей клетки с... моей? Нажать power на системном блоке, сделать чай, установить связь с удаленным сервером... клетка. Так иллюзорна... Это пройдет, а я все равно еще вернусь. Просто временно выпал из настоящего. Вот только ощущение зловещности вокруг...
     Диалоги. Ощущение собственной вышвырнутости. НЕ ЗА ЧТО-ТО, а просто вышвырнутости. Я на развилке. Скоро сохранится только память. Сохранить воспоминание о собственной исключительности? Save.
     Слишком много суеты по поводу границ, удаленности вещей от нас. Саму суть существования стоит замечать. Зачем существовать, если парит осуществление существования? Просто наблюдать.
     -Наблюдать... собственно, - перевернувшись на бок, к примеру; к примеру, под колючим зеленым пледом.
     
     Под воздействием, перевернувшись, конечно. Не по собственной воле. По собственной - стоять бы спокойно себе да стоять. Пускай и в очереди, зато в пончо приятном - зеленом и новом. У нас вообще мало, что по собственной воле происходит, просто мы терпимее.
     Ну вот опять! Хочь плачь от безысходности... стояла себе сиротка зашуганная - стояла - никому не мешала вроде. Два мужика пропитых зашли. Влезают вперед. Ну ладно, что поделаешь. Нет, дружок как завизжит, как будто уложит их обоих тут сейчас. Бескровное прилавочное мясо, и то, кажется, съежилось под взглядом полупьяного скотины. А он уже прижимает меня, извращенец. Я кричу оттого, что меня щекотят, а насильственные действия волнообразны. Отпустит, - схватит, сожмет, - разожмет. Аттракцион прям. Как отпустил меня в очередной раз, я - ясное дело - деру. Бегу, бегу зашуганным куском мяса, от преследователя спасаюсь, а он не настолько изворотлив и поворотлив, чтобы догнать, а нарезать ломтями - тем более.
     Местность. Из мрачной перетекающая в дачную, мимо железнодорожного полотна, где-то у речки... по каменной дорожке почему-то, пробегая мимо наших зарослей, где мы в детстве сидели. Тревога в этом беге. Позади, не спеша и грациозно грозно, преследует парень. Он вернулся из армии. На нем много амуниции, но он скор. Приходится бежать быстрее. Спотыкаюсь... дальше! Знакомые места вокруг... а вот и знакомая улица. Оглядываюсь: он уже близко! Скорее к себе в дом! Ну все, фух, успела... стук в висках, перевожу дыхание. Теперь тут надолго. Пускай поищет - помучается.
     
     Ложусь отдохнуть. Надолго ли? Существование из двух состояний - уход от погони и передышка. С другой стороны - сплошной маршрут. Куда теперь? Вот черная дыра. Покой нам только снится. А больше некуда!
     И снова алчное желание обладать движет насильниками мирных форм. На этот раз им нужен компакт-диск.
     Здание. Большое и мрачное. Похоже на кинотеатр Иллюзион. Очень большие лестничные пролеты... вниз, вниз, вниз. Насильственные действия где-то. Кого-то пытают. Где я? Да вот же - прикован наручниками к решетке. В этой зловещей темноте только мерное жужжание компьютеров там, за решеткой, и черные ходы куда-то вглубь. Где все? Не знаю, их нет. Похоже, я победил, но надо бежать: они могут появиться с минуты на минуту. Так... диск на месте. А если не освобожусь? Страшно. Нет, этого нельзя допустить. Вырваться и не дать им заполучить диск. Только почему же?.. Не помню. Ладно, сейчас не до этого.
     Мрачные ходы в бездну и холодное мерцание мониторов подстегивают скорее сообразить, как освободиться. Вроде не сильно прикован... Руку освободил! Теперь как-то ногу надо. Ощущение опасности стимулирует. Развязываю шнурки на высоком ботинке DrMartens... снимаю его. Довольно легко освобождаю ногу. Надеваю ботинок, не шнуруя (надо спешить!)... прочь! Последний взгляд в сторону черных ходов за решеткой - что там? Оттуда веет ужасом. Быстрее отсюда! Большие лестничные пролеты - вверх, вверх, вверх - к какому-то мутному свету... в ЛОЖБИНКУ.
     
     Свойство таких переживаний состоит в том, что они не могут продолжаться бесконечно. Возможно, это единственная правда, которую я пока нашел. Сколько бы не длилась черная полоса, на то она и полоса, чтобы смениться белой.
     И вот, под стать такому обнадеживающему постулату, пьянящему своей показательной псевдомудростью, мы перешли на отношения, характерным ощущением от которых, явилось чувство любви.
     Любви какой? Мы - кто? Спокойно, сейчас все будет. Мы - я и некто противоположного пола. Любовь, рвущаяся ото всюду и наполняющая легкостью мрачные завороты очереди, копошащейся вдоль стены здания, у которого мы стоим. Очередь, в которой мы стоим, потому что вынужнены. Дождь или другая непогода - стоять надо. Стоим мы вечером. Девочка тянет меня пройти без очереди. Я очень ласков к ней и иду следом. Мы идем другими ходами и, действительно, попадаем, куда надо, без очереди. Дело сделано, можно возвращаться. Мы не возвращаемся. Мы идем вниз: коридорами, коридорами, коридорами...
     Мы в потрясающей красоты палате. Будто взяли задумку из какой-то компьютерной игры и перенесли весь блеск на предметы вокруг - ощущение блеска, само собой. Преобладающие оттенки - бежевые. Идем дальше.
     Вторая палата еще прекрасней: невероятное убранство в сочетании с уютом и изолированностью этого небольшого мирка от всего остального. Все переливается... хоть оставайся. Посередине большая кровать. На ней человек - очень хорошо знакомый. Мы валимся к нему на кровать. Она встает. У Него по всему телу тянутся маленькие щупальца. Я к нему притягиваюсь, и мы сливаемся в одно. Важно, что мы, наконец, слились, хоть и две головы теперь.
     
     Да, я понимал, что меня ждет путешествие. Возможно жуткое. Впрочем, почему ждет? Не был ли я в нем всегда? И не продолжается ли оно прямо сейчас?
     Недоброе впечатляло. Я завернул в жутковатый мир. Вообще, если так повспоминать их все, добрых, радостных и солнечных не найдешь. Но разве добрые нам нужны? Радостные? Солнечные? Чушь! Нам нужны настоящие - красивые и совершенные. Те, где все соответствуют само себе и не требует объяснений.
     Этот был не таким. Не как всегда, но я снова мог подглядывать оттуда за нашим общим миром или рассматривать свою выдумку. Не знаю, что есть настоящее, есть ли оно вообще, нужно ли, и кому, если да. Ну и, конечно, зачем, и так до бесконечности.
     А потом вдруг прошел через наш мир вообще в другой и вот тут... Засвистело, зазвучала жуткая музыка, я стал приближаться. Я очень не хотел этого. Было страшно, но в то же время понятно, что этого невозможно избежать. Приблизился сам к себе и ужаснулся: лицо в полоборота, суженые глаза, облик дьявола. Помаячил сам перед собой.
     А потом оторвался от этого и вернулся в наш мир. Уютный и безопасный. И действительно знал, что именно это и должно было меня ожидать. Так оно и произошло.
     
     Каждый раз, погружаясь в толщу мутных глубин, на первых, вечно вводящих мое (если) чистое сознание в небольшое смятение, я слышу звук дребезжащей циркулярки. Это не раздражает. Это как трепет перед вступлением в разговор с кем-то, представляющимся значительным и могущественным, как оживление перед предстоящим событием, как чьи-то загорающиеся глазки при виде подмигивающей красавицы. Это голос. Всплывающий из глубин подсознания, хранящий память о Становлении.
     Звук приносит ощущение тепла, уводя в свое пространство - свою жизнь - со своими проблемами и радостями. Какие бы проблемы или радости не возникали, все события разворачиваются в один и тот же сезон - лето.
     Лето и работающая циркулярка это всегда солнце, время до полуденной жары, застывшие звуки и пьяняще-эротическая нежность дуновения всегда к месту ветерка.
     

Завтрак

     
     Я выхожу на крыльцо. Высокая зеленая трава передо мной. Не представляю, как жить, не имея перед глазами этого зеленого цвета. Я ее люблю. ЗззззжжжЖЖжжжж, - протяжный звук циркулярки, как всегда, звучит стерео: направление не определить. Я снова и снова восхищаюсь всей его запредельностью - уголки губ кисло растягиваются, слегка оживляется непроницаемое бледноватое лицо утреннего растамана.
     Дуновение ветерка выводит из зачарованности, играя на контрасте теплых половиц под ногами. Теперь я улыбаюсь старым добрым ступенькам, осыпавшийся с ботинок песок на которых, так приятно колется под босой ступней, и, коротким смешком поздоровавшись с солнцем; поприветствовав по дороге к домику, что служит кухней, старый покосившийся забор, захожу в тень нашей палаты чревоугодия.
     
     Диванчик. Родная плоть неподвижно лежит.
     Ложка чайная, во вчерашнем йогурте измазанная.
     Пустая пачка из-под сигарет... без движения тоже!
     Муха села на варенье, вот и все стихотворенье.
     
     С вечность полюбовавшись чертами такого невыносимо-прекрасного, такого нежно-родного и до застывающего в горле крика восхитительного отражения собственной души, так неподвижно и материально-прелестно покоящегося на диванчике... я склоняюсь над ней, наверное, тяжело дыша в лицо.
     Она открывает глаза. Она смотрит в мои. Молчим.
     -... - пытается она, наконец, произнести. Я понимающе открываю холодильник, достаю кувшин с березовым соком. Протягиваю ей стакан. Она старается нежадными глоточками... смотрю на ее пальчики, так ухватившиеся...
     Снова сидим и смотрим друг на друга. Как утопаю - кажется больше ничего нет.
     -У нас остался еще или... - конечно нам обоим зачастую лень лазить под палящим солнцем - собирать смолу, поэтому в ответ я достаю из широких шорт несколько заначеных кусочков и трубочку. Автоматически дроблю кропалики... и, затянувшись, передаю чилам ей.
     Покурив, наливаю сока и себе, и некоторое время мы сидим молча.
     -Знаешь что... - рассеяно произносит она... я влюблен даже в ее интонации. Когда так вот рассеяно она гладит меня по руке, я каждый раз застываю, гипнотизируемый только мне видным очарованием ее движений - вот в чем она вся - в этой неуловимой мимике поведения... - я по поводу твоего романа.
     -Да... - я беру ее ладони в свои, и мы становимся одним сгустком энергии.
     -Я вот подумала: а не надо ведь ничего придумывать...
     -И продумывать не надо...
     -...и передумывать...
     -Да, я к тому же пришел. Надо брать имеющееся и излагать. А после - облекать в форму. Искусственную во всех отношениях.
     -Ты го-онишь, - сотрясается она мелким смешком, растягиваясь в улыбке.
     -Не... - улыбаюсь я милому существу, действительно подразумевая "не".
     -Лучше... - загадочно улыбается она мне, - послушай вот... - взгляд устремляется на кусты травы за окном, - что я придумала. Слушаешь?
     Я киваю.
     -Буквы, летят буквы и уносятся вдаль, Во сне зреет точкой одинокий фонарь, Скоро, очень скоро все осветится вдруг, И появится досада, но прекратится испуг. Коснувшись этой тайны, передать ее вам, Отнюдь не по желанию, но просто как факт. Любит меня разум, как и вас, - неспроста, И не оставляют (тут) не чувства, - чувствА.
     Теперь мой черед сотрясаться от смеха.
     -Это же стилизация под меня, да? - я пытаюсь заглянуть в ее глаза.
     -Да!!! - кидается она на меня, мы вскакиваем и, плот(ь)-но слившись, кружимся по маленькому пяточку кухни.
     Так, утопая друг в друге, мы Становимся.
     Есть другое.
     -У нас осталось что-нибудь?.. - с надеждой выдавливает из себя она. Солнце в зените и все еще слишком жарко для "работы". Она в этом плане значительно слабее меня, особенно последнее время.
     -Нет. У нас ничего нет. - сразу лишаю я ее надежды.
     Мы много курим. Так много, что настроение зависит уже от дуновения ветерка. Я называю это "мир на кончиках пальцев". Сейчас этот мир кажется мрачным: для сбора смолы время раннее, а кушать хочется очень. Ну что же, нечего курить - придется, и правда, покушать. Я с сожалением смотрю на Юлю. Она и так маленькая, худенькая, а сегодня снова ее черед готовить. В прошлый раз она срезала со своей правой ляжки. Только недавно стала передвигаться более или менее ровно: поджило. Я тогда еще пожертвовал половиной своего обеда: тяжело было смотреть на ее слезы.
     В последние разы я, в свою очередь, был довольно удачлив: доставал мясо извне. Будучи по природе своей человеком проницательным к чужому страданию, мне было даже как-то совестно, что у меня так все здорово складывается, а моей любви не везет, приходится страдать. Пару раз я даже отказывался есть. За первый раз мы были наказаны молниеносным испепелением ганджи и лишением ее произрастания на неделю (на шестой день мы заточили ножи и сидели друг перед другом бледные и отрешенные, после слившись в экстазе при виде проклюнувшегося, наконец, кустика; "О, Джа!" - со слезами радости катались мы по земле), во второй раз мы пошли на компромисс: я высосал из Юленьки крови до потери сознания. Но нам дали знать: этим злоупотреблять не выйдет и, увы, точно не в этот раз.
     Не приветствовалось также, однако принималось - пожертвовать ради обеда своим мясом за свою половину. Мы установили весовые нормы друг для друга, по достижении которых условились прибегать к взаимовыручке, однако, в конце концов, это привело к еще большему заторчу и полному физическому истощению: слишком эгоистичными и жизнелюбивыми оказались наши с Юленькой тушки. Хорошо хоть мы синхронно поняли это, и оно не послужило поводом для самого страшного - раздора.
     -А... анестезия?.. - она мрачно гладит стол.
     -Да... это да... конечно, - я задумчиво открываю дверцу холодильника. Прозрачный пузырек, железная крышечка, белая этикетка, синий шрифт, "Vedco"... а где же выпаренный? Да вот, рядом, в чеке. На стол, черная пластмассовая крышка, лезвие, дорожка...
     -Милая моя, спи спокойно, милая, родимая моя, просыпайся с радостью... - напеваю я, затачивая нож. Это лезвие стало нам родным. Сколько контактов у него было и с юленькиной и с моей плотью, как искушено оно в общении с человеческими нервами! И локти и ляжки, и икры, и давно ставшие мифом жировые отложения, и сиськи и письки... что за бред, скажете вы? Нах надо то без сисек-писек?! Э-э, друзья мои, не так все просто: у хорошего человека, что ни отнимешь, все быстренько реинкарнируется.
     Вот она, дорогая, прямо на разделочном столе передо мной.
     -Я на 45 000 килобит в секунду соединилась! - стонет она.
     -Ну так и езжай! - опытным движением я делаю первый надрез. Кровь, обильно брызнув, заливает глаза. Все красное: лейкоциты, эритроциты... Можно проследить жизнь каждого, от рождения до смерти. Жизнь это движение. Движение это все. Все это я.
     Красной пеленой я оползаю, просачиваясь в никуда, и вот уже лифт, набирая скорость, взмывает вверх. Хозяин, пьяный дебил со своей собачкой, куском бужанины с толстым слоем сала, похоже, обречен там погибнуть. Сначала меня это, конечно, повеселило - собачка - хи-хи, ха-ха. Потом злость на нее стала возрастать, я схватил собачку руками, шлепнул на разделочный столик, опять забрызгав кровью все вокруг, и стал неистово ее кромсать. Кромсать! Кромсать аппетитный кусок мяса, вожделея перед предстоящим обедом! Кромсать мясо быстрыми ударами, жестоко, отправляя в прошлое каждым ударом: обиды, другие, третьи!..
     Вот слабые рукоплескания переходят в бурные апплодисменты. Рукоплещут! Рукоплещут моим движениям и моим настроениям. Овации моим действиям уносят в никакое - размытое никуда.
     Благоговейно пережевавая во рту каждый кусочек трапезы, мы сидим, обмениваясь взглядами, по которым все понятно без слов. Кратковременные порывы ветра, как принято говорить, заставляют шелестеть заросли ганджи под окном...
     

Мечта

     
     Я сижу с кочергой. Нет, все также тепло, до сезона печи еще далеко, я просто сижу с кочергой. Просто это моя любимая кочерга, то есть я ее очень люблю. В такт музыке я ковыряю дощатый пол.
     Последнее время она занимает все мои мысли, все сны. Грусть, навеваемая осенним сканком, - вся про нее. Сижу ли на террассе, закрыв глаза, ушедши в мыслеформы под музыку; пытаюсь ли увидеть свет в конце тоннеля, погрузившись с головой в печную топку; поглощаю ли пищу с любимой, равнодушно, краем глаз ловя ее подозрительные взгляды, наполненные непонимаем того, почему мы последнее время так слабо синхронизируемся. Все про нее.
     Держу ее за ручку, ежедневно, сутками, наслаждаясь ее вытянутой сущностью, с необходимым изгибом в конце. Эти формы условны. Родна шереховатость поверхности ее нержавеющего тела, естественно мил черный цвет.
     Только зачем все это? Мне. Что с этим делать? Сложно вообразить, где можно было бы применить ее. Однако, с ее потерей, жизнь утратила бы смысл. Пускай и на время. Пускай и до следующей встречи с ней. И меня не покидает надежда, что я найду ей применение.
     Нам нужны деньги. Юленька ворчит:
     -Продай, - говорит, - что ни к селу ни к городу висит тут...
     Я накуриваю Юлю до потери разума.
     Деньги не появляются. Но здесь им взяться и неоткуда: здесь и людей-то на многие километры вокруг - никого. А так ли они нужны? Все они. Да ничего нам не надо. Впрочем, и мечту мою кочережную, таким образом, не применишь ни к чему. Замкнутый круг. Это становится навязчивой идеей или, по крайней мере, преследует в виде ненужных размышлений. Я курю все больше, все больше надеясь, что она осуществит мои мечты...
     
     Была грустная ненужная ночь. Мы легли спать. Я ворочался и не мог заснуть. Через окно, на пол... лунная дорожка. Трещали кузнечики. Было жарко.
     За дверью, на террасе, заскреблись. Мыши, - решил я, перевернувшись на другой бок. В голове гудело. Заскреблись ближе. Херня какая, - подумал я с содраганием, - надо же так накуриться было. Шорох не прекратился, но стал активнее. Меня парализовало ужасом: а вдруг это враждебные неизученные существа? А что, а почему бы и нет? Да мало ли какой хуйни не бывает, почему бы и враждебным неизученным существам не быть? Почему бы им не напасть на нас? Как в ответ, скреб усилился. Йуу... - попытался растолкать я Юлю, но сил не хватило даже произнести что-то вслух, - мм... везет же тебе, - сказал я вполне обычно, с завистью посмотрев на нее, так мило спящую. Шорох прекратился. Я замер снова парализованный. Когда прекратился шорох? - стал судорожно соображать я, - так... ну, если, пока я говорил с Юлей, я его не слышал, значит, его, скорее всего, не было... тогда, чем же занимались враждебные неизученные существа? - так я думал и думал, не решаясь повернуться и посмотреть, что же это происходит за спиной, - а ведь они могли уже проникнуть через дверь сюда... прогрызть там что-нибудь или сделать подкоп... ну да, почему бы и нет... а сейчас наверняка стоят прямо за моей спиной и готовяться схватить, - холодный пот тек ручьем. Не ожидав от себя самого, я вскочил, мгновенно переметнулся через всю комнату и стал раскидывать табуретки во всех направлениях. Что-то где-то разбилось, я опрокинул стол и спрятался за него.
     Было тихо. Хорошо - Юленька не проснулась, - подумал я, - а то так, и правда, мало ли что... ну, мало ли что там могло бы произойти... нет, конечно, вряд ли бы они ее схватили, бред это все... нет, но я чувствую, что-то тут не так. Теней не было кажется... значит, не проникли они все-таки. Значит они там, за дверью. Ффух, - выдохнул я с большим облегчением, - так... но тогда надо не допустить, чтобы они проникли сюда! Я осторожно выглянул из-за стола. В дверном проеме было черным-черно. Значит есть шанс. Я напрягся всем телом, метнулся к двери и в следующий момент уже во всю натягивал ручку на себя. Все, теперь не проникнут точно, - удовлетворенно решил я, ни на секунду не расслабляясь. Так я простоял пол ночи.
     -О... - я замер в ужасе, ослабив хватку. Я вспомнил, что там, за дверью, на террасе, висит моя кочерга. Теперь я желал шорохов! Отсутствие шорохов могло означать только одно: они ушли. Ну, может быть, даже испугались и ушли. Сначала испугались, а затем ушли. Но кочерга! Она-то ведь там осталась!.. О, как я мог! Вся жизнь пронеслась у меня перед глазами: как холил и лелеял я ее, сидел крутил-вертел, увез далеко от живых людей, боготворил, даже не продавал по просьбе любимой... И теперь она, вот так запросто, досталась непонятно кому, пришедшим так неожиданно непонятно откуда, напугавшим чуть не до смерти, что оказалось просто отвлекающим маневром для того, чтобы украсть у меня мечту. Меня достали даже тут. Это было полное поражение.
     -Это поражение, - обессилено всхлипнул я и, свалившись на порог, заснул.
     Проснувшись, я, конечно, не обнаружил кочерги на своем обычном месте. Я не курил. Неделю я ходил, склонив голову, не ел и, наконец, просто свалился, уже не совсем понятно, от чего. Юленька, испуганно таращившаяся на меня все это время, и не решавшаяся подойти, наконец, присела рядом и протянула кольян. Я безразлично затянулся. Подумал и затянулся еще. Она погладила меня по голове. Я сел.
     -Слушай, а не может быть такого, что я просто заморочался, а она просто где-нибудь в холодильнике лежит? - спросил я Юленьку.
     Она посмотрела на меня вопросительно.
     -Кто?.. Она... У нас в холодильнике уже неделю только кочерга твоя лежит.
     Я рассмеялся. Она улыбнулась. Я залился звонким веселым смехом. Она тоже стала смеяться. Мы вскакиваем и, с(плоть)ившись, кружимся по узкой дорожке - через увядающие кустики ганджи, по теплым, залитым солнцем участкам тропинки и по прохладным под ногами местам, образуемым тенями больших деревьев; мы кружимся к кухне, к холодильнику, а потом я открываю его, а потом достаю ее - ледяную, заждавшуюся, желанную, такую шероховато-родную, трогаю, как в последний раз, одержимый одним желанием - нащупаться чугуна. И она - приветливо ледянит мне ладони, вовсю, как с долгой разлуки, общается с пальцами, разрешая как угодно крутить свое тонкое податливое тельце, маня каждым считанным и тем более родным изгибом...
     Так, утопая друг в друге, мы Становимся.
     

Юленька

     
     -Ну что, будем вещи раскладывать... - неуверенно произнес я, показательно ставя чемодан, лишь мы переступили порог нашего нового жилища.
     -Раскладывай, - она уверенным тоном продемонстрировала свое нежелание принимать участие в задуманном мною деле.
     -Свалим все в кучу? - я попытался прикинуться дураком.
     -Нет, только ты сам все сделаешь, - она подчеркнула отсутствие при себе практически каких бы то ни было вещей.
     Я не сдавался.
     -А у меня вот что есть, - неловко поковырявшись с замком, я извлек из чемодана дырявую бутылку и сделал все необходимое.
     -Когда я буду раскладывать вещи, ты будешь смотреть на мою задницу, - неуверенно возмутилась она.
     Я затянулся и передал бутылку ей. Она тоже затянулась.
     -Но на тебе нет юбки, - сказал я, имея в виду то, что на ней действительно нет юбки и пытаться на что-то там пялиться мне уже, хотя бы поэтому, смысла не имеет.
     -Нет юбки?! - она ошарашено посмотрела вниз. - Ой! - она стыдливо кинулась за угол, притащила чемодан в два раза больше моего и, поставив их зачем-то рядышком, принялась крутить кодовый замок на своем.
     Я вопросительно смотрел. Наконец, она открыла свой чемодан, достала оттуда юбку и быстро натянула ее поверх уже имевшихся на ней джинсов. Потом, как ни в чем не бывало, достала пачку легких сигарет и закурила.
     -Что-то не так? - она посмотрела на меня. Видимо я целиком был захвачен зрелищем, во всяком случае, я не нашел, что ответить.
     -Ты ведь пялился на мою задницу? - неунималась она, чередуя затяжки своей сигаретой с затяжками из бутыки, ходящий по нашим с ней рукам.
     -Да нет... на что мне пялиться... не пялился я, - пробормотал я, сверля взглядом ее босоножки.
     Мы постояли пол часа. Потом я сообразил.
     -Извини, я не то имел в виду... ну, когда сказал...
     -Что?
     -Ну, то, что...
     -Да не, это ты извини, это я что-то не то по-моему сказала...
     -Да не, нормально все. Я вообще, и правда, пялился ведь.
     -Да? Ну, ничего, все равно на мне юбки не было.
     -Да.
     -Подожди... ты что, пялился на меня, когда на мне не было юбки?!
     -А...
     -Да как ты смел вообще!
     -Так на тебе же джинсы были! - в сердцах выпалил я.
     -Как... - она осеклась и посмотрела себе под ноги.
     Мы постояли пол часа. Потом сообразила она.
     -Да, извини, конечно, - она немного испуганно взглянула на меня.
     -Ничего, ничего страшного, - успокоил ее я.
     -Конечно, что же я сразу не сообразила... - прокопавшись еще минут тридцать, она, наконец, стянула джинсы, не снимая юбки. - ну вот, теперь кажется нормально.
     Я пожал плечами.
     -Что-то не так? - спросила Юля.
     -Не, вообще так даже лучше, - подмигнул я ей.
     -А что я вообще сделала такое... - она указала рукой на валявшиеся на полу джинсы.
     -Да, неважно, забудь, у меня, знаешь, как пол тела отрезали, - сказал я, открыв глаза после часового оцепенения в мыслеформах, внезапно разрушенных ее вопросом.
     -Что?!
     -А, да... - я заново приготовил бутылку, и мы еще покурили.
     Она гладила чемодан. Я гладил ее. Мы лежали на полу.
     В таком темпе прошло около недели с нашего с Юленькой поселения, в течение которой, все барьеры были разрушены, а остатки нещадно добивались ударными дозами всех мыслимых и немыслимых химических и прочих соединений.
     Немыслимых хватало тоже. Запас был не вечен даже для нас, Великих Регенераторов Плоти. Вскоре Царство поглотило нас, как и было сказано ранее. Именно поэтому все немыслимое, незамысловатым образом, становилось мыслимым.
     Рождаясь в символично изображаемых нами звуках - диалогах - являвшихся всего лишь эстетической оболочкой наших синхронных сознаний, немыслимые соединения получали жизнь, среду обитания, и уходили, каждый в своем направлении. Все это - часть великого замысла, в руках которого мы - всего лишь инструменты, вынужденные вот так же, не спрашивая разрешения, обрекать, возможно, жестко страдающие субстанции, на что-то, лежащее за пределами нашего понимания. Осознание этого тем более вселяет трепет перед Великим замыслом.
     

Зима

     
     Поздняя осень. Мы сидим на кухне, за столиком, попивая чай и покуривая косяки. Косяки едва маскируют совершенно мрачное настроение.
     -Мне по хую, - говорит Юля.
     -Мне тоже... - как всегда, говорю я.
     Сидим еще пол дня, слушаем музыку и курим.
     -Надоело немного, - говорит Юля.
     -Да... можно еще покурить, только устал я что-то, - говорю, - в сон клонит и... по хую.
     -Мне тоже, - как всегда, говорит она.
     
     Мы просыпаемся почти одновременно, где-то под утро, когда белый шум из динамиков сменяется громким джинглом, оповещающим о существовании-таки радиоточки.
     -М-м-м... бляя...
     -Да...
     Мы чувствуем себя разбито и тупим. Несколько затяжек кальяном.
     -Юль, будешь смеяться, - говорю, - мне пришла в голову такая...
     -Гонишь, - устало отвечает она.
     -Ну, и что? - почти обижаюсь я.
     -Да ладно, - она легко шлепает меня по локтю, - что за тема-то?
     -Про алкоголь.
     Она показательно кривит губы.
     -Не, ты послушай. Алкоголь, он как бы... Вспомни, как когда-то бухали, когда вообще... то есть еще не, ну ты понимаешь...
     -Нда, - задумчиво отвечает она, - а сейчас он по-другому...
     -Ага. А знаешь почему?
     -?
     -Я вот тоже все никак не мог понять, почему.
     -Ты выкупил механизм изменений? - легкая улыбка трогает уголки ее губ и глаз.
     Я смотрю на выступающую капельку крови и, приблизившись, слизываю ее. Руки обвивают мою шею. Рассказ о механизме изменений временно отходит на второй план, но, конечно, наступает тот момент, когда к нему приходится вернуться, как к наименьшему из зол.
     -Могу рассказать о механизме изменений, о том, почему синька по-другому действует... - предлагаю я.
     -Давай, - оживляется Юля, и я погружаюсь в ее глаза.
     -Алкоголь в момент своего действия вытаскивает то изначальное, животное, прикрытое соглашениями, что есть в человеке.
     -Да.
     -А, конструируя себя заново, чем мы и занимаемся, мы естественно меняем свою сущность.
     -Та-ак... - уже призадумывается она, сужу я по голосу, хотя не могу посмотреть на ее реакцию в этот момент со стороны, так как предпочитаю работать внутри ее мозга.
     -Так вот, мне пришла в голову замечательная мысль. Можно использовать алкоголь в качестве лакмусовой бумажки нашей начинки. Конечно, надо тонко чувствовать границу, но, я думаю, мы ведь достаточно профессиональны с тобой в этом плане, да и, - усмехаюсь я, - при всем желании не стать нам с тобой алкоголиками. Понимаешь о чем я? - я возвращаюсь в себя и жду реакции с ее стороны.
     Взгляд падает на стол. На столе стоят бутылка виски и бутылка колы.
     -Как тебе такой вариант? - улыбается она.
     Я улыбаюсь, счастливый от того, что понят. Вот такие моменты хочется растянуть на вечно. Жаль, что сила их зависит от конкретного случая и, с его окончанием, сходит на нет, вспыхивая ярким пламенем - лишь с обретением новой формы. Можно посчитать это удовольствие лживым, искусственным, но оно настолько по мне, что я даже возражать не стал бы, попробуй мне кто-нибудь доказать его обманчивость. С другой стороны, я прекрасно вижу в этом страсть, однако, ведь, никому не мешающую.
     
     Пережив по несколько флэшбэков за те часы, что мы были во власти пойла и, с некоторым удивлением, отметив лишь небольшую усталось, мы погрузились в сосредоточенный анализ только что пережитого.
     -Ну что, как тебе, Юль? - поинтересовался, наконец, я. - Получилось что-нибудь?
     -Дда-а... что-то такое было... - промурлыкала она, - а у тебя... как?
     -А я, знаешь, полный дурак ведь. У меня там, в доме, на террасе, пачка так называемых эссе, которыми впору печку зимой растапливать будет, если мы вообще останемся тут до зимы, если не заебемся и дальше врать самим себе, продолжать торчать, проживая жизнь тупыми овощами, ни хуя не делающими, позорно сбежавшими от всего, - все-таки не повернулся язык сказать "реального", - мира, испугавшись ответственности, будучи слишком ленивыми для того, чтобы нормально выучиться, устроиться на нормальную работу, создать нормальную, как ты понимаешь, ячейку общества, родить... ну, хмм... пусть уже и не нормального, а может и нормального, ребенка, дать ему нормальное будущее и научиться, наконец, просто радоваться мелочам жизни, не ища черную кошку в темной комнате, не будучи уверенными даже в ее там наличии...
     -Тихо, тихо, тихо, - она берет меня за руки, - разгорячился... Я вот прикинула так - я вот... живу тут... наверное, делаю вид, что меня это устраивает, вроде как вру сама себе, а на самом деле мне просто лень что бы то ни было и, вот так сложилось, что у меня есть возможность ничего не делать, а поскольку я, хорошо вот, хоть честно сказать могу это - зависимая, - она стыдливо опустила глаза, - то и иду, как бы ты сказал, - улыбнулась она мне, - по пути наименьшего сопротивления. И еще... мне... пожалуй, до пизды все это совершенно. Даже ты, и то, похоже, больше суетишься.
     Некоторое время мы посидели молча. Затем растворились в глазах. Наконец, я спросил:
     -Ну что, прочувствовала ты Великий замысел?
     -Да... - ответила она, - похоже, что да.
     Мы поняли. Пришлось раствориться еще раз.
     -Ну, а что ты думаешь об этом вот, - кивнул я на почти пустую бутылку Red Label, - как о способе...
     -Конечно, дерьмо, - вздохнула она, - лакмусовая бумажка, не более.
     -Ага, - согласился я, забивая кальян.
     Мы покурили.
     -Юль, ты бы "ушла к кому-нибудь", если бы у него была куча наркотиков, а у меня бы не фига не было? - я хитро подмигнул девушке.
     -Ну да... видимо, - конечно, ответила она.
     Я подумал: а я бы придумал себе другую Юлю. И каждый остался по-своему доволен.
     
     Я проснулся от собственного чиха. Слегка лишь заложило нос, но это оказалось достаточной помехой для временного отсутствия в нашей перманентной плоскости. Стоящим с утра членом я потыкался, как полагается, в Юлию и с превеликим неудовольствием отметил наличие за окном иняя, то тут, то там, покрывавшего землю и прочие предметы. Потом мы немного полежали, и навалился депрессняк.
     -Хочу зрелищ, - провозгласил я.
     -А мне хлеба хотя бы... - согласилась Юленька.
     -Я скопычусь без зрелищ, - продемонстрировал я свой творческий взгляд на мир.
     -Тогда я почти труп... - заявила девочка, - хлебом не пахнет.
     Мы прикинули - каждый разное, чтобы вариантов побольше получилось.
     -Можно кочергу твою продать забудь что я сказала это я так чисто чтобы идей от меня побольше прозвучало чтобы ты не думал что иссяк мой творческий потенциал... - сделала она первый ход.
     -Мясца бы поотрезать, - попробовал съязвить я, - только сейчас ничья очередь... - в конечном итоге пропуская ход.
     -Нам нужна схема! - воскликнули мы друг другу в лица.
     -На время, как замена прогнившей подпорке объективной реальности... - объяснил я.
     -Просто, не скопытиться чтобы, - повторила мои слова Юленька.
     Мы решили быть мужем и женой, социальной ячейкой. Придумали себе кольца. Для верности дела даже изобрели ребенка, но сразу отправили погулять, чтобы не мешал заниматься делами.
     -Слышь, муж, - окликнула жена, - объелся груш?.. ну чего ты там?!..
     -Каких груш, дура?! В доме шаром покати... каких груш, - я залез обратно в газету, заслонился телевизором, обставился работой, лишь бы не.
     -Слышь, ребенок подыхает! Матери больной кусок хлеба не высл... черт, да было бы самим, что высрать...
     -Ну! И чего ты хотишь от меня-то?! - я показал свое лицо.
     -Иди, хавчик доставай, говорю, чего-о...
     -Бля, ну сразу б так, - обрадовался я завершению формальной части, схватил ранец, заготовленный еще с вечера, кинул седло на коня, и только меня и видели.
     
     Ближайший пункт скопления людей находился черт знает где. В манде, в Караганде, у пса на бороде. По дороге пришлось съесть коня. Вот он - плюс таких путешествий - ешь, сколько душе влезет. Отрываешься за все хорошее по полной. Причем, свежезаколотый конь стимулирует в начале к большему поглащению мяса: все-таки тяжело такую тушку на себе тащить! Когда же от коня остается пара ребер да седло - вообщем все то дерьмо, которое легко утащить за спиной в грубом мешке, каждый кусочек становится ценнее прихваченного в дорогу гашиша.
     Добрался я уже вконец изодранным, обожравшимся конины и вообще сомневался, что буду принят обществом. Честно говоря, я даже слабо представлял себе это общество; пробежавшая мимо кучка ребятишек была воспринята только как ароматы живого мяса, трехмерного и подвижного. Я шел по этому поселку и почему-то, вопреки моим ожиданиям, все казалось пустым и заброшеным. А я-то ожидал кипеша... Потом поймал себя на мысли, что это всплыл мой старый комплекс - желание быть замеченным, тяга к славе. "Много над чем работать еще", - удовлетворенно подумал я, нельзя сказать, что не обрадованный вмиг осознанной необходимостью по-любому вернуться. Вспомнилась Юленька и ароматы весенних цветов... не знаю, может кто-нибудь и станет недоумевать по поводу ароматов весенних цветов (больших таких, кстати, красивых, в человеческий рост), но для нас, Великих Регенераторов Плоти - это одно из глубочайших переживаний.
     Погруженный в такие лирические размышления, я был прерван в своем передвижении физическим объектом явно бетонного характера. Одним словом, задумчивой тушкой врезался в столб. Опешил же я от того, что столб заговорил. Я постоял послушал столб, а потом понял, что заговорил не он, а кто-то рядом. Заговорившим оказался старичок, сидевший в луже. Длинная белесая борода старика удивительно выделялась на фоне какого-то грязного тряпья, использовавшегося им, видимо, в качестве одежды.
     -Откуда идешь, оборванец эдакий? - спросил дедок.
     Я не нашел, что ответить и просто развел руками.
     -Ла-адно, - проскрипел дед, - присаживайся. Курить есть?
     Я достал кусок гашиша.
     -О, - одобрительно кивнул старик, доставая кальян.
     Мы покурили. Чувствовалось что-то странное в сидении в луже со стариком, который, кажется, даже не входил в мои планы, вот так - посреди, казалось, вымершего поселения. Однако, происходящее, с другой стороны, вроде не доставляло никакого дискомфорта.
     -Интересно, интересно, - проскрипел старик, - вроде помню отца твоего, но... давно это было...
     Только тут я заметил, что вовсю что-то рассказываю старику, хотя, вроде был погружен свои мысли. Что же я мог ему рассказать? Про своего отца? Бред какой...
     -Вообще-то... - начал я, но вдруг растерялся.
     Старик не отреагировал. Тут я поймал себя на мысли, что, с тех пор, как сел с ним рядом, целиком погрузился в подробное изучение его внешнего вида. Он же, смотрел куда-то мимо. Я оглянулся. Сгущались сумерки. "Когда я сел, вроде утро было", - попытался я восстановить в памяти ход событий.
     -Ну я пойду что ли, - неуверенно сказал я, - дела...
     Я встал и отошел в сторону. Старик остался на месте, но выглядел теперь рисованым, двухмерным. Я провтыкал в эту удивительную трансформацию, пока видение не оформилось эффетом "кирпичики". Тогда дед предстал передо мной просто каким-то неаккуратным граффити, сделанным мелом на стене дома.
     -Вот блядь... - только и произнес я, сильно удивившись и своему передвижению и тому, что не заметил, как двигался. Оглянулся по сторонам и еще больше удивился тому, что пейзаж вроде как даже не изменился. Тот же столб, лужа, дорога. Хотя, о каких изменениях я могу судить, если я даже не отмечал, что было вокруг до этого.
     -Ничего не понимаю, - промямлил я, - ладно, в любом случае, я там, где надо, а что вокруг - ...
     -Вам позвонить? - оборвал меня голос старика.
     -Вообще ничего не понимаю, - мотнул я головой в ответ граффити.
     -Вам, позвонить, говорю? - повторил голос. Теперь я уловил, что источником его являлся вовсе не рисованый старик, а вполне так себе живой дедушка, приветливый и подвижный, высунувшийся из окна второго этажа дома, перед которым я стоял.
     -Да, мне позвонить, - конечно, ответил я.
     -А, ну вы заходите, я спущусь сейчас.
     Ни о чем не думая, я обошел дом и вошел внутрь.
     -Вот телефон, пожалуйста, - кивнул мне хозяин на аппарат в темной прихожей.
     -Эмм... - замялся я, - если уж вы такой благодушный... может, поесть пока соорудите чего.
     -Да, конечно, - с некоторым недоумением ответили мне после непродолжительной паузы.
     
     -Пожалуйте кушать, - ласково пригласил старичок.
     -Вы сюда вынесите лучше, - пробурчал я, мрачно раздумывая, кому же я могу позвонить.
     Он вынес мне полноценный обед - с первым и вторым, все на подносе. Мы поели.
     -Ну как, дозвонились? - поинтересовался он.
     -Видите ли, я испытываю некоторые затруднения, - признался я.
     -Чем я могу помочь?
     -Ну, хотя бы подсказать, кому бы я мог позвонить.
     -Ну а кто вам хоть примерно нужен? - он хитро подмигнул мне.
     Я ухмыльнулся.
     -Посоветуйте мне вот что ли... кто мне нужен, - попытался я описать свою проблему, - есть одна женщина. Она живет одна, в глуши. Ни с кем не общается и ведет хозяйство. На собственном довольствии проживает так сказать. Натуральное хозяйство там, все дела... - выпустил я струю ароматного дыма, передавая трубку старику, - психозы часты у нее, да, психозы... куда ж теперь без этого... аппетит нарушен также, но с половой жизнью все нормально.
     -Ах, ну это главное, - облегченно выдохнул старик, впрочем, немного раздосадованно.
     -Вот. Вот что посоветуете?
     -Ну... - постучал он пальцами, - психолог ей нужен наверное.
     -А у вас, в этой глуши, еще и психологи водятся? - удивился я.
     -У нас тут, - хихикнул старик, - даже тигры водятся.
     -Ебаный бог... - устало вымолвил я, хоть и весьма удивленно.
     -Ага... ну что, будем психологу звонить?
     -Стойте. Весовая категория психолога этого вашего?
     -Кило на 80 потянет, - прикинул старик.
     -А помясистей... нет никого? - с надеждой спросил я.
     -Помясистей, - задумался старик. Я затаил дыхание.
     -Психиатр есть!
     -О, бля, - обрадовался я.
     -Да, психиатр. Женщина причем.
     -Нежнейшая?! - заискивающе протянул я.
     -Внутри - никогда не сомневался, - заверил он меня, - снаружи вот только... целлюлитом страдает вообщем... периодически.
     -Так... - потер я руки, - на сколько потянет-то?
     -Ну там все 120 я думаю... да, около того, - кивал старичок задумчиво головой.
     -Сколько хочешь? - приступил я к сделке.
     -20 и... камень в довесок даш... сегодня вечером все будет.
     -Дороговато, - почесал подбородок я.
     -Да ты че, говорю же, неж-ней-ша-я!
     -Повар ты знатный...
     -Спасибо, спасибо, - расплылся он в улыбке.
     -Вот жиры себе тогда возьмешь. Хули... у нас жрать нечего, а тебе еще камни подгоняй...
     -Ну нееет... - захныкал дед, - не пойдет так дело... не хочешь - иди даамооой.
     -Ну и пойду бля. Пойду да найду еще кого. А ты без гаша останешься.
     -Эй, постой, - встрепенулся он, - ладно, ладно... сколько у тебя гаша с собой?
     -Да нормально дам, не ссы...
     -Ладно, целлюлит мне, а с тебя тогда четко 10 грамм, - потряс он весами.
     -Охх, - выдохнул я, - барыга... идет.
     -Вот и ладушки, - обрадовался он и закрутил диск, - ты иди, расслабляйся пока - там... на втором этаже можно... а я сейчас все разрулю тут и присоединюсь.
     Я поднялся. Сквозь приоткрытую дверь доносилось:
     -Да... да, сумасшедший у нас тут. Не-ет, не слишком буйный, нормально все. Ну да, людоедом вообразил себя. Только не слишком затягивайте, ладно? Да, я понимаю много работы... постарайтесь... спасибо.
     "Хорошо работает дед, оперативно", - одобрительно подумал я, плавя на печи около трети обещанного деду гашиша, и перемешивая его, с только что высраным обедом.
     
     Я сидел на тахте, курил и слушал музыку. Из музыки у дедка имелись лишь записи всяких животных мычаний и подобного.
     -Скотный двор... - сухо прокомментировал я.
     -Не нравится? - озабоченно спросил дед, внезапно возникший сбоку.
     "Вот блядь", - подумал я, - "такой ведь и отымеет - не заметишь как".
     -Нормально, - ответил я.
     Он взял у меня трубку, жадно затянулся и, выпуская дым, томно произнес:
     -А у меня порнушка есть еще... не желаешь?
     Я разглядывал узорчатый ковер на полу, уворачиваясь от его похотливых взглядов.
     -Видел мои марки? - хлопнул он меня по колену. Я уже начинал злиться на его обломистскую сущность.
     -Не-ет, - показательно безразлично еле-слышно протянул я.
     Он метнулся к единственной в комнате полке и взял оттуда единственный предмет - альбом с марками.
     -А вот гляди-ка, - он заговорщически толкнул меня плечом, резко плюхнувшись рядом. Я, скорчив откровенную гримасу недовольства, заглянул в альбом. Он перевернул несколько страниц. Каждую страницу украшали аккуратные ряды одной и той же марки с изображением профиля какого-то человека.
     Я нервно рассмеялся.
     -Эт как... - начал было я, уже решив, что дед решил просто заморочить меня.
     -Ну, да, да, извини, других не завезли пока, но эта! - ему все же удалось впиться своими глазенками в мои, - супер... бери, не пожалеешь... бери... лист за тушку дам... - проворковал он тихим голоском.
     -Нее, - вконец разочарованно махнул я на него рукой.
     -На, - протянул он мне одну марочку, - зацени.
     Пока я крутил в руках марку, он отправил себе в рот две такие же.
     -А как называется? - спросил я, рассасывая картон под языком.
     -Марка? Опасность.
     -Слушай, меня раздражает твоя музыка, - сообщил я деду через некоторое время... - выключи, а?
     -Выключи сам... - он расслабился с закрытыми глазами, отвалившись к стене.
     Я очень долго прокопался с тем, чтобы определить источник звука, однако так и не нашел его. В конце концов, я уже не был уверен, что музыка вообще звучит, быть может, это в ушах у меня что-то звучало, а вовсе не музыка.
     -Ты куда магнитофон дел? - пнул я наконец деда по ноге. Он открыл глаза.
     -Да никуда не девал, - удивился он, - во дворе стоит, как обычно.
     Я подошел к окну. Мои взгляд пересекся с печальным коровьим. Она стояла внизу и, как специально, мычала для нас.
     -Ебанутое животное... - обессилено вымолвил я, метнулся к полке, сорвал ее со стены и кинул, целясь в животное. Полка разлетелась в дребезги о каменную мостовую. Никакой коровы не было. Мычание, впрочем, прекратилось также. Я простоял, глядя на пустую улицу. В сгущавшихся сумерках теплый порывистый ветер метал мусор. Толпа ребятишек, как мне показалось, снова пронеслась где-то, а, может, это была просто слуховая галлюцинация.
     Мычание возобновилось справа. Уже не исключая появление коровы в комнате, я повернулся к источнику и увидел окно в стене, выходящее во двор. "Надо запомнить, где двор, а где мостовая", - сделал я очень важный вывод. Поискав по комнате предметы, которые можно было бы использовать в качестве снайперских снарядов, и ничего не найдя, я повалился на тахту слушать тишину, так как мычание почему-то прекратилось. "А где же дед", - удивился я его беззвучному исчезновению с тахты, пока сам был занят изучением видов из окон.
     В окне, что выходило во двор, наконец, появились пальцы, а затем и руки, подтянувшие окровавленную тушку деда.
     -Ну ничего-то тебе не поручишь, - прохрипел он, вваливаясь в комнату.
     Я вскочил, с удивлением посмотрел на него, кряхтя собиравшего свои кости в некоторое подобие тела, ко всему плохо пахнущего. На лужайке во дворе я разглядел тушку коровы, очевидно жестоко забитую при помощи большого топора, показательно лежавшего рядом.
     -Трахни меня? - прозвучал женский голос за спиной.
     -Трахни меня прямо здесь.
     Я обернулся. Обтекавшая кровью, передо мной стояла пожилая высохшая женщина с длинными редкими седыми волосами. Костлявыми пальцами она разглаживала морщины на лице и шее и те, действительно, исчезали, преображаясь в тусклую гладкую кожу.
     -Трахни меня, мой мальчик, - каким-то загробным баритоном полупрошептала она, вожделенно облизывая губы; гипнотическими движениями освобождаясь от одежд, как будто от слоя плавленного сыра.
     Я, с застывшим удивлением на лице стоял, приоткрыв рот.
     Оставшись в редких ошметках "сыра" по телу, она красиво повалилась на тахту и раздвинула ноги. Уже и без того разрозненные куски комнаты заволокло плотными сумерками и на протяжение какого-то безвременья то тут, то там гулко звучали теплые и сырые всхлипы, а редкие тактильные ощущения искрились мельчайшими частицами нервов, навсегда пропадавших в этой густой темноте.
     
     В постепенно проявлявшемся свете возрастала способность к общению с предметами посредством прикосновений, и я обнаружил деда, трепыхавшегося в моих руках.
     -Ууух, славно, славно... - стонал он.
     -Ах ты, - с отвращением я отшвырнул старческую массу и меня стошнило на ковер.
     Дед заливался смешком.
     -А ты думал не затащу я тебя в постель?! - он вертляво покрутил передо мной оголенным задом, перепачканым дерьмом.
     -Сука блядь на хуй! - я сжал кулаки, двигаясь по направлению к нему.
     -Даа, - тонким голоском передразнил он, - как скот мой мочить это он горазд, марки мои жрать он горазд, обедом его накорми... Уж и случку такую нереальную замутил ему, а в ответ?! Покури говна типа, да?
     -Что-о-о? - остановился я.
     -Хуевый гаш у тебя, говно какое-то! Проваливай отсюда! Не будет тебе мяса!
     -Я тебя убью сейчас, - спокойно произнес я.
     -Попробуй, - ухмыльнулся он, выхватывая из-за спины топор.
     Я резко метнулся к нему, вырвал из его рук орудие возмездия и в несколько ударов разделал дедову тушку. "Помыться б, перед приходом гостей-то", - подумал я, оглядывая вконец загаженную комнату. Помыться я не успел. В комнату ввалилась грузная женщина лет сорока и оторопело застряла в дверях. "А вот и стафф...", - сразу понял я и, не долго думая, отрубил ей обе руки. Она охнула после первого удара и свалилась. Раны я прижег ей, накапав воска от свечки. Затем пришлось повозиться с ее целлютом: оставлять, конечно, было уже некому, зато в два часа я успел сменять его под видом вырезки на флакон нашатырного спирта, устроив себе небольшую экскурсию по местному базару.
     Когда я вернулся в дом, женщина, держа в зубах телефонную трубку, пальцами ног пыталась крутить телефонный диск. Я врезал ей ногой поддых, погрузил вместе с руками в вещевой мешок и, наконец, отправился в родные края. Как только женщина пришла в сознание, я заставил ее передвигаться при помощи собственных ног (потому и оставил их ей). Питались мы в пути ее руками и, надо сказать, славно. Старикан не обманул - оказалась нежнейшей...
     Каждую ночь я накуривал ее до тошноты, до потери тела, до умопомрачения, чтобы не сбежала. Как же весело было ее ебать!
     -На, покури, - протянул я ей трубочку с гашишем в первую ночь нашего каравана.
     -Я не употребляю наркотиков! - зло плюнула она мне в лицо. Я въебал ей ногой по лицу и спокойно продолжил:
     -На, покури.
     Она затянулась в рот и выплюнула сгусток ценного дыма.
     -Запомни, двуногая, лучше плюнуть наркоману в лицо, чем нагло переводить ценный продукт, - прочитал я ей лекцию о пользе курения и слегка отбил почки.
     Когда Шива снизошел к ней, я произнес сакральное:
     -А теперь ебать тебя буду.
     Она царапала трип-репорты на оставляемых позади березах...
     
     -Вот, Юль, смотри, кого привел тебе, - прогремел я звонким голосом, закаленным выпавшими испытаниями, донесшим вести о страданиях человеческих. Я втолкнул нашу пленницу и ввалился сам. Юля перепуганно вскочила и вроде даже вжалась в стену, застигнутая врасплох таким нашим внезапным появлением, но постепенно сообразила, что к чему...
     -Давай, Юлек, давай, не тормози! Это Я-я-я, я это, я, любимый твой, а это - это причина отъезда моего, это - почему меня не было так долго, доставал я ее нам, ну, помнишь, как просила ты... как жена, хе-хе-хе...
     ...она отделилась от стены в самостоятельное целое и повисла на мне, подрагивая. Тогда я забыл и о поездке, и о мясе, и обо всем окружающем. Только мы, здесь и сейчас, в неизменном пространстве тонких запахов, которые можно увидеть, потрогать, потребить, там, где никогда не надоедает. Мы снова прикоснулись к нему...
     
     -А кто это? - кинула Юленька взгляд на безрукое существо, обесточенным роботом стоявшее, что новый аттрибут обстановки.
     -Щи да каша, пища наша, - не глядя пояснил я, забивая.
     -Кто ты? - легонько ткнула она пальцем зашуганное существо в бок.
     Побегали испуганные глазки нашей жертвы. После нескольких коротких взглядов вокруг она четко представилась:
     -Женщина-врач, практикант из мелкого городка, никому не нужная личность.
     -Ты не права, женщина-практикант, - задумчиво произнес я после продолжительной паузы в нашем общении.
     -Я поясню, - кашлянув, Юленька подняла ладонь в знак предоставления ей права высказаться, - ты... - она задумчиво посмотрела на существо, - я забыла вообщем, но суть в том, что ты не женщина и нужна нам. Так что считай, жизнь не зря прожила.
     -Да, - закивал я головой в знак согласия.
     Экс-женщина-практикант упала на пол и заревела.
     -Сделай что-нибудь, - умоляюще вцепилась в меня Юленька. Ее слабые удары ногами по обезображенному телу жертвы только разгорячили психоз последней. Я схватил кочергу и в несколько ударов успокоил носительницу странной судьбы.
     -Ты что, сука, забыла, чему я тебя учил, - присел я на корточки перед лицом безрукой, - обломистка хуева. Последний раз повторяю: принимай все таким, какое оно есть. Реальность слишком многогранна и уж точно не станет подчиняться какой-то... - я попытался подыскать нужное слово, - хуйне, матери детей, монашке и любительнице земного шара-тарелки на трех слонах с ебаной черепахой.
     Повисло молчание. Я поднял взгляд на Юленьку.
     -Круто ты прогнал, - ухмыльнулась она. В ее глазах, кажется, появилось даже некоторое уважение к моей кочерге.
     -То ли еще будет, - гордо подмигнул я ей, поигрывая кочергой.
     
     Пленница подарила нам череду незабываемых ночей, пронизанных ароматами доселе нереализованных фантазий. Мы пользовали предоставленное в наше распоряжение судьбой тело, как могли. Не осталось изгиба на теле пленницы, в который бы не пролилась моя семенная жидкость; Юлия заставила вылизать себя с ног до головы снаружи и, насколько это было возможно, из(в)нутри.
     Однажды, уже изрядно пресытившись новым образом жизни, в очередную ночь, я уже безо всякого вожделения начал по привычке ебать покорное тело, когда застывшая в углу Юленька издала:
     -Я есть хочу.
     Я замер. Просчитав в уме несколько вариантов дальнейшего развития событий, я по-быстрому кончил в жертву и, вынув из нее член, рекламно похлопал ее по ляжкам и предложил:
     -Пойдет?
     
     С пленной тушкой, хоть и сбросившей килограммов после таких марафонных случек, испытывать голода еще долго не приходилось. Поначалу она отказывалась есть собственное мясо и много блевала. Потом, однажды, когда я пригрозил ей, что заставлю есть собственную блевотину, она уже спокойно реагировала на обеды, разве что практически каждый раз обсираясь перед участившимися юленькиными "есть хочу". Когда же она по-мужески стойко появлялась (не без нашего участия, правда: приходилось самим ее тащить, так как ноги были уже не пригодны для хождения) в месте, сжимавщим ее сердце до размеров шарика гашиша - кухне - то иной раз мы даже щедро кололи ей что-нибудь анестетическое из аптечного арсенала нашего холодильника. Что поделаешь - растаманская природа - ничего не жалко!
     Постепенно она стала совсем покорной и даже замкнутой в себе, все ее слова сводились к "все, что угодно за то, чтобы попасть в ТОТ мир".
     -Все там будем, - весело говорил я на это. При одном появлении Юленьки она съеживалась, всем, что было, и тупила взгляд в пол.
     -Как-то неудобно тираном себя чувствовать, - неловко пожимала плечами, заторчавшая на заточе моя девочка, не в силах по-другому выразить свои чувства.
     -Слышала? - пинал я ногой обесчлененое тело нашего источника еды.
     Оно улавливало наше настроение с полуслова и делало все, что могло, всем, чем умело, для того, чтобы всем стало лучше.
     -Ты выкупила почти все об этом мире, - одобрительно кивал я ему.
     -Когда мне будет подарена смерть? - последнее время часто стал исходить от него такой вопрос.
     При этом я всегда хмурился, и было, наконец, решено положить конец деятельности аппарата, генерировавшего такие несуразицы. Ничего особенного - мы просто лишили ее языка, сварив замечательный суп в День Джа, а заодно и зубов.
     Из зубов я сделал Юленьке самое дорогое и потрясающее ожерелье, торжественно преподнеся его в ночь, когда мы забыли обо всем и побывали где-то, вернувшись откуда, уже не помнили, как смотреть на обстановку бывшими глазами. Она бережно приняла его из моих рук, полная решимости и серьезно посмотрела мне в глаза.
     -Ценю... - подвигала она губами; я приложил указательный палец к ее губам...
     
     Потом пришел человек. Он сделал два коротких стука в дверь и бесцеремонно ввалился.
     -Я ответственный за погубленную вами жизнь ангельского существа, - представился он.
     -Мне не охота с вами говорить, - почти не отрываясь от случки, заявил я, закрыв глаза на колличество потраченного на разговор с ним времени, - забирайте печь, меркантильный идиот.
     Печь вынесли.
     -Кочерга мне все равно нужна! - резко заявил я Юле.
     -Надо передать... знание... - пробормотала Юленька.
     -Что?
     -Надо успеть...
     -Да, успеть - конечно надо... а ты про что?
     -Ну, до следующей зимы...
     Мы разглядывали дыру в развороченном полу. Вырвали ее с корнем. Только извести кучки валялись то тут, то там - как придется.
     -Если мы... - она попыталась сосредоточиться, закрыв ладонями лицо, - не достигнем нирваны... земной... то к зиме окажемся в другой нирване... и никому не передадим тайного знания. Вот. - она посмотрела на меня.
     -Ну да, все верно, - согласился я, - иногда пизда мне все же кажется удивительной вещью.
     -Да, есть что-то в этом, - закурила Юля сигарету.
     -Законы таковы, что духовное мы должны получить через материальное, - всплыли у меня обрывки то ли представлений, то ли воспоминаний о каких-то концепциях.
     -Цемент, кирпичи, деньги, - задумчиво считала Юля.
     -Мы еще успеем рассказать кому-нибудь об этом, я думаю есть время, - дебильно потряся головой, обратился я к Юле.
     -Да, нам-то по фигу... у нас есть... - взяла она мою руку в свою.
     -Не знаю кто ты, - отстраненно произнес я, - но сейчас ты мне менее интересна... то ли во сне каком тебя увидел, то ли в клубе воображение под чем-то разыгралось, то ли глаза в толпе мелькнули чьи-то, и все, что осталось - домыслы строить...
     -Не убежи-и-ишь... не убежишь, все равно, - проплыл юленькин голос.
     Тогда я убил Юлю выстрелом из огнестрельного оружия. Это, конечно, не помогло, и на следующий день я обрабатывал ее тушку кочергой с особым садизмом. Кости ее я перемолол в кашу. Потом съел половину мессива, проблевался, смешал полученное; в самой дорогой одежде извалялся в этих зловонных помоях и, наконец, дав подсохнусть, просто сжег эту кучу. А на следующий день все равно пришлось обнимать ее за плечи и целовать в губы. Тогда я сказал: "не нужна ты мне и чувств у меня нет". Ответил мне звонкий веселый смех, и сердце вновь заныло.
     -Будем продолжать... - вздохнул я.
     -И печь вся на месте, чтобы не париться, - улыбнулась мне Юленька, наполнив комнату блестящими воздушными пузырьками из глубины себя. Я бегал и ловил пузырьки, они лопались, как мыльные пузыри, только слезы из попадающего в глаза мыла тут заменяли искры восторга, осыпавшиеся таинственно поблескивавшими конфетти всех когда-либо случавшихся переживаний. Я припадал к полу и, растянутым в улыбке ртом, пытался хотя бы поцеловать хотя бы одну из них, но они исчезали, стоило начать к ним приближаться. Это совсем не расстраивало, а просто сильно занимало. Так я извивался и, наизвивавшись, вскочил к улыбчиво ждавшему меня существу, укрывая нас в тепле.
     
     -Чувствую за несгораемые суммы, Юль, платить надобно, - произнес как-то я одним теплым и солнечным днем, когда мы мирно расслаблялись на терассе.
     Мимо шла кучка агитаторов, не шумно, но привлекая к себе внимание. Я посмотрел в их сторону.
     -Не смотрите, да не осмотрены будете, - задумчиво профилосовствовала Юленька в медицинском стиле.
     -Зачем посмотрел я, - вздохнул я, - за все надо платить...
     -От судьбы не убежишь, - промурлыкала Юля, закрыв глаза, расслаблено смакуя последние минуты спокойствия.
     Посетившие нашу обитель регенерации агитаторы оказались: человеком неопределенной внешности, кореянкой и двумя алкашами.
     -Давай хозяин, выставляй, что есть там, - широко улыбаясь, протянул человек неопределенной внешности, бесцеремонно пачкавший пол в прихожей.
     Теперь я, уже целиком уверовавший в состоятельность своей мечты, уверенно применил кочергу по отношению к гостям. Вялая драка увенчалась быстрым и местами болезненным для противника его же разгромом. Победа нашего фронта была обусловлена тем, что мы обладали современной бронетехникой, а так же воспользовались довольно относительной трезвостью разума половины вражеских рядов.
     Последней остается кореянка. Я опровергаю хваленые качества азиатов, владеющих восточными единоборствами: кореянка пытается применить ко мне какие-то приемы; я ее заламываю, валю, бью кочергой, убиваю и затем разделываю тушку. Все довольны, и Юленька и я: не нужно заботиться о продовольствии, судьба жалует, Джа хранит. Мы забыли о муках самоистязания, однако не забыли насладиться случками с еще теплыми трупами. Не упускать же такую возможность!
     
     Следующим испытанием были гости, которых нужно было достойно встретить. Юленька крутилась на кухне, изображая из себя хозяйку. Я нервно курил рядом, изображая хозяина.
     -Слушай, неохота мне возиться с ними совсем, может... того их... мясо заодно будет...
     -Тогда у нас тут проходной двор смерти будет, - не поворачиваясь, рассудила она, - нам не это ведь сейчас надо.
     -Мясо вот тратить на них еще...
     -Нам не убудет, судьба не забудет...
     -Да уж...
     К ужину они, наконец, явились. "Точно экспертов комиссия", - записал я на одном из листов и подумал: "долбоебы". Мне в подарок привезли отвратительную куртку. Телу в ней было совсем не приятно, но, поскольку другой не было, пришлось использовать эту. На синтипоне изнутри и обшитая чем-то синтетиченским снаружи, она флюоресцировала ярко-оранжевым. Теперь у меня была одежда по последней моде, а еще обувь. В качестве обуви был предложен длинный пластмассовый совок, порезанный на две части, и использовавшийся в качестве подошв, которые приходилось приматывать к ступням тряпками. Все это требовалось для использования в холодное время - для передвижения от дома к кухне.
     Однако и мы не остались в долгу перед гостями. Гости, довольно поглаживая сытые брюшки, вовсю расхваливали корейское мясо и произносили сальные похвалы кулинарным способностям Юленьки. Мы улыбались через стол, обмениваясь информационными импульсами через пальцы ног. Тут надо отметить одну вещь - в тот ужин я впервые ел человеческое мясо в трезвом состоянии, причем, после просмотра одного фильма той же тематики. Естественно, я ожидал от него вкуса курицы, который и ощутил, видимо целиком поглащенный установками. Если бы я предполагал другой вкус, вкус, наверное, был бы другим. А вообще я даже не помню этих событий, так что ничего утверждать не берусь. Во всяком случае, все остались довольны, каждый ушел умиротворенным и в гармонии с окружавшим миром.
     Ночью, когда Юля уже лежала в забытьи, я, переборов долгожданный сон и глубокую травяную апатию, а также аллергию на дождь, снег, ураган, потоп и камнепад за окном, звон в ушах и тяжесть в ногах, неприязнь к дурацкой одежде и просто лень к действиям, оделся и, покачиваясь, вышел на крыльцо.
     Я закурил, проветривая голову мягким ночным ветерком. По моим расчетам далеко они уйти не могли. Тут пришлось преодолеть еще одну преграду - желание вернуться в постель к теплой Юленьке, которое я яростно переборол, проонанировав с крыльца. Сперма капнула в темную лужу одновременно с первыми крупными каплями дождя, выдроченными откуда-то с заволоченного сумрачными облаками неба. "Кажется, дождь начинается", - отметил я затишье перед грозой. Я вернулся на терассу. Мягкость окутала тело, запах травы манил туда, в тепло... "Кажется - креститься надо", - лениво прозвучал голос в голове. Я снял кочергу с крючка и решительно вывел себя на улицу.
     Быстрым шагом я шел под покровом ночи, пока под только начинавшим моросить дождиком, но уже меся жижу то тут, то там, образовывавшуюся под ногами, освобождаясь от последних сомнений насчет возможности осуществления ближайших на ночь планов.
     Я побежал. Если поторопиться, так я прикинул, еще успею их нагнать, а, чем быстрее я это сделаю, тем легче будет дотащить все это дело обратно. Теперь я ценил каждую секунду и уже жалел и о сигарете, и о пролитой сперме, и о размышлениях в кровати с Юлей. Внезапно, впереди стали слышны разрозненные пьяные голоса. Я замедлил шаг, приводя дыхание в норму. Несколько соответствующих физических упражнений помогли сконцентрироваться и полностью настроиться на работу.
     Я решил действовать внезапно и со всеми сразу. Проведя "клиентов" на протяжение метров трехсот, полностью прочувствовав все их потенциальные реакции и шаги, рассчитав траектории побега каждого и общую расстановку сил, я плавно подался вперед из темноты, к свету их дурацких фонариков и, в несколько ударов, аккуратно уложил тех, что шли сзади. Пока остальные реагировали, я успел прикончить и их. Последний попытался бежать, видимо шокированный неожиданным поворотом событий, однако не составило никакого труда быстро отловить такого зашуганного зайца и с наслаждением забивать его, не отвлекаясь больше ни на что.
     Дождь лил во всю. Что и говорить, я весь перепачкался в грязи и крови, вспотел и промок под уже проливным к тому моменту дождем, вырезая мясные шестигранники из сытых гостей (кочергу пришлось заточить напильником!), и выкладывая ими аккуратный помост на той полянке, где совершил посвящение их в многогранные. Другого способа они, конечно, были не достойны, но таким разве объяснишь! Помост получился, на первый взгляд, бескрайним. Поблескивя кровавыми сухожилиями, он пульсировал в темноте, зловеще и величиственно призывая вступить и познать. Я смотрел на эту бордовую долину. Она дышала. Волосы липли ко лбу, начинался водопад.
     Я вскорабкался на живую землеплоть и оглянулся назад. Такой же бескрайний бордовый вид простирался на бесконечность вперед. Было тихо. Только тусклые переливы далеких красок мистичного небо освещали мрачноватое пространство вокруг. Поверхность дышала. Я вгляделся под ноги. Можно было различить каждый сосудик. Если вглядываться дольше, можно было разглядеть микрочастицы, путешествовавшие по артериям или просто волокнам. Я боялся шевельнуться, чтобы не причинить боль принявшей меня землеплоти, хотя, недостойным чувствовал себя, даже просто стоя на ней. Хотелось стать невесомым. Так я стоял долго, но, наконец, это надоело.
     -Почему я должен одалживаться?! - возмутился я, - еще кто у кого должен! - я топнул ногой и, видимо, порвал какую-то кровеносную систему, потому что из глубин что-то мучительно застонало, а нога оказалась по колено в крови. Кровь, разбрызганная вокруг, также, поблескивая, постепенно сворачивалась.
     -Ооой, мляя, - произнес я в некотором оцепенении, к тому же теряя равновесие и падая. Ухватиться при падении было не за что, но мне это показалось даже какой-то отмазкой перед самим собой, вроде как захотел бы - нашел бы, за что зацепиться.
     Я упал в землеплоть, видимо прорвав какой-то нежный ее участок, потому что буквально ушел во всю эту органическую массу, опять же, причинив неимоверную боль этому глобальному организму, порвав связки, выбив печень и еще бог знает что. Столб крови взметнулся ввысь и обрушился на меня, начав быстро сворачиваться. Не имея возможности вырваться из всего этого, я просто смотрел, как живое болото затягивает мою тушку, еще несколько мгновений назад, корчившуюся каждой клеточкой в унисон очередному гулу боли откуда-то из глубин. Когда процесс поглощения меня более или менее остановился, и из всей теперь нашей общей землеплоти осталось выглядывать одно мое лицо, я выбрал на все времена верную позицию стороннего наблюдателя, напрягшись и не шевелясь, наблюдая переливы тусклых красок на небе, которое теперь казалось в сантиметре от глаз, и дотянуться до которого было бы теперь сложнее, чем, если бы оно было во многих километрах от меня, стоящего на землеплоти.
     Каким-то далеким и нереальным казалось теперь мне все, что я когда-либо имел, чем мог хвастливо распоряжаться, тайно презирая каких-то суетящихся, погрязших в зависимостях детях, так и не понятой мной цивилизации, для которой я ничего не сделал, как и не сделал ничего для того, чтобы понять ее, или, хотя бы понять, что надо сделать и кто он, тот, кто должен это сделать. А также - почему, зачем и какой в этом во всем смысл.
     Пригрезившийся подъемный кран - сладкая мечта о спасителе, все, что я имел теперь, также потонул в многострадальной плоти, мгновенно заржавев от крови и рассыпавшись под гул страданий, к которому теперь прибавился и мой собственный, уже слабо различимый с общим.
     Я не видел, но знал: зловеще-кривое, в черно-белую клетку, невесомое фортепиано, подкатило сзади, так, чтобы я не мог его видеть, но ближе к ушам, чтобы разразиться ужасным последним аккордом поглотившего меня ада. Когда скрип колесиков, постепенно утихая, перетек в неприятный гул, и мой крик, которым я попытался перекрыть его, потонул в первых разнобойных аккордах расстроеного инструмента, издаваемых клавишами разных размеров, торчащих во все стороны, я внезапно расслабился, подчинившись дьявольски-завораживающей музыке и, конечно, сразу узнал ее, ту самую, от которой меня всегда спасал мир, в который я просыпался, и который так внезапно и по-глупому исчез, и существование которого теперь казалось даже призрачным. Тогда я окончательно пошел ко дну, вдавливаемый все глубже всепроникающей мелодией, растворяясь в безпросветных недрах, как обычно, навсегда.
     

Часть IV

     

Болезь - 4

     
     -Романы б Вам писать, - то ли в шутку, то ли в серьез сказали мне, обратившись по.
     -Да пробовали... - махнул я на себя рукой во множественном числе - сначала, по привычке, на мгновение, смутившись от лестного комплимента, а затем произвольно забыв об этом.
     Они, конечно, восхищались моей способностью с лета играть словами: переделывать чужие в свои; исковерковав собственные, предлагать как чужие и просто вытворять всякую не слишком ценную всячину с ними, родными... главное - с ходу. Кто-то списывал на травяной гон, кто-то искал глубоко потаенный смысл и даже что-то там находил... вообщем, как всегда, каждый дрочил собственный ум и, как полагается, с легкостью достигал оргазма.
     Таким образом, я был как бы порно звездой, вел себя соответствующе, ну и так далее. Впрочем, достаточно скромно и умеренно-эпатажно, ибо все же не сторонник бескультурного поведения. То, что я был порно - я, пожалуй, решил целиком сам: для меня это настолько же несомненно, насколько и то, что они дрочили свои умы. То, что я был звездой - спросите у них, они подтвердят.
     Для звезд, и порно в том числе, характерна звездная болезнь. Описанное выше, как вы понимаете, и есть ее проявление. Также, звезды стареют (а для порно звезд это особенно актуально) и уходят со сцены. Я как минимум отошел в сторону, дав дорогу нескольким другим, в некотором смысле более перспективным.
     Захочу - вернусь. Только уже вряд ли захочу: публика не та. Эту публику, что сейчас, завоевать в несколько раз проще, но она не интересна.
     Работал я вообщем-то на себя, от души и плату получал сполна. Мало такого, чего я хотел, я не получил или получил не в полной мере за свои старания. Получалось же все так удачно именно потому, что работал я, как уже сказал, от души. В первую очередь доставляло удовольствие приходить туда, находиться там, смотреть, слушать, испытывать восторг, отвращение, радость, грусть, все то, к чему вы привыкли в вашей повседневной жизни. Многие и представить себе не могут, что такое возможно, правда, ведь? Да, тот образ меня, другой или третий, каждый проживал свою жизнь, наполненную своими реалиями.
     А как я ждал отведенного мне времени! Кто еще так когда-нибудь рвался на работу? Ну разве что славные, мифические для меня, деятели пятилеток. Наверное. Не знаю, у меня нет возможности заценить их труды, я все больше так, по слухам.
     Все, ради чего я пишу эту ерунду, можно, в принципе, выразить парой слов - будьте собой. Я был собой, и мне было хорошо. Почему я говорю обо всем этом в прошедшем времени? Просто потому что для меня это пройденый этап. Я получил новое сознание. Около четырех лет, даже с большими перерывами (суммарного времени гораздо меньше) у меня ушло на то, чтобы. Самый основополагающий был прошлый...
     
     Теперь я могу считать себя не-человеком. Все, что когда-то только казалось ценным, теперь ощущается ценным и в самом деле - каждое необыкновенное путешествие сознания - днем или ночью, стоит лишь просто лечь якобы спать. Каждое всплывающее воспоминание, кажущееся настолько же реальным, насколько и эти самые "сны", и эмоции в виде книжных страниц или текста на мониторе компьютера. Ни чем не скуднее более или менее традиционных.
     
     Я частично утратил изначальные способы восприятия. Кому-то я со стороны покажусь роботом, кому-то излишне малообщительным, кому-то, наверное, больным. Могу "сесть на уши" или наоборот проявлять заторможенность. На деле - я частично потерял человечность. И избавлению от этого бремени вообщем рад. Отсюда человечное кажется несовершенным и каким-то жалким, погрязшим в собственных лживых играх. Есть известные торчевые (и не только) товарищи, которые растягиваются в "понимающих" улыбках при виде этих строк. Суть этого в том, что почти каждый из них теряет ощущение реальности в такие моменты.
     
     Солнечный весенний день как сегодня. Я подъезжаю на трамвае к остановке. Вываливаюсь с толпой людей, замечаю знакомые лица, приветствую. Иду вместе с кем-то или один, если никого не встретил. Перехожу несколько односторонних дорог, прохожу двор, меня ласково принимает аллея с пышным зеленым кустарником. Может и не кустарник это, мне все равно, я не обращаю внимания на вид растительности, меня интересуют только ощущения от нее. Отсидеть полчаса, которые растянутся на вечность, а потом еще, или не отсидеть: все равно. А потом идти гулять, там, в округе... Сколько бы дерьма не происходило там же, а память выдает только самое приятное.
     
     Солнечный весенний день как сегодня. Я пролежал дней пять и, пресытившись, встал. Я посмотрел в окно. Обычное весеннее движение. Растет желание выйти и вдохнуть воздуха, но я понимаю, что идти мне вообщем-то некуда. А зачем идти обязательно куда-то, да? А это не зависит от вашего желания. И от местности это не зависит тоже. Ни в этом городе ни в другом - вопрос времени. Тупик ждать умеет, пресыщение неминуемо. Поэтому необходим новый уровень восприятия. Я на него вышел. Поэтому я пролежал дней пять и, пресытившись, встал. Посмотрел в окно...
     
     Я умирал на замечательном красном ковре. Он был повешен на стену, но также покрывал старый добрый диван, поэтому умирать на нем было очень мягко и... как-то по-королевски наверное. Мне привели аккуратного священничка в черной рясе, с библией в руках, по-моему он даже был в очечках. Или нет, вроде не был. Зато он был навязчиво подвижен, по-грибному участен, а в манерах потрясать руками просматривалось даже что-то от несчастного, одолеваемого навязчивыми идеями.
     -Испо-оведуйся батюшке, - постарались успокоить меня, тихонько прикрывая дверь.
     Он сел - взгляд полный этого... божественного, вообщем.
     -За что веру-то нашу православную невзлюбил, - протяжно залепетал гость, - церковь родимую, русскую...
     -Ой ой ой, - заморщился я, сразу как-то оживишись, - знаете ж, черти, с какого боку эффект неожиданности применить...
     -Говорили мне - не любишь ты, говорили, - опять приторно так, притворно-печально вздохнул он, - веру потерял, водку пить перестал, наркотиками, зельем этим, увлекся...
     Я открыл было рот, но тут у батюшки из-за пазухи раздалась "Мурка" 8-битовыми звуками. Он быстро отключил телефон, вздохнул, и лицо его вновь приобрело жалобно-сочувствующее выражение.
     -Дорогому смертнику - дорогой приход, - усмехнулся я, - во всяком случае, прикольно...
     -Эх, знал бы батька о богохульствованиях твоих... - мечтательно закатил глазки батюшка.
     -А че ты думаешь перепадет тебе чего?! - возмутился я, - я подыхаю вот. Ща кони двину и получай с Пушкина.
     -А у меня запись еееесть... магнитофоннаяяя... - блаженно пропел батюшка.
     -Пиздишь, косой.
     -Да вот те крест! - возмутился батюшка, выхватывая из-за пазухи блестящий цифровой диктофон.
     Я метнулся, выхватил у него диктофон и разбил его об пол. Осколки выкинул в окно.
     -Ну, и хуй че докажешь теперь, кто тут богохульник, - я возмущенно пожал плечами, ложась на место.
     -150 долларов! - взвизгнул батюшка.
     -Ла-адно, жмотиться он еще тут мне будет, шантажист хренов... ты в день раза в два больше делаешь... на приходах своих... - затрясся я.
     Он насупился.
     -Хорош притчи теребить, - рявкнул я ему, кивая на засаленную библию в его руках, - давай... - я закатал рукав и перетянул ремнем локоть.
     Он вздохнул, перекрестился и достал все необходимое. Когда игла была уже в пяти сантиметрах от моей вены, он вдруг остановился и спросил:
     -А можно...
     -Ну, ну, чего, говори.
     -Можно я отсосу у тебя на приходе? - выпалил он, потупив глаза.
     -Валяй, - рассмеялся я, - только бабок нет у меня при себе сейчас.
     -Да ладно, это неважно...
     -Ну не вопрос тогда.
     Отсосал он достойно.
     Помянуя бабушкину любовь к чистоте и порядку, вскочив, я заморочился на протирании пыли со всех подряд поверхностей, что оказались в моем распоряжении вокруг.
     Пока батюшка ставился и приходовался сам, я взахлеб ведал всякие интересные истории, услышанные или пережитые...
     -Бать, не стыдно вот сперму глотать? Сам же из спермы целиком. Мне вот стыдно например. Человеки - все, в принципе - это такие куски спермы просто большие, их деятельность вся - обспермленная, заметь, все, что ни делается, все каким-то обспермленным получается. Войны, смерть, голод, холод - сплошная кончина - поспоришь? Образование - да любой школьник тебе выкрикнет "дрочил я в тетради эти", отношения междуполовые и просто половые - ну тут, по-моему вообще без комментариев, а результаты этого всего? Да сперма. Весь мир, не, ну, может, не весь, но по-любому спермы по-моему слишком много. Бля, ее слишком много! И это стыдливо шифруют! Дрочат не посреди улицы, да? - а в своих специально отведенных дрочильных комнатах, а как инспекция там какая на чай там заглянет с сушками, они ей тут же: а ручки у нас вот туут помыть, тут у нас ванная, да. А то, что ванная - это дрочильня у них в первую очередь - хуй кто ведь признается, правда? Ко мне вот когда девушка моя, помню, единственная бесплатная захаживала на чай вот так вот, я однажды как-то решил все же правду-матку... ну, чтобы отношения не спермились... и говорю ей, значит "а в дрочильню-то заглядывала?", типа мыла ли руки перед тем, как чашки мои чистые хапать. Она, знаешь, сразу, как не при делах, вся такая отмазки стала лепить типа "А что у тебя зрачки такие широкие, а что ты в свитере, на кухне жарко, у тебя пот со лба течет, а ты в свитере, ты опять кололся что ли?". Наркоман, говорит, дескать, уйду я от тебя. Королева ебаная, в сердцах восклицаю, я ж озолотить тебя хотел, от спермы оттереть, тебе что нужно-то? А любовь у нас на тот момент самая платоническая была и без спермы, конечно, я и говорю ей: тебе, что, спермы надо?! Она мне: да, да, да, я хочу, как все, нормальную семью и ребенка и обеспеченной быть хочу и умереть спокойной, с уверенностью, что мир все дальше погружается в пучины спермы. Ну давай что ли выебу тебя что ли напоследок тогда, предложил я ей тогда, вконец расстроившись. А вот и хуй! - это она так продемонстрировала мне свою женскую логику и хлопнула дверью. Представляешь, да? Вот. Что ценного вынес я из этой истории? Образ спермы, да и только, вот и любуйся совершенством мира. Я сел тогда - нет, не напиться с горя, это ж глупо - и написал рассказик такой небольшой. Хочешь зачитаю? Ну, слушай вообщем.
     

Борьба кислоты со спермой

     
     Скис как-то однажды кусок спермы. Спустя некоторое время - еще раз. А потом еще - неизвестно сколько.
     Потому что, как ни крути, а весь этот (кстати, премерзкий!) круговорот плоти - тоже не от большого ума. И никому это не надо - учиться на каких-то там ошибках. Нет ума - нет ошибок, и наоборот.
     Посмотрел кусок на былое, поразмыслил вот в таком темпе и решил все на других свалить, потому что, тоже, в уме до этого потребности как-то особо не возникало, а на ошибки просто по хую. Потом решил, что ум суть ошибка, таким образом, скрестив их. А потом стал жидко-прожигающим, к собственной радости.
     Спустя-погодя, все же осталось, что поделать, и решено было, что лучше вот так, как теперь. Ну и стал жить-поживать да добра наживать, другим того же желать; по возможностям - ссать, жрать и спать. Серчать перестал также, на радость кому-то абстрактному, хотя, как всегда, нашлись и такие, кто обломался.
     Что делать? - вспомнилось заглавие книжки что ли какой. Что делать! - паника охватила неразумных. Что делать, что делать, - прозвучала усмешка, - штаны снимать да бегать.
     
     Вот такой вот. Да, это мрачная заморочка у меня тогда была, что делать, что было - то было.
     -Мм... ну хули ты разогнался, обломист? - пропищал, наконец, батюшка, - приходнуться по-человечески не даш, - отсосешь, может, лучше аааа? - он задрал рясу, оголив выпуклый белесый животик.
     -Анекдот знаешь? - переключил я внимание на его короткий член, - мальчишки в душе, один другому - как думаешь, что это у дядечки в животе? - бомба, наверное - может, запалим? - опасно - фитиль короткий!
     Батюшка сжал член в кулачке и принялся дрочить.
     -Такая откровенность мне по нраву, - кинул я батюшке, в тысячный раз сдувая какую-то уже, наверное, воображаемую пылинку со стеклянной полочки перед зеркалом, - а про мед я говорил тебе? Та же сперма вообщем.
     -Аах... - батюшка обспермил замечательный красный ковер.
     -Ну ты блядь...
     -Я обожаю мед! - закричал батюшка, вскакивая, - в грибах однажды, под рождество, пять литров на двоих с Прасковьей сточили и не заметили. Прихожане там, придурки, приколись, несут хуйню всякую, думают грехи свои медком ща раз-два и замолят, да? - ну а что с добром-то делать? Гниет, пропадает. Толкнешь - хорошо, так это через подставных надо. А там - делиться. Вообщем, долго, муторно и навару немного. Не, если понапиздишь, конечно, и по той же схеме только, чтобы ты один - норм, но все ж учетное... свои замороки вообщем, а так, за гроши, кому ж париться охота. Ну вот, а тут Рождество вроде как, вся хуйня, все дела. Алки нажрались, как полагается, эти, винтовые - по кельям заморачиваться, баб всех, монашек, расхватали, опять же. А мы что? Мы в то время по грибам только и... Ну и, сточили вот как щас помню, да, пять литров в две хари! Бля буду, - перекрестился.
     -Ты че, старый, во тя натянуло!.. от меда ж передоз хватить может, ты гооонишь.
     -Да, но мед, засыхая, становится янтарем! - как ни в чем не бывало продолжал парировать батюшка, - он делает тебя ярким, но бездвижным камнем. Его пиздато за час где-то до пожирания хуйни какой-нибудь заточить. Стимулируется пищеварение, понимаешь? Действие более резким и сильным выходит.
     -Блядский ты выродок, айда богохульничество чинить! - похлопал я его по голым ляжкам, - знаешь какую я концептуальную акцию придумал?
     -Ну...
     -Пригласи-ка попика.
     Он хлопнул в ладоши. У двери возник худенький дьячок с испуганными глазками и девственными усиками.
     -Целочник?
     Он вытянулся по стойке смирно, отдав честь так резко, что колпак слетел с головы. Когда он неуклюже наклонился его поднимать, я подал знак батюшке, и тот завалил его на диван.
     -А ну, раскрывай задроту свою, - указал я на невыпускаемую им из рук затрепанную засаленную библию, дай-ка ему вот, - кивнул я на младшего церковного служителя, - а ты - упор локтями в диван, ага, ну и задом к батюшке, соответственно, во, во. Вот так. Ноги пошире, - батюшка задрал рясу и с ходу вогнал ему, - теперь давай, читай вслух громче, а я буду про кокаин рассказывать, получится "Притчи под священнослужителем на фоне лекции о психостимуляторах".
     -В чем же суть концепции то, уважаемый, - кряхтел батюшка, под душенадрывающие крики дьячка.
     -В чем, в чем. Сам придумай, коли так надо. Суть всегда одна - в кайфе. Ладно, ближе к делу, поехали. Хороший кокс это тот, которого делаешь дорогу с мизинец и 30 минут произнести не можешь ничего от кайфа... а через час можешь леч и уснуть...
     Дьячок дрочил под батюшкой. Кончили они одновременно.
     -А почему притчи не читал? - хмуро поинтересовался я у дьячка.
     -А он на фотку Евы голой дрочил потому что. Я сам видел, - ответил за него батюшка.
     -А, ну ладно, свободен.
     

Заключение 1

     
     Однажды видишь мечты в плоскости - рисованными. Перебираешь пальцами линии, уничтожаясь чувством того, что когда-то все казалось очень реальным и непременно живым, и первые сомнения уже заползают, но ты понимаешь, что так и должно быть: не первый раз ведь.
     И спокойно выходишь на улицу, покачиваясь, проходяшь всю тихую черно-белую улицу вдоль. Растворяешь окурок в вихрях окружающего мусора, и, все более переплетаясь с окружающим, вдруг оказываешься затянутым воронкой подземных труб.
     Все становится одной сплошной серой массой, а потом привычно пропадает, передав эстафету сомнамбуличному царству мрамора и призрачно покачивающихся ламп на освещаемых участках черного пути, полного свиста и навсегда загадочных проводов.
     
     Заключение 1
     
     -Врача вызвать надо, - возникло беспокойное решение, когда температура пятый день кряду все проявляла свое нежелание спадать. Да, болела голова, да, было неприятно не то чтобы шевелиться - разговаривать. Я заметил, что переносить высокую температуру стало значительно проще. "Значит и правда...", - конечно, подумал я, во всяком случае, не сразу осознав необходимость в вызове врача, хотя бы и для получения больничного листа.
     Пристальное изучение вен и установление фактов недавних инъекций, изучение желтушных глаз и общей бледности, прощупывание живота и печени, прослушивание легких - ничто не смогло выкупить, того самого, чего выкупить не смогло. Хотя, конечно, это всего лишь показалось, что что-то должно выкупиться. Выкупаться-то нечему.
     -Отека Квинке не было? - сделали они ход в своей игре.
     "Ползательчтоли не пробегал тут?", - подумал я в ответ, стараясь, чтобы поэтичность диалога была очевидна хотя бы мне.
     -Нет, - ответил я.
     За окном, к которому я стоял лицом, чтобы удобней было смотреть мне глаза и совать ложки в рот, было также скучно.
     
     2000-2002, Париж - Москва - Завидово - Москва
     



high.ru project is supported by team high, 1997-2002