ЧАСТЬ ВТОРАЯ. АГАТОВОЕ МОРЕ

     

      - Неужели, - спросила она снова, - я ошибаюсь, думая, что в тебе есть изъян, через который, как через пробоину в крепком валу, проникла в душу твою болезнь смятении?

      Ответь же мне, какова цель всего сущего, к чему направлено стремление всей природы?

      - Я слышал об этом, но скорбь притупила мою память...

      Боэций

     

      1

      От самого дома и до тех пределов, где живой человеческий глаз переставал различать оттенки и беспомощно и смущенно прятался за веки, и только беспощадная оптика дальномеров и шершавых биноклей позволяла различить тонкую линию горизонта - тянулась ровная сизая ковыльная степь.

     Вблизи ковыль был неподвижен; вдали - ровно и бархатисто мерцал под затуманенным ранним солнцем; но на каком-то среднем расстоянии видно было, как возникает на нем мгновенный муаровый рисунок и тут же сменяется другим, как пробегают неясные встречные волны и погасают, как темные пятна и полосы неуловимо заполняются мягким меховым, или изломанным стеклянным, или текучим ртутным блеском; казалось, что ковыль - это шкура глубоко спящего теплого зверя. Небо под дымкой имело тот же самый сизый блеск. Два всадника вдали, очерченные невыносимо четко, ступали будто бы по облакам.

     Воздух еще помнил прохладу ночи. Девять раз отщелкали ходики на стене.

      - ...А все плохо, - Глеб хрустнул переплетенными пальцами. - Ну, наступаем. И что? Мы наступаем, они отходят. Коммуникации растянуты, как сопли. Подвоза почти нет, солдатики на подножном - и потому полвойска мается поносом. А когда на подножном - тут вам и мародерство, и кое-что похуже... и адмирал, по-моему, слишком уж сквозь пальцы на все это смотрит. Но и к стенке ставить - тоже, знаешь... В госпиталях не продохнуть. Бинтов мало, мазей нет. Давно не воевали, забыли, как это делается. А вот, понимаешь ли, наступаем. Просто у тех еще страшнее.

      - Ну...

      - Я тоже боялся. Еще сильнее, чем ты. А вот как раз перед отъездом моим - привезли казачки пятерых. Четверо отошли уже, один еще дышал, но без сознания, и доктор сказал, что шансов никаких. У всех пятерых вот здесь, как у тебя - оспины. Понимаешь? Лет всем по двадцать, по двадцать два. И вот на то, чтобы с ними совладать, положили казачки своих девятерых. Так что и автоматы им не слишком помогли. Поначалу только... ты помнишь.

      - Помню, - Алик медленно кивнул. Из кровавой каши на острове Бурь им удалось выбраться чудом.

      - Так вот, о главном. Местные говорят, что есть в горах странное место, с ирландского переводится как "чертногусломит - так вот, одним словом. Вроде бы уже с полгода оттуда доносятся шум, гром... ночами зарево, вспышки. А зимами там всегда очень холодно, дует ледяной ветер - и необыкновенно много снега. Горы снега. Рыбацкий поселок неподалеку - миль семьдесят всего, по их масштабам совсем рядом - называется "Дверь В Ад"...

      - Это оно, Глеб, - сказал Алик очень тихо. - Покажи по карте...

      Глеб показал.

      - А наши где?

      - Уезжал - были вот здесь. Сейчас, наверное, уже досюда дошли. А "Чертногу...", как видишь, в стороне, и дорог туда нет.

      - Дороги - это не главное...

      Они долго молчали.

      - Ты сумеешь его закрыть? - спросил, наконец, Алик.

      - Не знаю, - медленно сказал Глеб. - Я просто не представляю, как выглядит сквозной проход в пыльном мире... Может, там и жечь-то нечего?

      Это была ложь. Глеб знал, как выглядит проход, знал, что с ним надо делать - и потому старался, как мог, избежать этой работы. Вдруг - обойдется? Вдруг это проклятое дело сделается само? Свернутый конвертиком лист плотной серой бумаги лежал в кармане. Телеграмма. Догнала его вчера вечером. "Это мы сделаем. Все остальное - твое, сынок. Вильямс." - Но ты говорил, есть еще какой-то способ...

      - Нет, - медленно сказал Глеб. - Только Белый огонь. И ничего другого.

      - Понятно, - помедлив. Алик кивнул. - Пусть так. Кокаин мы достанем.

     Сколько надо?

      - Много. Может быть, несколько тонн. Хотя бы сырца.

      - С сырцом вообще никаких проблем... - Алик вдруг заозирался по сторонам. - Слушай, давай водки выпьем? А то меня что-то поколачивает.

      - Только чуть-чуть. Развезет по жаре...

      - Именно что чуть-чуть. Илюха! Принеси-ка, братец, водочки холодной и закуски какой ни на есть.

      Илья, денщик Алика, высокий худой солдатик в необыкновенно огромных сапогах, до тех пор безгласно сидевший в углу за шахматной доской и делавший ходы попеременно то за белых, то за черных, встал, не отрывая от доски взгляда, обогнул столик и вышел в дверь боком.

      - Обучил его, шельму, шахматной игре, - засмеялся Алик. - Теперь за уши не оттащишь. Меня обыгрывает без ладьи. Будь добр, если вдруг снова окажешься там, - Алик понятным жестом показал через плечо, - добудь ему учебник Ботвинника или Бронштейна. И вообще шахматные книги...

      - Ладно, - сказал Глеб. - Не забыть бы только.

      Вернулся Илюха. На дубовой резной доске в углублениях стояли:

     бронзовый, темный от времени ледничок с торчащим горлышком графина, две рюмки, две ложки, хрустальный бочоночек с икрой и розетка с крупно нарезанным лимоном.

      - Так, - сказал Алик, нахмурясь. - И кого же это ты не наделил рюмкой? Меня или вот Глеба Борисовича?

      - Так ведь, вашсокородь...

      - Быстро третью, а то степлится.

      Денщик метнулся.

      Налили, встали. Алик зацепил ложкой икру, выдавил сверху ломтик лимона. Глеб сделал то же самое.

      - Бери закуску, - сурово приказал Алик вернувшемуся Илье. - Иначе талант погубишь. - И Илья зачерпнул игру огромной липовой лопатой, извлеченной из нагрудного кармана.

      - Здоровье Ее величества, - сказал Алик.

      - И за успех, - подхватил Глеб. - И за удачу. И за таланты, за мастерство, за знания и умения - твои и твоих людей. И главное - за то, чтобы это помогло нам выстоять.

      - И за тебя, дружище. Без твоей помощи...

      - Не стоит, - сказал Глеб. - Профессии шпиона и вора - не из самых почетных...

      - Остаюсь при своем мнении. Пьем.

      Опрокинули водку, закусили. Алик посмотрел на часы.

      - Вот и ехать пора. Не слишком торопясь - прибудем к сроку.

     Начальство же все равно опоздает...

      От поселочка, где жили Алик и его люди, до полигона - было четыре версты. Ехали по-над берегом шагом. Солнце грело правую щеку, намекая на скорый полуденный жар. Да, и не спасут тогда ни крахмально-белый цвет мундиров и фуражек... каково же казакам в их темно-синем? Без казачьего конвоя Алику нельзя было покидать поселок и даже просто выходить из дому - два покушения на него уже состоялись...

      Бутылочного цвета вода залива лежала тихо, как неживая. Далеко, милях в восьми, чернела щетинистая тонкая коса. Где-то посередине между нею и берегом выступало из воды множество серых и красноватых камней. Говорили, что в давние времена здесь был город и порт, но земля опустилась... Густо пахло йодом и теплым илом. Над степью воздух начинал плавиться и растекаться, временами поблескивая над землей, как озерца или соляные плеши.

      - Зря водку пили, - Глеб обтер платком лицо и шею. - Потом изойдем.

      - Как раз не зря, - не согласился Алик. - Пот выйдет, и будет легко.

     Это как в бане...

      Он принялся развивать тему бани, и Глеб отключился. Это было новой его способностью: не ускользать в пыльный мир, а как бы оставлять вместо себя говорящую куклу, самому же - погружаться в ту чужую память, которая недавно чуть не свела его с ума и которая теперь все сильнее манила заглянуть в ее черные глубины...

      Он знал теперь миллионы ответов на вопросы, которые вовсе не стремился задавать.

      Въезд на полигон охранялся тщательно: даже у самого Алика, который этот порядок и ввел, потребовали пропуск - и он предъявил его, подписанный им самим.

      Из странствий Глеб вынырнул окончательно в чистом просторном блиндаже. Тяжелый темный стол, ажурные тростниковые стулья, узкая горизонтальная амбразура - и полированный, в медных перехватах, поручень под нею... Не по-армейски пахло: воском и цветами.

      Начальство, вопреки обыкновению, не задержалось: было три минуты одиннадцатого, когда задробили копыта, тут же по лестнице скатились адъютанты. Проверили, убедились - и следом солидно спустились генерал от артиллерии Попцов Иван Степанович и контр-адмирал Матвей Мартынович Казанегра, тоже старый артиллерист, заместитель командующего береговой обороной. А затем - блиндаж наполнился свитой, и стало тесно и душно.

      - Господин Генерал, господин контр-адмирал, разрешите приступить к испытаниям. Команда готова. Докладывал инженер-майор Зацепин. - Под этой фамилией Алик был известен здесь и далее, а настоящее его имя знали человек десять.

      - Так вот, без передышки? - усмехнулся генерал. - Торопитесь изумлять стариков?

      Они действительно были старики, лет по шестьдесят пять каждому, но старики бодрые и не чуждые юношеских страстей. По крайней мере, у Казанегры была стойкая слава ловеласа. Даже в такую жару и вдали от дам он благоухал "Зеленым долом", шею его обнимал шелковый платок, руки обтягивали белоснежные перчатки.

      Алик нервно усмехнулся, перевернул стоящие на столе большие песочные часы и кивнул своему казаку:

      - Иван, ракету.

      Казак пулей вылетел из блиндажа. Зашипела и звонко хлопнула в вышине сигнальная ракета. Через полминуты в сотне саженей перед блиндажом вылетела и развернулась артиллерийская упряжка. Вместо орудия к передку прицеплено было нечто не вполне понятное: крытый брезентом огромный ящик между высокими колесами. Упряжка с передком унеслась, артиллеристы быстро и слаженно стянули с ящика брезент, развели и вогнали лемехами в землю тонкие станины. Наводчики тут же, усевшись на дырчатые железные креслица и прильнув лицами к нарамникам прицелов, завертели штурвальчиками. Ящик стал наклоняться и поворачиваться. Теперь было ясно видно, что состоит он из уложенных в несколько рядов и скрепленных между собою длинных толстых труб.

      Поднял руку один наводчик и тут же другой. Солдат с разматывающейся катушкой в руках побежал к блиндажу.

      - Вот и все, сказал Алик. - В боевых условиях они уже открыли бы огонь. Две минуты десять секунд.

      Глеб посмотрел в направлении стрельбы. Старый деревянный барк "Епифания стоял на якоре в миле от берега. Он казался очень маленьким.

      Загромыхал подковами сапог солдат с катушкой.

      - Ваши высокоблагородия... господин инженер, Альберт Васильич...

     извольте вот принять...

      - Спасибо, братец, - Алик принял катушку. - Ступай наверх, да далеко не отходи.

      Не глядя ни на кого, он водрузил катушку на стол. На ней оставались последние витки толстого многожильного провода. Потом - поднял с пола и поставил рядом деревянный зеленый сундучок с откидывающейся крышкой. Под крышкой были кнопки, как на гармони. Алик вынул из сундучка уложенный там толстый электрический шнур с многоконечной вилкой, вставил ее в гнездо на щечке катушки. Подошел к амбразуре, посмотрел. Артиллеристы, как и приказано им было. Укрылись в окопе.

      - С Богом... - голос Алика сорвался, и он отдернул протянутую было к сундучку руку. - Господин генерал, Иван Степанович... первый выстрел, на счастье...

      Генерал внимательно посмотрел на него. Алик был бледен.

      - Не волнуйтесь так, инженер. Все будет в порядке. Стреляйте. Ваши мины, не мои... Не терпится увидеть.

      - Тогда - как стрелять? Одиночными, очередью, залпом?

      - Как находите нужным.

      И Алик вдавил верхнюю левую кнопку.

      От верхней левой трубы назад и вниз, в землю - ударила струя пламени.

     Позади орудия взвилось облако пыли и черного дыма. Белый ком огня вырвался вперед и вверх - и косо ушел в небо, волоча черный плотный смоляной хвост.

     Половину пологой арки над морем нарисовал он и оборвался, и Глеб уже не знал, видит ли он белесую искру продолжающего полет снаряда - или просто угадывает... вниз, вниз, вниз... и - белый столб в полукорпусе по носу барка.

      - Ну и звук! - крутя головой, как пес после купания, засмеялся Казанегра. - Будто черт на борону наступил... Накрытие первым выстрелом, инженер, с чем вас и поздравляю, - он стянул перчатку и пожал Алику руку.

     Кисть у него - Глеб успел заметить - была синяя.

      - Разрешите продолжать?

      - Продолжайте...

      - Тогда вот так... - и Алик медленно повел пальцем по кнопкам: слева направо, слева направо, слева направо...

      Казалось, блиндаж снесет одним только ревом. Пыль, жар и копоть долетели до амбразуры и ворвались внутрь. Жуткий дымный столб повис над морем, и уже в нем, в сердцевине его, пролетали ставшие багровыми комья огня. Где-то вдали делился дым на истонченные острия... Глеб не отрывал взгляд от барка. Белый столб под бортом... белый столб... белый столб...

     промах - далеко... Им овладело чувство свершившейся неудачи: корабль был заколдован, и даже в упор - ни один снаряд не коснется его... Белый столб за кормой... И - темная вспышка! Из корабля, будто из пыльного ковра, вылетело облако пыли. И - сразу две! И - не столб, а веер у носа:

     попадание ниже ватерлинии в борт. И - когда все уже стихло, ватная тишина, ватная... - еще одна вспышка в дыму.

      Казанегра опустил бинокль, обернулся, что-то сказал. Понял, что его не слышат. Он сам себя не слышал. Тогда - обнял Алика за плечи, показал оттопыренный большой палец. И генерал; крепко пожал руку, другую руку положил на плечо, улыбнулся. Алик повернулся, показал на Глеба. Генерал подошел к Глебу, протянул руку. Ладонь у него была твердая и шершавая.

      Наверх вышли, когда дым чуть развеялся и осела пыль. Барк пылал и быстро садился носом в воду. Понемногу возвращались звуки.

      Оглохшие, чумазые, веселые артиллеристы стояли навытяжку, получая от генерала благодарности и золотые.

      Казанегра с Аликом прохаживались чуть в стороне, и слышны были обрывки их разговора. "...Двухнедельная почти продукция - в один залп. Но в принципе... Самое узкое место сейчас... Все узкие места Глеб знал наперечет. Хороший инструмент, хорошие токарные станки, электрические генераторы. Сталь. Алюминий и магний. Азотная кислота, сжиженный хлор, аммиак, селитра... вагоны всяческой химии. Давай сопрем готовые ракеты, убеждал Глеб, давай сопрем "град - я знаю, где они стоят... это же иллюзия - будто мы делаем их сами... Не иллюзия, упрямо мотал головой Алик, да, мы торопимся и берем готовые компоненты - но мы знаем, как их делать, наладить производство - вопрос времени, вот и все, и когда по-настоящему припечет, мы сумеем... Они так ни в чем друг друга не убедили, и Глеб согласился на вариант Алика лишь потому. Что оружейные склады охранялись значительно лучше и в одном его чуть не пристрелили.

     Помирать так рано не входило в его планы...

     

     

      С полигона возвращались на закате. Конвой приотстал, казаки, принявшие по дозволенной чарке, пели вполголоса. В ясной вышине попискивали невидимые стрижи.

      - Ты вот меня про Олив не спрашиваешь, - сказал вдруг Глеб, - и правильно делаешь. Потому что... Понимаешь, ведь можно тот проход закрыть.

     И не только тот. И - навсегда...

      Он замолчал. Молчал и Алик.

      - А вот только - я все сделаю... а оно возьмет и не получится. Тогда как? Тогда-то как, а?

      Он улыбнулся жалкой, раздавленной улыбкой, поворотил коня и поскакал в степь. Казаки дернулись было следом, но Алик жестом не пустил их.

     

     

      О том, чтобы посылать за доктором, не могло быть и речи, и потому операцию Левушке Борис Иванович сделал сам. Из стальной проволоки он согнул и отточил острогубые щипчики - захватывать пули. Из мягкой железной соорудил несколько разномастных зондов. Влил в Левушку, мягкого, жаркого, безвольного, большую кружку бренди. Терпеливо дождался, когда тот уснет пьяным глубоким сном - и приступил. Светлана помогала. Как ни боялись они оба, но операция прошла довольно гладко. Отец щипцами извлек пули, прочистил зондами раны, вытащив немало кусочков сукна, особенно из раны в боку; потом ввел дренажи из проспиртованных каучуковых трубочек, обложил раны марлей, пропитанной крепким раствором морской соли... Утром Лев проснулся вялый, с головной болью - но без жара. К обеду ему было почти хорошо - насколько может быть хорошо человеку, продырявленному позавчера в трех местах.

      Вечером пришли его искать.

      Помощник квартального мастера, к которому столько раз ходил на поклон доктор Фицпатрик, выбивая положенный Светлане паек жены офицера флота, - с ним два бандитского вида субъекта в красных фуражках-бескозырках, с золотыми цепями на грязных шеях, и крысоподобная женщинка, неопрятная и пронырливая, очень опасная... и два солдата - эти ни во что не вмешивались, стояли у двери, и все.

      Их всех отвлек, к счастью, подвал, которым не пользовались с весны и - благополучно потеряли ключ. Не дожидаясь, пока ключ найдут, бандиты злорадно сбили замок - и долго потом обшаривали захламленные двухэтажные подземелья. А при обыске самого дома спасла дичайшая - неэвклидова, смеялся отец - планировка помещений. Каморку, примыкавшую к ванной комнате, сыщики не смогли ни увидеть, ни вычислить. Они ушли, злые, дальше - а Светлана, взяв веник, обмерла: к венику прилипла кровавая тряпица...

     Впервые в жизни она упала в настоящий обморок.

      Конец вечера прошел гнусно. Билли ревел, она тоже ревела и ко всем цеплялась. Отец, наконец, заперся в своей комнате, доктор попытался вступиться за него - и получил в ответ все, на что способна злая и перепуганная до смерти женщина. Оставшись одна, она налила себе полстакана бренди и выпила крупными глотками, как остывший чай. Вскоре - поплыло перед глазами, она уронила голову на скрещенные руки - и застыла...

      Смерть опять ласково потрепала ее по щеке.

      Их повесили бы всех - даже маленького Билли. За укрывательство террориста и шпиона наказание было одно. А Левушка - да, он именно шпион и террорист. Убийца. Из тех, кто охотился в ночи за мастерами и их подручными, за офицерами у них на службе и за Бог знает кем еще; в школе, куда Светлана приходила три раза в неделю, шепотом рассказывали очень странные вещи. Но почему-то той ночью никак нельзя было не пустить его в дом... стук в окошко и слабый прерывающийся голос: "Светлана Борисовна...

     это я, Лев Каульбарс... вы меня помните?.. (Еще бы не помнить...) И уж подавно нельзя было выдать его трудовикам, спасая себя, спасая Билли...

     Ничего не понимаю, подумала Светлана.

      Ночью громыхало совсем рядом - она не слышала.

      Утром в доме какие-то люди говорили по-русски.

      Измятая и растрепанная, она вышла в холл. Доктора обступили четверо в черном - морская пехота. С английским у них было не очень, а доктор от волнения путался в своем своеобразном русском.

      - Господа, нельзя ли потише? - хрипловато сказала она. - Вы разбудите ребенка.

      Все обернулись и посмотрели на нее, как на заговорившую кошку. А у Светланы вдруг громко ударило сердце...

      - Завитулько... - голос упал до шепота. - Дядька Игнат...

      У пожилого - ох, почти старого! - и уже не боцмана, а лейтенанта, огромного, багрового от загара - глаза жутко раскрылись.

      - Светочка? - не поверил он. - Капитанова дочка?

      - Да!

      - Светочка!!!

      Он облапил ее и сжал до хруста.

      - Завитулько, пусти... я ж тебе не матрос, а барышня...

      - Не верь, глазам своим не верю! А капитан-то где, сами-то их благородие - где?

      - Да спит он, спит наверху...

      На стук и голос Борис Иванович не открыл, пришлось ломать дверь. Он лежал на кровати одетый и правда - будто бы спал.

     

     

      На островах Эстер и Левиатон власть трудовиков не утвердилась.

     Присылаемые центральным правительством эмиссары куда-то беззвучно исчезали, их отрядики разоружались - тоже беззвучно. Коменданты продолжали исполнять свои обязанности. Постепенно и незаметно Форт-Эприл стал чем-то вроде временной столицы "прежнего Мерриленда. Лорд Тайберн, министр финансов в правительстве Хоука - единственный оставшийся в живых преемник убитого президента (по цепочке: президент - спикер парламента - министр обороны - министр финансов...). - формировал правительство, армию, флот, вел переговоры с Палладией. Военные действия как бы не касались этих пограничных островов, и более того: огромное число меррилендцев, попавших в плен, вдруг каким-то образом оказывалось на острове Эстер, где их размещали в военных лагерях и обучали новым приемам боя. Приписанные к Порт-Эстер быстроходные паровые корветы "Кастор", "Аякс и "Поллукс" часто появлялись у восточных берегов Острова. Тридцатого июня, незадолго до одного такого визита (вялая стычка "Аякса с парусным крейсером "Кей", окончившаяся ничем), Глеб и получил ту телеграмму. Неделю она проблуждала в поисках его... Осенью, отлеживаясь в госпитале маленького городка со странным названием Вечер, он наткнулся на подшивку форт-эприлских газет и прочел, что полковник Вильямс скончался от ран двадцать первого июня и похоронен на Комендантском кладбище. Телеграмму он отправил двадцать третьего, а шестнадцатого июля был вполне жив - хоть и измучен до полной потери чувств...

     

     

      От соляровой вони Турова вывернуло несколько раз подряд, и сейчас он напоминал себе себя же лет двадцать назад - тогда, в бытность сопливым мальчишкой-опером, он надышался дымом сжигаемой конопли неподалеку от Фрунзе. Жара там была сокрушительная... Будто бы стало много-много Туровых, вставленных один в другого, как матрешки. Когда наружный, самый большой Туров двигался, шел куда-то - остальные немного отставали и вытягивались за ним длинным шлейфом, причем каждый из этих отстающих чувствовал и думал что-то одно: что чешется проросшая на шее щетина, что слезятся глаза, что хочется спать и просто не знать ни о чем, что все идет, тьфу-тьфу, по плану, что саперы молодцы, не ожидал, что завтра нужно вернуться в Москву, идут большие перетряхи, как бы Вась-Вась не напортачил, что штатники... Самый большой, наружный Туров - как бы не чувствовал ничего. Он просто стоял и смотрел, как на расчищенный и отсыпанный пятачок въезжают и строятся в линейку танки. Они выезжали лоснящиеся, мокрые от дождя, хлещущего на той стороне, высвеченные сзади прожекторами и потому ставшие чудовищно искореженными сгустками тьмы, уползающими от огня. Дождь, пар, дым, перенасыщенные светом - пылали, как вход в преисподнюю, как паровозная топка...

      Туров ненавидел танки.

      Он ненавидел их так, что с трудом мог сдерживать себя. Странно: он вырос в военном городке под Читой, рядом с танкодромом. Уж можно было бы привыкнуть и не замечать...

      Впрочем, сейчас он лишь знал, что ненавидит их. Чтобы почувствовать эту ненависть, следовало сделать несколько шагов - тогда наружу выступит и тот маленький Туров, который эту ненависть испытывает - только ее, ничего кроме...

      Даже сыновьям своим игрушечные танки, все эти замечательные зеленые пластмассовые тридцатьчетверки и КВ, он не покупал - чем заслужил немалое их неодобрение, Которое пришлось преодолевать настоящими шпагами...

      Оружейного двора "Ческидов", кстати. Поставщика Ее величества. Это вам не хрен собачий...

      Будь у этих один-единственный занюханный бомбардировщик... Туров даже зажмурился от непонятного удовольствия. Двадцать танков, двадцать пять БМД, четыре "шилки - борт о борт с полусотней бензозаправщиков, двумя десятками "уралов с боеприпасами и взрывчаткой... И правда - далеко ли до беды? Бросит кто-нибудь окурок не в ту бочку... На негнущихся ногах он зашагал к штабному автобусу, кто-то - силуэтами на фоне огня - шел ему навстречу, а череда маленьких пустотелых Туровых протянулась за ним и покачивалась на весу, как гирлянда воздушных шариков...

     

     

      В небе планеты Венера тоже плыл воздушный шарик. Серебристый, маленький, он был здесь, в багровом мраке, чужероден и нелеп. Немного выше начиналась пустота, внизу - ждала раскаленная докрасна бездна... Рано или поздно он устанет сопротивляться и рухнет в нее. Но пока что он плыл - бесконечно одинокий, обреченный на скорую гибель и забвение.

     

     

     

      2

      Она ненавидела себя - такую. Полагалось быть безутешной, горько рыдающей, заламывающей руки... Она же вместо этого суетилась, искала для поминок хотя бы пару кур (все устроили матросы Завитульки, но она все равно суетилась), гуляла с Билли, читала ему короткие глупые стишки из старой пухлой книги без переплета ("Три очень милых феечки присели на скамеечке и, съев по булке с маслицем, успели так замаслиться, что мыли этих феечек из трех садовых леечек", - и Билли хохотал во все горло, и его мелкие мышиные зубки - но полный рот, полный рот зубов, восхищались почему-то все, - зубки сияли. "Дедя? - звал он, но и тогда Светлана не плакала...), с кем-то встречалась и разговаривала спокойно и даже почти весело... ах да, с кавторангом Ивановым, он тоже служил с папой, но в мятеже не участвовал... это тогда он был кавторангом, а сейчас уже контр-адмирал... Два события: смерть отца и приход своих, - сделались ужасно неравноценными: первое казалось гораздо мельче второго. Она хорошо знала, что на самом деле это не так, что придет время - и тогда она почувствует все так, как должно... Ничего не помогало.

      И - что-то произошло со временем. Дни тянулись и тянулись вязко и податливо, как утреннее тесно - но каждый из них, закончившись, превращался в тонкую чешуйку, которая отслаивалась и терялась среди множества подобных ей и никому не нужных частичек мусора, измельченной вечности, того, что принято считать самым ценным, неповторимым - но от чего внутренне хотят поскорее избавиться... уснуть и проснуться сорокалетней, с сединой и морщинами, с подувядшими страстями, устроенной, обеспеченной, ленивой, бесполезной... Какое-то похожее, хоть и иное по знакам, осталось у нее ощущение от последних полутора лет: несмотря на всю огромность происходивших - да и длящихся - событий, на их ужас, бессмысленность, на прямую опасность для жизни, на катастрофичность изменений в повседневной жизни, на утрату - навсегда? - покоя и надежности, на необходимость свершения каких-то диких, но ставших обязательными поступков (например, мастера ввели обязательную "дележку":

     приходили с понятыми и уносили половину имущества; потом можно было, доказав свое право - скажем, ты жена офицера действующего флота, - получить с общественного склада необходимые тебе вещи: коляску, одеяльце, - которые у тебя же и забрали накануне; так вот, при "дележке", при отнятии вещей полагалось присутствовать понятым: следить, чтобы не взяли больше половины, чтобы ничего не осело по карманам, чтобы... смешно - но ведь приходилось присутствовать, вот в чем дело...), на то, что за эти полтора года узнали о людях окружающих столько плохого (и хорошего, конечно, тоже... но плохого почему-то больше... да и не только об окружающих - и о себе) - все равно эти годы казались прожитыми напрасно:

     этот опыт не мог пригодиться в нормальной жизни, - и потому события, уместившиеся в них, были как бы не важны и могли вообще не происходить...

     и если кто-то сумеет поднести когда-нибудь к воспоминаниям этим спичку, то все полтора года сгорят, как куча сухих листьев, а что было до... то останется. Останется. Она и сейчас помнила лучше свой безумный побег с Глебом (этого всего не могло быть, но - было же, было... Где ты, Глеб?), чем... чем, скажем, последний май.

      Не помню.

      Правда, помню апрель. В апреле приезжал Сайрус.

      Каким-то чудом он вырвался на три дня... таким она его не знала:

     злой, жесткий, щетинистый, почти грубый... странно, но таким он показался ближе, много ближе - что-то зазвенел в ней, отозвалось, и пробудь они вместе не три дня, а... не знаю, подумала она, я не знаю, сколько нужно времени, чтобы понять, наконец... но что-то сверкнуло тогда новое, чего не было раньше... И вместо обычной его сводящей с ума корректности и вежливости Светлана ощутила еще и горечь, и тоску, тоску по дому, по жене, по ребенку..

      Билли, даже крошечный, был точной копией Глеба.

      На девятины (было совсем мало пришедших: уцелевшие и не разбежавшиеся соседи, старички и старушки, да библиотекарша Делла... лишь сейчас, присмотревшись к ней, Светлана поняла, что в библиотеке отец пропадал не только из любви к ученым занятиям... и, конечно, домочадцы: доктор Фицпатрик и Левушка) забежал на полчаса Завитулько. Он был с фронта и опять на фронт, приезжал за пополнением: два десятка молодых матросов разбрелись по заросшему саду; Светлана попросила разрешения налить им по чарке водки, помянуть отца, и Завитулько, покрутив ус, разрешение такое дал. Чуть позже, перед уходом. А пока...

      - Светочка... да нет, теперь уж Светлана Борисовна, государыня... и я на вас вот гляжу и чувствую, что сам-то - почти дед... Дело вот у меня к вам какое: есть у меня сестрица Катерина. Вдовая, дети выросли, дочка замуж вышла, сыны в армии. Именьице у нее небольшое, но крепкое - на острове Вознесенском, невдалеке от Белой Крепости. Красота там неописуемая!.. Дал я ей про вас телеграмму, вчера вот ответ получил: ждет и вас, и дитенка, в радость будут, мол... Поезжайте, Светлана Борисовна, от греха подальше, от войнищи этой дурной - поезжайте. Добраться легко:

     военные транспорты до Неспящего каждый день идут, там по чугунке в Пересвет, на паром - а в Ослябе она вас уже и встретит. Больно пустой тут край, как бы голода не случилось...

      - Спасибо, дядя Игнат. Что-то на фронте не так, да?

      - На фронте? Ну, на фронте-то все нормально... - он опять покрутил ус. - Хотя - из окопа-то плохо видать. Но вот езжу туда-сюда: три четверти полей не засеяны, бурьяны все да крапива. Не знаю, что люди себе думают...

     

     

      Глеб проснулся и резко сел. Была кромешная тьма. Он несся куда-то вместе с этой тьмою, мерно покачиваясь. Били колеса, пол уходил из-под ног... Он не помнил, где он есть и куда направляется.

      Нет, это не колеса на стыках - это колокола громкого боя! И тут же темень за окном - за круглым! иллюминатор! - распалась на част под ударом огненного молота. Удар этот отдался во всем теле корабля, забило уши, палуба исчезла на миг, потом вернулась и ударила по пяткам. Глеб протянул руку, ухватил шнур выключателя, потянул с усилием. Сначала сомкнулись шторы, потом - зарделась спираль лампочки. При этом красноватом свете он моментально делся, натянул штормовые сапоги, накинул зюйдвестку. В коридоре было пусто. Такой же красный свет, но ярче. Почему-то стало жутко. Секунды растянулись, и между двумя биениями сердца он успел представить себе корабль мертвецов, который ведет по пылающему морю бледное чудовище. Таки приступы неразумного, самозаводящегося страхотворчества стали уже довольно редкими - но, что беспокоило, начали влиять на поведение. Раньше он только смеялся над этим... Теперь же другим - чужим - знанием он очертил в себе этот страх - и понял, что это лишь условный знак чего-то еще неоткрытого, неизвестного, но растущего понемногу. Будто все полученные неизвестно откуда знания сложились в нем в некую стену с нарисованной дверью, и вот эта дверь вдруг начала понемногу отворяться... медленно, со скрежетом...

      Ударило сердце, и все понеслось с обычной скоростью. Корвет лег в разворот, Глеба бросило на стену. Машина стучала: будто быстро-быстро ведешь палкой по бесконечному штакетнику. Бурлила вода под днищем, пел винт. Снова ударили орудия: теперь почему-то не так оглушительно. Глеб поднялся на шканцы. По левому борту и уже позади сияли белые звезды догорающих осветительных ракет. Потом под ними выхлестнули три огненных полотнища, и корвет тут же лег в разворот. Глеб повис на леере. Брызги из-под форштевня взлетали выше борта: корвет держал не меньше двадцати узлов. Глухо ухнуло слева, потом еще, еще, еще... Снаряды чужого корабля то ли не разорвались, то ли Глеб просто не увидел тусклых подводных вспышек за надстройкам. Вновь было черно. Корвет несся, зарываясь во мрак.

      Наконец, вой вентиляторов, втягивающих воздух для топок котлов, стал тоном ниже. Корвет сбрасывал ход, щадя и без того поношенные машины.

     Догоняющий ветер надвинул на корабль оставляемый им в воздухе угарный шлейф: вонь залитого водой горящего угля. Капитан все еще держал открытыми форсунки искрогасителей, не желая выдавать своего места факелом над трубой. Глеб закашлялся и двинулся было вниз, но тут рядом оказался второй штурман Вазгенян.

      - Господин адъюнкт? Глеб Борисович? - он удивлено всмотрелся в лицо.

     - А я иду будить вас. Капитан велел поднять...

      - Он считает, что пушек для этого недостаточно? С кем это мы перестреливались, Петр Иванович?

      - Крейсер типа "Карнэйшн". Видимо, прайзхантер. Если разведка не врет, то это может быть или "Санфлауэр", или "Кризантемум". Придется заходить на Хаяси, делать сообщение...

      - Разумеется. Это от меня и требовалось?

      - Да.

      - Крейсер, однако, далеко забрался.

      - Далеко. Смелый крейз...

      Крейзами называли капитанов каперов или крейсеров-охотников.

     Происходило это, наверное, не столько от "крейсер", сколько от "крейзи - "чокнутый"... Однако произносилось слово это всегда с уважением.

      На мостике было еще темнее, лишь колодец компаса светился ведьмачьим зеленоватым светом.

      - Вернулся, Петюня? - спросил невидимый капитан Стрыйковский. - Извини, Глеб Борисович, потребовалось разбудить...

      - Пальнув над ухом? - засмеялся Глеб.

      - Надо делать заход на Хаяси. Знаю, что торопимся, но - надо.

      - Идем на Хаяси, - сказал Глеб.

      Эти слова будут занесены в бортовой журнал - мало ли что...

     

     

      - Буруны по левому! Шесть по левому - буруны! - пронзительно закричал марсовый.

      - Право два, - не оглядываясь на рулевого, сказал Сайрус. Штурвал масляно повернулся на два певучих щелчка.

      - Ты это... капитан... Чего задумал? - из-за плеча высунулся, дыша луком, Хаксон - корабельный "мастер - который, в отличие от плотника или парусного шваля, руками делать не умел ничего. С семнадцати лет он был мелким функционером профсоюза угольщиков - и вот по мобилизации угодил на флот. Он панически боялся плавать; скрип такелажа заставлял его бледнеть; офицеры сразу заметили это и, вынужденные делить с ним кают-компанию, развлекались тем, что объясняли друг другу, насколько хил, гнил и ненадежен крейсер. При этом Хаксона абсолютно не укачивало, зрение он имел стопроцентное - и Сайрус часто думал, что в иных условиях из него получился бы прекрасный сигнальщик. - Ты это... давай назад. Задание какое было?

      - Задание накрылось, - сквозь зубы сказал Сайрус. - Мы обнаружены.

     Утром здесь будет половина палладийского флота. Если нас прижмут к Долгому Носу - все. Чертов корвет...

      - Ты не просто так упустил его, капитан, - сказал Хаксон. - Я ведь тебя насквозь вижу, капитан. Не хотел ты его топить...

      - Утром поговорим. Сейчас уйди.

      Хаксон все равно топтался рядом.

      - Буруны прямо по носу! И право два - буруны! - крик марсового.

      - Лево четыре, - скомандовал Сайрус. - Боцман, обрасопить паруса.

      - Есть лево четыре... - штурвал защелкал.

      - Ты что? - дошло, наконец, до Хаксона. - Ты в Западный пролив уходишь?

      - Не мешай, - сказал Сайрус. Его начинало трясти.

      - Ты им сдаться решил, капитан, - с каким-то облегчением выдохнул Хаксон. С облегчением и радостью: будто произошло что-то, давно и с надеждой ожидаемое. - Ты им прямо в руки... А ну - поворачивай назад!!!

      И Сайрус почувствовал, что в спину ему тычется тупой ствол револьвера...

     

     

      Быть может, она проснулась. Этого никак нельзя было проверить: до тех пор, пока она не вынырнет из всего этого сна или не умрет окончательно.

     Так уже происходило много раз, и даже смерть, наверное, приходила, но...

     что-то у нее не получилось.

      Олив подняла голову и осмотрелась. Она лежала под какой-то мятой цветастой тряпкой на кожаной кушетке. Голое плечо касалось серого колючего ковра, на котором в полном беспорядке висели сабли, пики, алебарды, абордажные тесаки, кинжалы, пистолеты... Ковер резко пах пылью и сукровицей. У изголовья кушетки стоял черный извитой стул, и в самом центре его сиденья лежало круглое зеркальце в тусклой серебряной оправе.

     На зеркальце была расставлена крошечная кукольная мебель: пухлый розовый диванчик, зеркальный шкаф, ширмочка с изображением цветущей яблони, туалетный столик, несколько пуфиков и стульчиков... Кукла, изломанная и всклокоченная, валялась между диваном и шкафом. В ней было не больше дюйма роста. Тем не менее Олив отлично знала, что эта кукла до малейших подробностей, до родинки а паху, копирует ее самою. До малейших отвратительных подробностей...

      Закутавшись в тряпку, которой укрывалась, Олив встала. Было как-то неопределенно: то ли холодно, то ли нет. Казалось почему-то, что воздух и пол ледяные, но сквозь кожу этот холод не проходил. Пол и на вид был будто из черного льда, и в нем отражалось что-то, чего не было по эту сторону. И такой же была стена, внезапно возникшая перед нею. Внезапно увиденная...

      Здесь должна быть маленькая дверь, сообразила Олив и тотчас же будто вспомнила ее: низенькая такая, шершавая дверь... дерево и грубое железо.

     Открывается медленно, со скрипом, со скрежетом... вот так, да. Потянуло далеким морем. Ступеньки вели ее вниз, вниз, вниз и направо, крутая спираль... почему-то это было особенно важно: вниз и направо. И правая стена - колонна, вокруг которой шли ступени, становилась все прозрачнее и прозрачнее: опал, обработанный рог, шпат, хрусталь...

      Будто медленными снежинками была полна эта прозрачная колонна. Они падали беспорядочно-плавно, уходя в далекое никуда. Вдруг замерло сердце.

     Остановилось. Холод, наконец, коснулся глаз и губ.

      На долгий миг снежинки сложились в фигуру Кита Вильямса: голого по пояс, в дорожным мешком за плечами и винтовкой в руке. Лицо его было измученное, рот черный и запекшийся.

      Кит, позвала она.

      Кит...

      Хоть ты - спаси меня отсюда. Я не могу больше так. Я...

      Но снежинки уже разлетелись, потом стала тускнеть и стена: шпат, обработанный рог, опал... лед. Мутный непроницаемый лед.

      Она коснулась пальцами глаз. Все лицо на ощупь было мраморной маской, и глаза были особенно твердыми и холодными.

     

     

      - Не просыпается - это неправильно вы говорите, - доктор Богушек проводил Романа Венедиктовича в свой кабинет, усадил в гостевое кресло. - Она просто постоянно остается в мире своих сновидений. Не могу сказать, что это уникальный случай - но очень редкий. Синдром Галицкого - слышали такое название? Поначалу это рассматривалось как вариант онейроидной формы шизофрении...

      - А в чем отличие? - поинтересовался Якоби.

      - Шизофрения неизлечима, как вам известно. Здесь же - в любой момент может произойти ремиссия, краткая или глубокая. Человек действительно - будто просыпается...

      - А как вы это определяете... э-э... до того, как она в первый раз проснется?

      - Есть тонкости, для неспециалистов трудноуловимые...

      - Спасибо, доктор. И все-таки: насколько вы уверены, что это именно синдром Галицкого, а не шизофрения?

      - Пять к одному, - сказал Богушек.

      - Понятно... Каковы, по вашему, причины заболевания?

      - О-о... Это краеугольный камень медицины вообще. Если бы врачи могли с уверенностью отвечать на такой вопрос... Пожалуйста, целый букет:

     Наркотики. Алкоголь. Сифилис, который она перенесла и от которого каким-то чудом излечилась. Длительное существование под чужим именем... кстати, вы не выяснили, как ее звать на самом деле?

      - Выяснили.

      - И?..

      - Эдит Черри.

      - К чертям можете идти сами. Не доверяете?

      - Скорее - проявляем заботу... Марин навещает ее?

      - Да. Хотя и не часто.

      - Это понятно: он редко бывает в столице. Как вы считаете: какие отношения их связывают?

      Богушек медленно посмотрел на него, медленно же вынул портсигар из кармана своего нелепого сюртука. Портсигар был дешевый, из кожи и меди.

      - Курить будете? - предложил Роману Венедиктовичу. - "Санатана".

      - Спасибо, - Якоби выудил толстенькую коричневую, с двумя золотыми колечками, папиросу. С удовольствием понюхал ее. Незажженная, она издавала сильный и сложный аромат. - Эх, когда теперь в Аркадии побываем...

      - Боюсь, не скоро... - Богушек чиркнул спичкой, дал прикурить Роману Венедиктовичу, прикурил сам. Выпустил косо вверх струйку дыма. - Значит, вас интересуют отношения внутри этого странного дуэта... Леди, как мне кажется, просто любит его. А у него - все гораздо сложнее. Во-первых, его терзает сильнейшее чувство вины. Не слишком понимаю, почему. Возможно, он-то ее как раз и не любит... Во-вторых, присутствует некий элемент, сходный с религиозными обетами. Но даже это объяснимо и понятно... но вот поверх всего этого я улавливаю какое-то лабораторное, холодное любопытство. Он сам его стыдится, но избавиться не в силах. Однако в чем предмет любопытства - я не могу даже предположить...

      - Может быть, он ждет, что будет, когда она проснется?

      - А что может быть?

      - Не знаю... Знаю только, что по роду деятельности Марин имеет доступ к разнообразным наркотикам. Не исключено, что он давал ей пробовать...

      - Для этого надо быть совершеннейшим чудовищем, - покачал головой доктор.

      - А он и есть чудовище. И в то же время - один из несчастнейших людей в этом мире, будь он неладен... Как на ваш взгляд: сколько Марину лет?

      - Н-ну... на вид - тридцать пять, тридцать семь. Он моложав, конечно, но если присмотреться...

      - Ему двадцать один год.

      - Не может быть...

      - Ему двадцать один год.

     

     

      Шли так: впереди Сол, обросший неопрятной бородой, в разодранной клетчатой рубахе, и Дэнни Кастелло, якобы лейтенант флота, а на самом деле (Вильямс знал это достоверно) - недавний, семьдесят девятого года, эмигрант из Соединенных Штатов, сумевший сбежать из транспорта на Хармони, бродяживший года три в районе старой столицы, а с началом смуты и войны предоставивший себя душой и телом в распоряжение контр-адмирала Аллена - того самого, который не признал власть трудовиков и увел свою маленькую эскадру на остров Эстер. С ним подружился Сол, когда расследовал странную смерть Аллена. И Сол же привел его под очи Вильямса... За ними шла первая дюжина пленников. Они волокли тележки с водой и продовольствием. Между первой и второй дюжинами держались Эндрью и Мервин, молодые солдаты, взятые палладийцами в плен на острове Середец и переправленные год назад в секретные лагеря на Эстер. Поведение их в плену было безупречным, о чем и сообщалось в личных листах. Особого рода значок стоял в конце, перед подписью Евгения Демихова, какого-то там советника, а на деле - одного из виднейших палладийских форбидеров. То есть: ребята посвящены и готовы на все. Вот и получается, что - на все... Вторая дюжина пленников волокла деревянные шесты, ремни, веревки... Замыкали колонну сам Вильямс и сержант Баттерфильд. Все были грязные, оборванные, измученные. Путь, на который полковник отводил первоначально десять дней, занял уже две недели, и не было видно конца...

      Воды на обратную дорогу уже могло и не хватить.

      Теневой мир влиял на всех по-разному. Этого Вильямс не учел при подготовке. Скажем, старине Бэдфорду было все равно, где находиться - по ту или по эту сторону реальности. Марин-старший лучше чувствовал себя в тени - там на него нисходила легкость и выносливость. А вот сам Вильямс напротив - будто приобретал по небольшой, но свинцовой гирьке на каждой руке и ноге. Требовалось больше сил для каждого движения, расстояния казались огромными... И на пленников все это тоже влияло, и кокаин помогал не настолько, насколько можно было ожидать, и чем дальше, тем слабее... а скорость отряда, как всегда в этой жизни, измерялась по слабейшему...

     благо, все-таки не по мне, с мальчишеским самодовольством подумал Вильямс.

     Силы откуда-то еще брались.

      Сам он кокаином не пользовался, хотя соблазн был. Но - требовалось сохранять ясность. Взвешенность оценок. Особенно - относительно запаса сил. Его просто могло не хватить на обратный путь... равно как и воды.

      Тяжелее всего было не вечерами - усталость валила с ног, и тупость, обретенная за шестнадцать часов непрерывного переставления ног, не позволяла предаваться горестным размышлениям, - а утром, после очередной пережитой ночи, когда ничего не происходит и не может произойти - но чувство, но привкус неимоверной, невообразимой пустоты на тысячи миль вокруг - огромный ящик с песком, и в центре три десятка мельчайших мурашиков, сбежавших из родного муравейника в поисках приключений - это чувство давит на душу с такой силой, что душа плющится в мелкую монетку, и какой стороной упадет она утром - о том не знает никто ни на земле, ни выше (если оно все еще где-то есть, это "выше"...); и бывали утра, когда просто хотелось отойти к ближайшему камушку, куда бегали справить нужду, и справить самую последнюю нужду из верного "сэберта в правый висок.

      Но - надо было поднимать пленников, и гоняться за теми, кто норовил убрести подальше, и бриться, и выдавать каждому его первую дозу порошка. И - шестнадцать часов шагания, пыли, криков, понуканий, подниманий павших и легших, рукоприкладства и стрельбы в воздух...

      Смешно. Если бы они догадывались, насколько они нам нужны, они бы заставили нести себя на руках всю дорогу... и мы несли бы, вот в чем дело...

      Мы бы несли...

      Он вспоминал, как нес Олив. Это было сто лет назад, нет, гораздо больше ста. Это было несколько жизней назад. Она убегала с ним, молодым майором из дома своего первого мужа. Или второго... не помню. Помню, что ей было семнадцать, она была прекрасна и отважна, сумасбродна и весела, и до ожесточения любила жизнь. Какие могли быть дома, какие мужья?.. Он носил ее на руках, каштановые волосы разлетались... было много солнца. Да, было ослепительное солнце, свет его проникал даже сквозь стены, и они светились медово...

      На пятнадцатый день пути умер первый пленник. Угрюмый сутулый каторжник Холл, угрюмый и жилистый, никто бы и подумать не мог, что из него из первого вытечет, вытопится вместе с потом жизнь... он упал перед своей тележкой и не встал больше.

      По расчетам, идти предстояло еще три-четыре дня.

     

     

     

      3

      Около полудня взрывы прекратились, и еще через час на уазике подъехал сам Адлерберг, саперный майор, рыжевато-белесый, в мешковатой солдатской хэбэ, пыльных сапогах и пилотке, натянутой на уши. Любой комендантский патруль в любом Урюпинске упек бы его на губу, не считаясь ни с чем. Он производил впечатление патологического разгильдяя и криворучки. На самом же деле - лучшего мостовика, дорожника и минера в одном лице в армии просто не было, афганская выучка, сам генерал Громов рекомендовал...

      Перевод год назад в спецгруппу он воспринял с удивлением, но недовольства не выразил. Туров с некоторым опасением относился к нему:

     Адлерберг то ли абсолютно не понимал, где он сейчас находится, то ли понимал, но тщательно скрывал - а значит, понимал слишком много. И то, и другое вызывало настороженность...

      - Товарищ генерал-майор, - обратился он к Зарубину, щурясь от солнца; ресниц у него не было совсем, веки всегда были красные и распухшие. - Дорога готова. Сам проехал: на равнину выход есть. Танки пройдут. А дальше можно и так, за бульдозерами...

      - Спасибо, Александр Юрьевич, - Зарубин поймал его руку, пожал. - Большое дело сделал. Эх, железнодорожники бы так...

      - Им сложнее, товарищ генерал-майор.

      - Сложнее, не сложнее... Время выходит, вот беда в чем. Лето не успело начаться, а уже зима светит. Проклятое место...

      Туров мысленно согласился с Зарубиным. Место было проклятое.

      Влажный воздух Транквилиума, проникая в Якутию, давал летом бесконечные туманы, а зимой - иней и снег. Семь метров снежного покрова было этой зимой... По другую сторону обстояло не лучше: летом те же туманы, а зимой - морозный воздух стелился низом, вымораживал скалы, а сверху на них лился бесконечный нью-айрлендский дождь. Лед, товарищи, лед!

     И такой долгоиграющий лед, что и в июне местами держался, несмотря на тридцать градусов жары, прямые солнечные лучи и черноту скал... Что делать: великое столкновение миров...

      Туров огляделся, будто еще ни разу в жизни не видел Плацдарма. Именно так, с большой буквы, он и фигурировал в документах: Плацдарм.

      Километровой длины, но узкая площадка, кое-как отвоеванная в прошлом году у скал, на две трети устлана была рельсовыми путями: стрелки, ответвления, тупики. По замыслам, до десяти эшелонов одновременно могло разгружаться здесь. К этой цифре Туров относился с сомнением - тем более, что осталось еще несколько километров второго пути к магистрали. По однопутке не разъездишься... Остальное пространство на Плацдарме было буквально сплошь уставлено техникой: танки, БРДМ, БМП и БМД, гаубицы, грузовики, цистерны... Впятеро стояло по ту сторону прохода: под крышами, под сетями: маскировка от спутников. Конечно штатники давно засекли эту непонятную им активность в самой непроходимой тайге, на тупиковой ветке на север от БАМа - танки, эшелоны... Пакет дез на эту тему запущен, ПГУ позаботилось... будете вы знать о подземном хранилище техники, а правду все равно не узнаете до тех пор, пока не станет слишком поздно. Туров почувствовал вдруг, как невидимая рука затыкает его невидимый рот - дабы проклятые штатники не подслушали его телепатемы, как подслушивали недавно, присосавшись к подводному кабелю, все переговоры Камчатки с материком.

      Фиг вам, ребята! - отталкивая эту невидимую руку, мысленно прокричал Туров. Ни черта вы не перехватите - а перехватите, так не поверите! Тысячу лет под носом - и что?..

      В сороковом году, и в пятьдесят четвертом, и в шестьдесят девятом - сотрудники ФБР и полиции натыкались на скаутов, уводивших людей в Транквилиум. Ни в одном из известных Турову случаев - как, надо полагать, и ни в одном из неизвестных ему - никаких действий не последовало, за исключением того, что сотрудников, проявлявших упорство, объявляли сумасшедшими и увольняли со службы. По крайней мере, один из них плюнул на все и сам ушел в Мерриленд, чтобы вести свою личную войну. Звали его Кристофер Дин Вильямс...

      Что-то давно о нем не было никаких известий. Не к добру...

      И вдруг внезапно, вроде бы без связи с предыдущими мыслями, Туров почувствовал, что именно ему и именно сейчас предстоит дать приказ на развертывание группы в долине, наметить задачи и маршруты движения... на начало похода, черт возьми, на начало всего... и может быть - на начало Третьей мировой... хотя это уже вряд ли. Сдавило виски. Маленький дятел задолбил по правой брови. Тринадцать лет... да нет же, все шестьдесят лет - шли к этому дню.

      Шестьдесят лет... дятел застучал сильнее. Сам ты дятел, подумал Мюллер... Господи, да сегодня же шестнадцатое июля! А семнадцатого июля тысяча девятьсот двадцать пятого года был создан Тринадцатый отдел ОГПУ!..

      Юбилей, блин.

      Надо отметить.

      - Что, Пал Львович? - обернулся к Зарубину. Зарубин пристально и, похоже, давно в упор смотрел на него. - Прокопались к свету... Завтра с утра. В пять тридцать.

      - Понял, Степан Анатольевич, - сказал Зарубин, держа голову неподвижно.

      - А сегодня прошу вас и ваших старших офицеров ко мне на рюмку чая.

     Оказывается, нашему отделу исполняется шестьдесят лет. Только что сообразил. Надо бы отметить.

      Зарубин молча кивнул. Что-то странное чудилось в нем Турову, чудилось, да никак не облекалось в слова. Досье Туров знал назубок, да что досье? Бумага...

      Когда дело дошло "до мяса", до определения, кто именно будет занимать и удерживать плацдарм, Туров настаивал на "Альфе - знал ее и командира, понимал - эти не подведут. Но Чебриков вдруг уперся рогом: якобы "Альфа" необходима и обязательна в Москве, ожидаются теракты, угоны еропланов, поездов метро и асфальтовых катков, взятие заложников и заложниц... вот вам "Буря", предназначенная для усмирения гражданских волнений, ибо гражданских волнений как раз не ожидается. И по численности "Буря более подходяща: полк полного состава, никаких солдатиков срочной службы, здесь старшин-сверхсрочников за чижов держат: они прапорам да лейтенантам шнурки гладят, пряжки полируют... Он побывал на учениях: ребята много что умели, и он согласился: пусть будет "Буря". Мы поспорим и помужествуем с ней...

      - Партия просила нас пить поменьше, - вечером, когда расселись за длинным столом под открытым небом (меньше километра до Якутии, а комаров уже нет, это ли не цель?), сказал Туров, поднимая свой стакан водки ("Зубровка", ящик, привет от Виктора Михайловича). - И мы, разумеется, пойдем ей навстречу в этом вопросе - но завтра. А сегодня особый де...

     Товарищи офицеры! Завтра мы с вами начинаем тот самый последний и решительный... Я не преувеличиваю. Начинается последний этап самой долгой, самой сложной и самой масштабной в истории всех спецслужб мира операции.

     Шестьдесят лет мы шли к этому, шестьдесят лет, день в день... никто не подгадывал, само так получилось. Я только сегодня сообразил: день в день.

     Значит, судьба. Сотни тысяч людей работали на операцию, не подозревая о том. Исходом же ее будет ни много ни мало - полная и окончательная победа в холодной войне, получение решающего стратегического перевеса... все из "звездные войны этой операцией просто списываются в утиль, разом и навек.

     И я прошу выпить за успех нашей операции... да, за успех - и за тех ребят, что сложили головы, готовя ее, за тех, кто не дожил до сегодняшнего дня.

     Было их много, и гибли они безвестно, и где лежат сейчас - бог весть.

     Давайте...

      (Таких потерь, как за последний год, Тринадцатый не знал никогда.

     Уцелела фактически только группа Парвиса, плотно опекаемая руководством трудовиков и потому труднодоступная для невидимых убийц. Резидентуры были просто выкошены - иногда до последнего человека. Происходило это так внезапно и дерзко, что почти никогда не удавалось среагировать и хотя бы попробовать защититься или скрыться. В докладах наверх Туров пытался всячески смягчить этот аспект - и, кажется, успешно, благо верхи были увлечены своими собственными разборками... Туров понимал: предательство.

     Где, в каком звене?.. Подготовка к прямому вторжению отнимала все силы и всех людей, и не было ни малейшей возможности укреплять агентурную работу.

     Он забрал из сети всех, кого успел...

      Так уж сошлось, что именно в эти часы в подземелье банка "Бампер-бэнк умирал, медленно и мучительно, Владлен Кусенков - резидент, захваченный два года назад полковником Вильямсом при налете на штаб-квартиру Тринадцатого в Эркейде. Никто не узнал бы того молодого и красивого человека в этом слепом, с обезображенным ожогами лицом, седом старике. У него не было левой ноги до колена и левой кисти; на правой не хватало трех пальцев. По всему телу белели, синели, багровели грубые шрамы. Умирал он от меланомы: при одном из допросов дознаватель смахнул ножом родинку с плеча. На последних мучительных болях из него вытянули еще несколько имен. Морфин давно не помогал: его давно приучили к морфину специально и так и держали: от дозы к дозе, - и вряд ли он просил укол, чтобы избавиться от боли... За два года, проведенных в застенке, он сдал форбидерам более трехсот человек; все названные были захвачены или убиты на месте...)

     

      Они даже не ушли далеко, а Вильямс, стоя над трупами, чувствовал отвращение, и ничего больше. Отвращение ко всему. Ему не хотелось знать, что тут произошло. Кто кого ударил, чем, за что... хотя, наверное, при желании это было просто вычислить: тела лежали в карикатурно-красноречивых позах, а пыль услужливо предъявляла следы. Но не было желания вычислять...

     Достаточно знать, что пленников теперь не двадцать четыре, а семнадцать.

     Один умер на ходу, двое не проснулись сегодня утром, а теперь еще и эти...

     И - фляга с водой перевернута и почти пуста. Впрочем, уже и так ясно: на обратный путь воды не хватит... да и некому, похоже, будет в этот обратный путь идти...

      Что-то происходило с ним самим, и давние события казались ближе и важнее, чем события последние. Даже этот жалкий побег: он просто знал, что этот побег был, знал, как знают факты истории, почерпнутые из книг. Зато почти ясно помнилось, как они входили в теневой мир: через заброшенную водяную мельницу на пересохшем ручье. Но и здесь был казус: умом он знал, что оставил проход открытым, а перед глазами стояла почему-то сцена не бывшего в действительности сожжения... кокаин был не очень хороший, желтоватый, поэтому и огонь получался от него не белый, а кровавый, с дымом. Но горело хорошо, с ревом, с искрами, как горят в костре очень сухие смолистые дрова. Кокаина с собой взяли много, две больших фляги, но было почему-то боязно, что - не хватит... А еще более ярким, выпуклым, четким, ясным - был Новопитер, великокняжеский дворец, каскады фонтанов в обрамлении плакучих ив... генерал Аникеев, начальник дворцовой охраны, сказал: вам нужно встретиться с Ее величеством, такие вопросы решает лишь она сама... встреча была неофициальная, а потому как бы случайная, в библиотеке дворца, она вошла, он встал - и понял, что способен без памяти влюбиться в эту женщину, пожилую, его лет, но все еще стройную, статную и красивую, ах, как она шла... имя им легион, влюбленным в нее, а она все еще носит черную ленту в волосах или черный бант: муж ее погиб пятнадцать лет назад, погиб достойно, по-мужски, вынося детей из огня: загорелся приют, который он приехал посетить, - и вот она носит черную ленту... Как же вы так проморгали, вздохнула она, выслушав его, конечно же, мы поможем... по роду службы Вильямс знал все о ее романах, помнил наперечет ее любовников и фаворитов, но теперь вдруг понял, что все это ложь, ложь если не в фактах, то в чем-то высшем... он не мог сказать словами. Как она держала голову!..

      На следующий день все проснулись живыми, медленно встали и пошли - и почти сразу же увидели цель своего безумного похода.

      Дорога, в незапамятные времена пробитая в скалах - теперь полуоплывшая, полузасыпанная, - свернула под прямым углом, и на голой каменной плите размером с хорошую городскую площадь предстал чуть наклонный черный обелиск.

     

     

      Завтра, подумала она. Уезжаем завтра. Саквояжи и узлы, заплечный мешок с самым необходимым, крепкие ботинки и непромокаемый плащ с капюшоном... Лев, неуклюже опираясь на крепкую палку, ковылял по дому, что-то проверяя, что-то переукладывая... Уже решено: до Иринии или Неспящего - транспорты идут в один из этих портов - он будет ее сопровождать; дальше их пути расходятся: Левушку хотят видеть его начальники, а ей дорога на запад, на остров Воскресенский... неизвестно к кому, неизвестно зачем...

      Приходили прощаться соседи. Немного же их осталось...

      Стоит пустая, с выбитыми окнами и дверью, усадьба Мак-Мастеров. И где они сейчас, Род и Нелли? Старик садовник роется в земле, подрезает кусты.

     Почему-то деревья увешены пустыми бутылками на веревочках. Ветер - и начинается перезвон...

      Лишь каменные стены остались от домов Линды Коллинз и семьи Биров.

     Могилка Линды там же, перед домом. Бирам удалось исчезнуть.

      Ничего не осталось от старого рая милейшего Чарльза Шеффилда.

     Выгоревшая плешь в саду, черные деревья... Хоронить было нечего, и крест воткнули просто в центр серого зольного холмика.

      В Доме Датлоу кто-то живет. Но туда лучше не ходить и ничего не выяснять: те, кто живет в доме, не любят, когда ими интересуются. Сбежали откуда-то... Наверное, там было еще хуже.

      Светлана потрогала темно-коричневые, отполированные прикосновениями рук перила. Дом отзывается на каждый шаг, при малейшем ветре в трубе начинаются завывания, из щелей вылетает пыль. Зимой углы комнат мокнут, в дождь - протекает потолок в гостиной. И в то же время - этот дом дал ей пристанище. В нем родился Билли. Он заслонил собой и не выдал Льва. Он упокоил отца. Светлана чувствовала себя почти предательницей...

      Завтра, подумала она.

     

     

      Не будь этого чертова крейсера, плыл бы сейчас домой...

      Глеб раздраженно захлопнул книгу и еле сдержался, чтобы не запустить ею в темный угол. Неосознанное беспокойство - непременный спутник всех его "озарений - требовало действия, движения, поступка. Опыт же, печальный и жестокий, напротив: сдерживал, заставлял сидеть, молчать, ждать. Да, открылись новые ячейки в его-не-его памяти; да, он на шаг, на несколько шагов приблизился к правильному-ответу-на-все-в-мире-вопросы; но и:

     сдвинулось восприятие действительности, почти исчезло чувство страха и ответственности - при неимоверно возросшем мнении о собственном могуществе. Он уже совершал поступки в таком состоянии... об этом был тяжело вспоминать, но он намеренно, как урок, как наказание, как епитимью - напоминал себе о том, что сделал с Олив. С женщиной, которая его себе на горе спасла и выходила. Да, он был глуп и неопытен тогда - но разве же глупость и неопытность могут служить оправданием? Ты виноват.

      ...просто не понимал, что не все, что открывалось ему, есть непреложная истина...

      Ну и что? Ты успел это понять и мог успеть остановиться - но не остановился...

      Во фляге было вишневое вино, сладкое и крепкое. Он отхлебнул два глотка. Подступившая дрожь медленно растворилась в теплой волне.

      Почему-то "озарения всегда подстерегали его на суше и никогда - на море. Может быть, поэтому последние полгода он с такой неохотой покидает палубу?..

      Что же я знаю теперь? - с ненатуральной ленцой подумал он. Так минер подходит к мине, попыхивая трубочкой. Так офицер прохаживается под пулями, видом своим ободряя солдат...

      Ну, давай.

      Руки сами развернули карту. С огромной высоты он смотрел на нее...

      Кажется, не прошло и секунды - а за окном уже серел пасмурный рассвет. Совершенно без сил Глеб сидел за столом, сжимая в руке кортик.

     Левая ладонь была перевязана побуревшим от крови платком. Мочевой пузырь намеревался лопнуть с минуты на минуту. Глеб выронил кортик и, пошатываясь, вышел в коридор.

      Офицерская гостиница с общим сортиром...

      Лампа горела тускло. На потолке над нею шевелилась черная медуза:

     пятно копоти. Шурша, по стенам сбегали тараканы и прятались в щель.

      Там у них страна, подумал Глеб. Там они живут. Как мы. В щели. Любят и рожают детей...

      ...предал ее, мелькнуло перед глазами, предал и ее тоже - ради чего?

     Никто больше...

      И тут его ударило. Белый взрыв. Сквозной проход - выглядит так. Сжечь его можно - так. "Это мы сделаем. Остальное - твое, сынок... И Вильямс знает - как. И может.

      Он вышел... недели три назад. Если он уничтожит проход...

      Не проход это! То есть, конечно, и проход тоже, но главное другое...

     Глеб зачем-то посмотрел на часы. Не успеть...

      Или - успеть?

      Неделя плавания. И по суше - не меньше дня.

      На лошадях. Да, взять лошадей...

      Вильямс должен вести с собой много людей. Это - медленно.

      Шанс есть. Корвет забункерован, и выйти можно с рассветом.

      Не успею, с тоской подумал он. Все равно не успею. Потными руками сложил карту.

      (Уже снова в комнате? Когда успел?) Почему я не понял всего этого раньше?

      - Виктор! - вестовому. - Собирай вещи, уходим!

      И - дощатый тротуар пружинит, подталкивает ноги: быстрей! Быстрей!

      Что-то обязательно должно случиться...

     

     

      (Первые танки завели моторы. Синий соляровый дым ворвался, клубясь, в молочный туман. Задранные стволы и антенны торчали из тумана, как сучья и ветви утонувших деревьев. Прожектора слепили, но видно все равно ничего не было.)

     

      Преодолев за ночь пятнадцать верст, девятый полк (если быть точным, то две роты его третьего батальона) морской пехоты Ее величества без боя занял разъезд Синстоун на железнодорожной линии Порт-Блессед - Тринити.

     Армия трудовиков оказалась перед лицом окончательной военной катастрофы.

     

     

      - Глеб Борисович, вас там спрашивают... - вахтенный офицер был растерян. - Я не понимаю, каким образом...

      - Кто спрашивает? - вздрогнул Глеб.

      - Некий мистер Фландри. Вы его знаете?

      - Абсолютно нет. Ладно, пусть войдет. Он один?

      - Похоже, что один. И, мне кажется, он то ли пьян, то ли очень болен...

      - Понятно. Иван Андронович, распорядитесь: пусть его приведут и покараулят ненавязчиво.

      Через полминуты матрос Хакимзанов, лучший абордажный боец корвета, приоткрыл дверь каюты и пропустил невысокого худощавого человека в темно-сером плаще и клетчатом кепи. Лицо человека было под цвет плаща, глаза сухо блестели. Вместе с ним вошел кисловатый запах, угнетающий и тревожный.

      - Доброе утро, мистер Марин, - сказал вошедший напряженным голосом. - Не возражаете, если я буду говорить по-английски?

      - Мне все равно. Но - вам плохо? Я могу чем-то помочь?

      - Нет. Это малярия. К сожалению, я не могу ждать, когда кончится приступ... Мое имя Дэвид Фландри, и я некоторое время назад служил под началом полковника Вильямса.

      - Так. И... что?

      - Два года назад я наткнулся на большое количество книг из библиотеки вашего уважаемого отца. Около трехсот экземпляров...

      - Где?

      - В Кассивелауне. Собственно, нашел их мистер Эйнбаум, детектив, близкий друг полковника. Я лишь... выполнил изъятие...

      - Давайте, я вам все-таки что-нибудь налью. Просто горячего чаю? - не дожидаясь ответа, Глеб открыл термос, наполнил большую чашку, влил сливок из кувшинчика. - Прошу вас.

      Фландри обхватил чашку обеими руками, закрыл глаза. Лицо его мгновенно покрылось бисеринками пота.

      - Пейте, - велел Глеб.

      Гость слабо кивнул, поднес чашку к губам, глотнул раз, еще раз.

      - Спа...сибо...

      Молча они посидели несколько минут. Корвет был полон звуками: лязгали заслонки топок, гудело пламя, звенели цепи элеваторов. Капитан, узнав о цели плавания, распорядился принять на борт еще тысячу пудов угля.

      - Книги, конечно, пропали вновь? - сказал Глеб как бы между прочим.

      - Нет, - качал головой Фландри. - Я их вывез. Они здесь.

      - Что?

      - Я все вывез. Когда началась эта проклятая революция, все палладийцы Кассивелауна - а там их жило много, поверьте - зафрахтовали весьма вместительный барк... собственно, это я им помог. Поэтому...

      - Книги здесь? На Хаяси?

      - Внизу, у трапа. Сундук. Можете забрать.

      - Мистер Фландри...

      - Я догадывался, что эти книги для вас не просто сентиментальные воспоминания - иначе за ними бы не охотилось столько занятых людей. Они нужны вам, а для чего - это не мое дело. Другое важно. Вы можете исполнить то, о чем я вас попрошу. Можете отказать. Я сознаю, что и вы не вполне свободны в своих поступках. Мой долг повелел мне оставить родину. Я делал то, что должен был делать. Но скоро моя малярия прикончит меня. Я никогда не думал, что такой пустяк окажется важным, но - я хочу лежать в родной земле...

      Глеб долго смотрел на свои руки. Пальцы сами сбой сплетались и расплетались. Ногти обкусаны... Мы, живущие в щели тараканы, удивительно сентиментальны. Зачем тянуть с ответом, когда все решено?

      - Как вы сумели найти меня? - спросил он.

      Фландри слабо улыбнулся, и Глеб понял, что задал глупый вопрос.

     

     

      В вечернюю понюшку добавлена была пыльца ипанемы, и поэтому пленники спали. Вильямс собрал отряд.

      - Ребята... - он едва ворочал языком. - Вы все видите сами. Нужно - двадцать один. Есть - семнадцать. Плюс шестеро нас. Даже если мы плюнем на все и пойдем домой, то - не дойдем. Воды уже нет. Все. Так что вопрос лишь в выборе способа умереть... Если кто-то считает иначе, я готов выслушать.

     Если кто-то хочет попытаться дойти - не стану удерживать, но... шансов нет. Ни малейших. Тем не менее я предлагаю жребий. Чтобы потом не думать...

      Все молчали.

      - Мервин?

      - Все равно.

      - Эндрью?

      - Пусть жребий. Или прикажите.

      - Сол?

      - Как решит начальство.

      - Дэнни?

      - Жребий.

      - Батти?

      - Я все равно никуда не пойду. Я с ними, - он кивнул на пленников.

      - Тогда - пять спичек... - Вильямс достал коробку, негнущимися заскорузлыми пальцами достал пять спичек, у двух отломил головки. - Длинная - огонь. Короткая - жажда. Тяните.

      - Длинная, - равнодушно сказал Мервин.

      - Длинная, - Сол.

      - Короткая, - Дэнни.

      - Кор... длинная, - Эндрью закашлялся.

      - И - короткая... - медленно сказал Вильямс, крутя в пальцах спичечный обломок.

     

     

     

      4

      К десяти часам стало припекать, и пыль, прибитая ночным дождем, начала подниматься в воздух и повисать над дорогой белым пластоватым дымом. Билли раскапризничался. Его уже не занимали ни лошадки, ни дяди с ружьями, ни птички на деревьях (зловещего вида сытые вороны, с неудовольствием поглядывающие вниз, на не по правилам живых людей).

     Светлана пыталась петь - он не слушал. Но потом за дело взялся Лев. У него были длинные гибкие пальцы, и пальцы эти могли, оказывается, быть кем угодно: хитрым зайцем, двумя глупыми гусями, вором и полицейским, судьей, моряком... Светлана и сама загляделась на представление, на балаганчик, разыгрываемый внутри вывернутого солдатского бушлата.

      И, когда хлопнуло несколько выстрелов, сдавленно закричал возница, рванули и тут же мертво стали лошади - она испугалась не сразу, а после секундной досады: такую игру испортили!..

      - Стоять, лошадьи ублюдки! - рявкнул какой-то великан, одной рукой сгребая удила. - Эй, леди, не бойтесь, вас тут не обидят! А ты, солдат, выходи!

      И впереди, и сзади происходило одно и то же: высыпавшие из канав, из травы люди в сером удерживали коней, стаскивали с козел возниц, обезоруживали немногочисленную охрану солдат госпитальной команды.

     Подталкивая штыками и прикладами, их отгоняли куда-то от дороги. Лев, кряхтя, начал вставать, но Светлана с отчаянным криком вцепилась в него:

      - Не пущу! Не пущу!

      И - завопил Билли.

      Потом были тянущие и хватающие руки, орущие глотки, ножи и стволы в лицо - и чей-то насмешливый голос:

      - Не можешь с бабой совладать, Эразмус?

      Великан смущенно держал ее за локоть.

      - Эразмус? - вскинулась Светлана. - Вы не из Порт-Элизабета?

      - Примерно так леди, - прогудел великан. - А что такого?

      - Когда в позапрошлом году был мятеж - вы воевали? В ополчении?

      - Ну да. Вон, многие из нас были тогда в ополчении. Да и командир наш...

      - Вы помните Глеба Марина? Русского? На мосту?

      - Да как же не помнить! Геройский парень. А вы что, его знаете?

      - Это мой брат.

      - Да вы что?! Лейтенант! Эй, кто-нибудь, крикните сюда Дабби, пусть подойдет! Мистер Дабби, тут знаете кто? Тут сестрица нашего Глеба нашлась!

     А этот солдат - он ваш муж или кто?

      - Я не муж и не солдат, - сказал Лев. - Я...

      - Это мой давний друг и телохранитель, - сказала Светлана. - Он спас мне жизнь - мне и моему сыну. - Она заметила, как Лев покраснел. - А мой муж - может быть, вы слышали: капитан флота Сайрус Кэмпбелл.

      - И такого помню, - сказал Эразмус. - Знаком не был, а имя помню.

      Подошел высокий худой офицер.

      - Доброе утро, леди. Неужели вы - сестра Глеба? А этот сероглазый - его племянник? Извините за инцидент, но - война... Вы, конечно, проследуете дальше... чуть позже. Эразмус, поторопи ребят, пусть уводят лошадей. Пол, эту повозку не распрягать и вещи не трогать. Прошу вас, пойдемте ненадолго с мной...

      То, что с дороги мнилось ровным лугом, при пересечении оказалось чем-то вроде "пашни богов", только - заросшей высокой, по шею, а местами и выше головы, травой-метелкой и ядовито-желтыми цветами на хрупких трубчатых стеблях; Светлана когда-то знала, как их имя... Лейтенант Дабби шел, поддерживая ее под локоть, а она, прижимая Билли, все оглядывалась на Льва: как он там, с незажившей своей ногой? Но Лев ковылял уверенно, и ей вдруг стало страшно: Лев мог соблазниться укромностью места - и начать убивать. Нож висел у него между лопаток...

      Внутри огромного черемухового куста было прохладно и обитаемо: ящики и бочонки служили стульями, на сучке висела казачья шашка.

      - Берлога Робин Гуда, - усмехнулся Дабби. - Присаживайтесь. Не желаете ли джину? К сожалению, ничего кроме джина предложить не в силах...

      Все сели. Билли слез на землю, побежал к шашке. Обхватил ее, почти повис и оглянулся победно: видали?

      - Лейтенант, - сказал Лев напряженным голосом. - Я не хочу до бесконечности пользоваться добротой леди Светланы. Учитывая, что в том мятеже мы с вами были на одной стороне... Видите ли, я - офицер специального подразделения палладийской военной разведки. Поручик Каульбарс, к вашим услугам. Выполнял особое задание в тылу вашей армии.

     Аналогичное тому, что и во время мятежа. Подчеркиваю это особо.

      - Так, - сказал Дабби.

      - Позвольте вручить вам... - Лев протянул руку - пустую руку, ладонью вверх - сделал неуловимое движение пальцами - и в руке его оказался небольшой узкий нож. Дабби бросил руку к кобуре, но было ясно, что в случае чего он не успеет. - Это вам на память, возьмите, - Лев, зажав клинок двумя пальцами, подал нож ручкой вперед. - Я не воюю с вами, прошу понять это. Я не воюю с меррилендцами. У нас общий враг. Один общий враг - внешний. И тогда, и сейчас. Во время мятежа мы были в одном строю - против него. А теперь мы вдруг сами стали почему-то враги...

      Дабби долго не отвечал, крутя в пальцах нож. То ли сданный, то ли подаренный.

      - Есть что-то неправильное в этой войне, - сказал он, наконец. - Я не понимаю этого, но... Меня подстреливали трижды. В самом начале, на Фьюнерел... тогда еще валяли дурака, палили в ворон, а по ночам сходились где-нибудь в овражке, разводили костер и пили, и пели... Кто-то из своих выстрелил мне в затылок. Говорили потом, что это был профсоюзный агитатор.

     Тогда только-только начали создавать профсоюзы в армии, и я был категорически против. Как все эти болтуны, стрелять он не умел... Они же и погнали нас потом в это безумное наступление: по песку, без воды, без патронов - ну, забыли подвезти... Ваши тогда еще не воевали по-настоящему - рассчитывали, наверное, что мы перебесимся, возьмемся за ум... и, может быть, разберемся с теми, кто у нас дома мутит воду. Но мы, конечно, за ум не взялись. А высадились осенью на острове Бурь. Командовал десантом кто-то очень странный, и в рядах тоже были очень странные солдаты. Их было мало, человек тридцать, но воевали они, как дьяволы, и оружие у них было очень мощное. Мы заняли тогда больше половины острова... но ваши сумели, наконец, подвезти достаточно пушек, чтобы вымести нас картечью... Мне повезло: зацепило в самом начале, вытащить успели и погрузить на корабль тоже. Многих так и не погрузили... А третья рана уже здесь, на Острове:

     пытались выбить ваших с укрепленной высотки. И я все понимаю, но почему-то: если бы завтра надо было лезть на ту высотку, я бы полез. Вот в чем ведь дело...

      Лев хотел что-то сказать в ответ, но необычный звук прервал его.

     Мягкий свистящий рокот. Он возник как бы со всех сторон сразу, нарастал стремительно - и вдруг взорвался воем и грохотом. Черное продолговатое тело пронеслось над самыми головами. Вихрь рухнул сверху, ломая ветви, обрывая листья. Над дорогой мгновенно вспухли грязно-белые тучи. Высоко и медленно летело колесо.

      Светлана вдруг обнаружила себя на открытом месте, с Билли на руках.

     Стояла глухая тишина. Никого не было рядом. Там, где была дорога, медленно двигались тени. Кто-то страшный, черно-розовый, встал перед нею из травы и рухнул, скребя руками землю - будто хотел зарыться. Дым расползался, редел, но - пронизанный солнечным светом, становился еще непрозрачнее, хотя и по-иному. На трех ногах ковыляла лошадь, шарахнулась от Светланы, упала на бок и забилась. Солдат, немолодой усатый дядька, обматывал бинтом правую кисть. Увидев Светлану, широко улыбнулся ей. Острые осколки зубов...

      Кто-то остановил ее, показал рукой - туда. Это не тишина, подумала Светлана, это я просто ничего не слышу. На брезент сносили раненых. Надо помогать, решила она. Билли висел крепко, как обезьянка. Она перевязала одного, второго. Третий умер. Вдруг все поднялись и стали смотреть в одну сторону. Она посмотрела тоже.

      От близких гор ползли, сильно дымя, ныряя в низинки и появляясь на возвышенностях, полторы дюжины темных угловатых машин. Наверное, они шумели, но Светлана чувствовала лишь напряженную дрожь земли под ногами...

     

     

      Все-таки дорога была невозможно узкая: местами танки, правой гусеницей елозя над обрывом, левым бортом царапали скалу. Один уже сорвался - правда, метров с трех, но безнадежно: некуда было приткнуть буксиры, чтобы тащить его тросами. Экипаж отделался одним синяком на четверых. Когда входили в Чехословакию, предался воспоминаниям Зарубин, этих танков под откосы спустили - ну, сотни полторы. На полста пятых пээмпэ стоял совсем хреновый...

      Туров почти не слушал его. Вот оно, настоящее вторжение, думал он. Мы начали настоящее вторжение. Положено было что-то чувствовать, но - не получалось. От вчерашнего ликования остался прогорклый привкус. Что-то не так? Вроде бы - все то... но... Не понимаю.

      "Есть в неудачном наступленьи тоскливый час, когда оно уже остановилось, но - войска приведены в движенье, еще не отменен приказ, и он с жестоким постоянством в непроходимое пространство, как маятник, толкает нас... Именно так, подумал вдруг Туров. Войска приведены в движение. Но - командующий умер... убит... и операция продолжается по инерции, срабатывают давно собранные и снаряженные механизмы, но целеустремленности нет, вот беда, градус уже не тот, сомнения гложут всех, сомнения и расчет... Да, мы захватили плацдарм, но - пойдет ли второй эшелон? Тылов у нас нет, вот ведь - дожили... А надо - сразу ставить крепости, города... пятнадцать-восемнадцать миллионов, говорил Ю-Вэ, светлая ему память... Ничего не будет, понял он вдруг, Горбачев не тянет, не та порода. Не та. Ах, черт, неужели - все зря? Не раскисай, одернул он себя. Когда мы преподнесем ему шестнадцатую республику: благодатный климат, чертова прорва зерна и мяса, образованное население, которое бросится нам на шею, когда мы прижмем к ногтю этих судаков из профсоюзов и покажем самый малый набор достижений цивилизации... да наш пенициллин здесь - панацея от всех болезней...

      На малой высоте прошло назад, на заправку, вертолете звено.

      Было десять сорок пять.

     

     

      Пленников поднимали по одному, вдували в обе ноздри по лошадиной дозе кокаина - и, пока они не начинали чудить, привязывали к косым крестам.

     Двадцать один крест окружал подножие "монумента - гигантского ромбического кристалла, косо вырастающего из скальной, отполированной до льдистого блеска площадки. Вчера они шли к нему весь день, и монумент рос, рос, рос - не приближаясь, - и это пугало. Но поздним вечером, уже после наступления темноты - они достигли его и повалились, но пришлось не расслабляться, а напротив - делать последнее усилие...

      - Я сам, - Эндрью вдохнул кокаин, зажмурился - и прижался спиной к кресту, расставив ноги и подняв руки. Мервин привязал его и сам повернулся к своему кресту, тяжело дыша. Сол поднес ему кокаин...

      Иссиня-черная стена косо нависала над ними. Высоко, но видно - алели неизвестные буквы. Когда шли, силились прочесть - не смогли. Четыре коротких слова.

      Баттерфильд.

      Сол. Черное лицо, черная клочковатая, торчащая вперед борода.

      - Кит... - шепотом. - Будешь уходить - возьми мою кобуру...

      - Что?

      - Кобуру. Ты же знаешь: Сол - хитрый еврей. Прощай. Все было прекрасно...

      - Прощай.

      - Ты не бойся. Я шепну за тебя словечко.

      - Бесполезно, дружище. Меня туда на порог не пустят. Так что - вряд ли увидимся...

      Сквозь тупость, тяжесть, внутренний мрак и песок - острой иглой в самое сердце. Вильямс отошел поспешно...

      Надо торопиться, пока все живы. Он шел, посыпая кокаином головы распятых. Наверное, его видели. Он сам видел себя: почему-то сбоку и сверху: маленьким кривоногим жестоким карликом. Где Дэнни? А, вот он:

     возится с костром. Торопись, солдат, торопись... Баттерфильд уже висел на кресте, уронив голову на грудь, из носа капала кровь - часто, крупными каплями; они ударялись о скалу и разлетались, как шарики ртути. Здесь совсем нет пыли, запоздало вспомнил и почти удивился Вильямс. Что бы это значило?.. Два костра горело, дым тек по ногам. Третий. Все, Дэнни. Все.

     Уходим.

      Вот она - кобура Сола. Большая сумка на ремне с хитроумной застежкой.

      И вновь - будто сверху, с десятого этажа: три костра треугольником, ярче, ярче - и два человечка, на четвереньках ползущие от них. Один почти тащит другого, а другой - будто бы сам рвется в огонь. Кто кого тащит, неясно: оба маленькие, оба оборванные. По гладкому стеклу им трудно ползти, и возникает некое общее сожаление вокруг. Черепашки торопятся в гору... А вот - от костров, ставших белыми, побежали огненные дорожки к подножию монумента...

      На короткий миг - издали - Вильямс увидел, как вспыхнули разом, почти взорвались, человеческие существа. Цепь косых - только что живых - крестиков слилась, засияла, окуталась белым пламенем, ярко, ярче, еще ярче, нестерпимо ярко, невыносимо для глаз... и - дрогнула под ногами скала...

      Черный монумент бесконечно медленно начал крениться и оседать - и вдруг мгновенно утратил блеск и черноту, превратился в поток, водопад, лавину серой пыли. Секунду-другую еще были видны алые буквы, они расплывались, удлинялись, вытягивались, подчиняясь воздушным вихрям, срывающим там и тут клочья шкуры этого умерщвленного великана. Потом - пыльный вал ринулся по площади, на которой когда-то стоял монумент, и захлестнул, и погреб под собой, и понес куда-то бешено бьющихся человечков...

      Все это происходило в полном ужасающем молчании. Может быть, потому, что некому было слышать равный стону погибающего бога рев пылевой лавины.

     

     

      - Товарищ майор... товарищ майор...

      Туров приоткрыл глаза. Темное лицо склонялось над ним, а выше - сводящим с ума водоворотом кружились синие и серые - вперемешку - тучи.

     Где-то рядом шумело море.

      - Товарищ майор, очнитесь...

      - Все нор... о-ох...

      - Вы так рот не раскрывайте. У вас челюсть вроде как сломана. Вот, справа...

      Туров потрогал. Да, что твоя тыква...

      - Что было? Авария?

      - Взрыв был. Сзади. Там, где... ну, это... Похоже, боеприпасы рванули. А то еще чего хуже.

      - Ты кто?

      - Прапорщик Зиновьев. Санинструктор.

      - Где командир?

      - Убит, товарищ майор.

      - Что? Зарубин - убит?! - он опять слишком сильно раскрыл рот, и - будто оголенным проводом ткнули в дупляной зуб. Белые искры...

      - Так точно, товарищ майор. Кто в вашей машине ехал - все насмерть.

     Вас вот выбросило, а их - об скалу...

      - Помоги-ка сесть, Зиновьев. Черт... а там что?

      - Там нормально. Ободрало только.

      - Потери еще есть?!

      - Есть, товарищ майор. Не считали еще, но... Танк вон под откос сбросило, три бээмдэшки, грузовиков с десяток... и кто под волну попал, тех - всмятку. Вас тут скалой прикрыло...

      - Ясно.

      Он встал. Подламывались колени, все куда-то норовило ускользнуть.

     Вот, значит, как...

      Впереди, там, где тянулась невидимая отсюда трасса - поднимались к небу несколько тонких еще дымков. В угнетающем безветрии они были прямые, с приплюснутыми утолщениями на концах - как огромные гвозди.

      Позади набухала туча. Черная, с багровыми жилами. Над нею...

      Смотри-ка, не померещилось. Облака действительно кружатся с тошнотворной скоростью. Это какой же ветер должен дуть...

      И - опускаются, что ли?

      От дымовой тучи брызнули спиральные рукава. Черная галактика...

      Опускается. Опускается!..

      - Зиновьев. Передай всем - пусть лезут под танки. Немедленно.

      - Так, товарищ майор...

      Взвизгнув, ветер коснулся верхушек скал. С таким звуком дисковая пила напарывается на гвоздь. Полетели осколки камня. Как из пескоструйки, рванул песок...

     

     

      Левушка ковылял, держа в правой руке Билли, а левой то ли прижимая к себе Светлану, то ли опираясь на нее. Все бежали, крича. Видны были лишь спины и - редко - белые лица. Позади опять застучало - палкой по решетке забора - и над головами пронесся металл. Оранжевые вспышки между бегущими людьми и лесом. Человеческое стадо метнулось вправо. Так велели пастухи...

      - Туда! - показала Светлана.

      В ста шагах угадывался холмик - большая кочка - и покачивался низкий лозняк. Там мог быть ручей, а значит, и промоинка, а значит - укрытие...

      Там был ручей. Ключ. Он вытекал из желтого песчаного клина и тянулся желтой извилистой полоской, прорезывая белесовато-серую почву. Промоина была по колено, чуть глубже, но края ее обильно поросли осокой, кустиками - и, если не станут специально искать, то и не найдут. Светлана спрыгнула вниз, приняла Билли. Поддержала Льва. Вода наполнила полусапожки...

      Билли молчал, вцепившись в бушлат Льва.

      Светлана присела, тут же вскочила. Ничего не видеть - было страшнее.

      Ревущие машины выкарабкивались на дорогу. Они были пятнистые, зелено-коричневые. Три или четыре, развернувшись, стреляли куда-то вдоль дороги. Остальные стояли неподвижно, чего-то ожидая. Синий дымок вылетал из них и обволакивал все вокруг.

      Две лошади носились туда и обратно вдоль строя машин, что-то волоча за собой.

      Машины формой напоминали гробы. Сверху на них вращались башенки наподобие корабельных, с длинными и тонкими стволами. Из некоторых башенок выглядывали головы, кое-кто высунулся по пояс: как мишень в армейском тире. Светлана вдруг испытала такой тошнотворный приступ ненависти, что готова была сейчас обменять Билли на хорошо пристрелянную винтовку... Она испугалась за себя и вновь присела. Лев что-то бормотал. Пробежка вымотала его до потери сознания.

      Билли, оказывается, ревел. Светлана плохо слышала его и - почему-то плохо видела. Будто ее посадили под запотевший стеклянный колпак. Она рванула воротник блузки. Чудовищное давление распирало ее изнутри, сердце колотилось в горле. Не было возможности вдохнуть. Грохот - далекий, но грозный, обвальный - прокатился и ушел, оставив вздрагивать землю.

     Казалось, что приближается свинцовый поезд.

      Рвануло вверх кусты, унося листья.

      Со стороны гор накатывался чудовищный черный шар: от земли и выше облаков. По обе стороны его тонкими змейками вились смерчи. Низкий, на пределе слышного, гул - давил на лицо, на плечи, вытряхивал душу, велел пасть, вжаться, не видеть, не слышать...

      Секущий ветер был ничем рядом с этим гулом.

      Кажется, Светлана пыталась вырвать Билли из рук ничего не понимающего Льва. Кажется, она пыталась поднять и Льва... Она не сумела сделать ни того, ни другого - и это, должно быть, спасло их всех.

      Когда Светлана, отчаявшись бежать, вновь выглянула из укрытия, шар - лохматый, стремительный, перечеркнутый многими молниями - был уже рядом, но проходил чуть правее. Рев и грохот был пушечный. Перепонки вбивало в мозг. Больно ударило по лицу стремительными острыми песчинками. Веер смерчей, штук десять, шел прямо на нее. Пятнистые машины ерзали на дороге - маленькие и перепуганные. Вдруг ветер остановился, замер, попятился. Над головой летели, догоняя друг друга, два дерева. Светлана почувствовала, что волосы ее поднимаются. Трава и лозинки напряглись, устремляясь в небо.

     Вдруг - вырвался ком дерна, нависающего над ручьем, взлетел и исчез.

     Преодолевая непонятное сопротивление, она упала на Билли, на Льва, обхватила их руками, вдавила в дно ручейка, в мокрый песок, в холодную воду...

      Рухнуло небо.

      Она еще успела заметить летящих людей, а потом сверху вниз ударил заряд черной пыли.

     

     

      Небывалый для этого времени года шквал обрушился на корвет в два часа десять минут. В три ровно он выпустил корабль из объятий. Можно сказать, корвет отделался легко: потерей бушприта и фок-стеньги. Бог явил чудо:

     машины не залило, и откачка воды из трюмов позволила сохранить корабль на плаву. В семь вечера "Князь Сокальский уже имел двенадцать узлов хода, идя бейдевинд под полным парусным вооружением. В котлах держали полторы атмосферы. На закате корвет прошел мимо настоящего плавучего острова, состоящего из вырванных деревьев, сцепившихся корнями. Ход пришлось сбавить из осторожности. Мощный ацетиленовый прожектор шарил по воде, доставая кабельтовых на семь. Впередсмотрящих сменяли каждый час...

     

     

      Вильямс встал, покачиваясь. Пыль доходила до колен. Она была как озеро без берегов - тусклое озеро, из которого кое-где торчат камни.

     Горизонта не стало совсем. Небо сделалось в полоску: черно-серебряное.

     Полосы двигались, сливались - вели себя тошнотворно. На камне вдали сидел человек и смотрел в это неимоверное небо.

     

     

     

      5

      - Профессор Иконников Константин Михайлович, - доложил секретарь, отдавая честь коротким кивком. - Прошу вас, господин профессор... - придерживая дверь, он сделал приглашающий жест, пропустил посетителя и тихо дверь затворил.

      Князь Кугушев легко встал.

      - Добрый вечер, Константин Михайлович. Спасибо, что не отказались от приглашения - и простите, Бога ради, что потревожили вас в позднее время.

     Присаживайтесь вот сюда... Сигару?

      - Спасибо, я - трубочку... Чем могу быть полезен, ваше сиятельство?

      - Лев Денисович. Мы ведь давние знакомцы, помните?

      - Именно что давние. Был жив еще фон Экеспарре...

      - Да. А вы были совсем юным офицером...

      - Должен сказать, вы изменились куда меньше, чем я, с тех пор. Причем это не комплимент...

      - Не знаю, не знаю. Дорогой друг, я вынужден вернуть нас к сегодняшнему дню. Пока что новость эту знаю я и еще три-четыре человека из технических работников. "Событие состоялось.

      - Вторжение? Где?

      - Там, где и предполагали. На Острове, в тылу нашего экспедиционного корпуса.

      - Крупными силами?

      - Трудно сказать... По крайней мере, существенными.

      - Значит, они решились... Почему-то я был почти уверен, что - не решатся. Ошибся.

      - Нет, мы ждали. Но оказались традиционно не готовы. И в связи с этим у меня к вам такой вопрос: что вам известно о Мариных?

      - Об отце, сыне и святом духе? Боюсь, что не все. Хуже того: я не знаю чего-то самого главного. А без оного все остальное превращается в набор ненужных подробностей. Может быть, вы попробуете сформулировать, что нужно конкретно?

      - Ах, если бы я знал... Видите ли, мы возлагали на Глеба Борисовича основные надежды в деле отражения чужаков. Может быть, наши ожидания были завышены, наивны... но они были. Однако в критической ситуации Глеб Борисович пропал.

      - Как это - пропал?

      - Буквально. Нам известно, что он высадился на берег Острова, купил лошадей и запас провианта - и ушел в одиночестве куда-то. Это было пять дней назад. Не исключено, что он попал в самый огонь, неожиданно...

     понимаете?

      - Да...

      - Так вот: не известен ли вам кто-то еще, владеющий подобными знаниями и обладающий подобными способностями?

      - Проницателей такого уровня, как Глеб, в природе не существует. Хотя несколько очень способных скаутов на примете у меня есть.

      - Скауты - это не то... То есть - я сам не очень понимаю, что я хочу получить. Что делать? Есть кто-нибудь, кто знает, что надо делать?

      - Есть, конечно. Только, вот беда: те, кто уверен, что знают - те не представляют себе последствий своих дел. А те, кто последствия представляет - те уже как бы и не знают, что делать.

      - Вы, как я догадываюсь, из вторых?

      - Да нет, я скорее из первых. Это Борис Иванович был из вторых: все знал, все понимал, все видел - и не мог заставить себя сделать хоть что-нибудь. Вот Глеб в этом смысле загадка для меня... А есть еще некто Вильямс, есть такой никому не ведомый Крылов, есть ариманиты... многие еще есть, кто владеет кусочком истины, а уверен, что постиг ее всю. Позавчера прочел сообщение о смерти Вильямса - и не поверите, облегчение испытал.

     Хоть и грех это, конечно. Хороший был человек и многое смог сделать.

      - Так вернемся к Мариным. Кто они, как вы полагаете?

      - Я не смогу ответить прямо. У меня никогда не складывалось точной формулировки, а приблизительной - я просто дезориентирую вас. Лучше я изложу кое-какие основные факты...

      - Секунду. Вы упомянули о некоем Крылове. Кто он?

      - Алексей Мартынович Крылов, директор библиотеки Ее величества.

      - Понял. Продолжайте, пожалуйста.

      - Продолжаю. Только старайтесь меня не перебивать. Итак, мы знаем, что Транквилиум образовался в результате переброски Атлантиды в некое иное пространство. Я не имею представления о целях и механизмах такой переброски, а спекуляции на эту тему меня не занимают. Другое дело - цель создания нашего мира. Я полагаю, что Транквилиум создан и функционирует как гигантский фильтр для воздуха и воды. Ничем другим особенности циркулирования я объяснить не могу.

      - Вы хотите сказать...

      - Лев Денисович, я, честное слово, замолчу. Поймите же: я легко сбиваюсь и начинаю врать. Так вот: уходя в некую иную вселенную, атланты позаботились об очистке воздуха и воды. Жаль, что мы так и не сумели подняться к верховьям Тарануса. Я думаю, мы бы увидели громадный водоем, превосходящий зеркалом любое из наших обитаемых морей - и полный водорослей, ила, мельчайших рачков... Рыбные богатства Янтарного моря - следствие того, что Таранус выносит крохи этого живого супа, который, в свою очередь, поглощает органику, приносимую из мира атлантов. Кроме того, массы воды очищаются выпариванием, давая жизнь такой реке, как Эридан, и сотням рек континентального Мерриленда. То же самое происходит и с воздухом: попадая сюда где-то у Кольцевых гор на юго-западе, он проходит через влажные леса болотного пояса, через горы, через центральные моря - и покидает наш мир - вместе с испаренной водой - где-то над Морем Смерти. По отчетам последней экспедиции, там есть места, где барометр не поднимается выше семисот десяти, а облака образуют этакую воронку. Кроме того, существует еще и воздухообмен со Старым миром... Я сомневаюсь, что атланты могли оставить такую сложную механику без смотрителей.

      - И - всего-то? - князь наклонил голову. - То есть наши зловещие мудрецы - не более чем смотрители ассенизационной башни?

      - Получается так. Хотя я не стал бы говорит "не более чем".

     Представьте город без ассенизаторов... А учитывая, что в этой башне мы все проживаем... думаю, смотрителей стоит уважать. Тем более, что уж очень немного их осталось.

      - М-да... - князь потер подбородок. - Знаете, это - неожиданно... То есть: они сознательно и упорно исполняют вот эти наложенные на них обязанности?

      - Упорно - да. Относительно сознательности: трудно сказать. Скорее, сами обязанности исполняют себя, используя для этого определенных людей.

      - Не понял?

      - Видите ли, атланты были весьма отличны от нас. У них вообще не было машин и механизмов. Зачем создавать пароход, если можно иметь всегда попутный ветер? То, что они умели, у нас в голове не укладывается. Взять те же переходы из мира в мир, создание новых пространств... Использовали они для этого людей: рабов или специально выращенных детей. Например, чтобы открыть проход, требовалось расставить по окружности несколько прямых крестов, на которые прикреплялись живые люди: лицом внутрь круга.

     Потом им давали какое-то снадобье... Если требовалось проход закрыть - ставились косые кресты, и распятые висели лицами из круга. И вот это превращение людей из живых в мертвых... очень долгое удержание на границе между жизнью и смертью... оно и приводило к результату. Как долго потом дикари пытались подражать им!.. Имелись у них и... назовем это амулетами:

     берешь такой амулет - и обретаешь умения или знания. А заодно и обязанности... Подозреваю, что династия Мариных такой амулет имела.

      - И все это - для поддержания в порядке канализации...

      - Почему нет?

      - Как-то это...

      - Унизительно?

      - Неожиданно. Размышляешь о возвышенном, о кознях Князя Тьмы, о борьбе добра со злом, о мировом заговоре - а за всем стоит, оказывается, пьяный золотарь... - Лев Денисович встал и прошелся по кабинету. Крутнул большой глобус. Шапочкой-шлемом, открывающей лоб и закрывающей уши, был нанесен на него Транквилиум - зеленая штриховка... - В каком странном мире мы живем... А не нелепо ли это: древняя магия, амулеты, тайные знания, выскакивающие, как юношеские прыщи - когда можно было просто и без затей держать здесь нужных специалистов, как делает это известное нам ведомство?

      - Видите ли... Когда я был молодым и глупым... - профессор замолчал, сосредоточенно выбивая трубку. - Когда я был молодым и глупым, я настойчиво пытался найти объяснения каждому явлению. И понял, наконец, что это возможно лишь до определенного предела. Меняется масштаб - меняется логика. Причины превращаются в следствия, и наоборот. Необратимые события становятся вдруг обратимыми. Появляются странные совпадения, которые, быть может, и не совпадения вовсе... Взять тех же Мариных: случайно ли, что в Иринии с тысяча девятисотого по тысяча девятьсот двадцать шестой год проживал некий Иван Ильич Марин, который бесследно исчез из своего дома вместе с годовалым сыном. Несмотря на молодость, он был автором десятка уникальных работ по пространственной геометрии, доктором математики. Жена его после рождения сына попала в дом для умалишенных, да так и не вышла оттуда: скончалась от чахотки, бедняжка, в тридцать втором году. Как среди нас оказался Борис Иванович, мы знаем. Замечательно другое: первая супруга его, Наталья... забыл отчество... пришла вместе с ним из Старого мира - и умерла родами полгода спустя; мальчика тоже не удалось спасти. Девять лет прошло, он женился повторно: на моей двоюродной племяннице, Калерии.

     Бедняжка родила ему сына и сошла с ума. Я навещаю ее изредка... О стремительной и совершенно невероятной карьере Бориса Ивановича там, в Старом мире, можно не напоминать. Теперь сын его Глеб... Ему двадцать или двадцать один, и он, как я понимаю, занимает достаточно высокое положение в вашей иерархии. Жена его никого ему не родила по причине неплодности, но с ума сошла и пребывает в той же клинике, что и Калерия... Слишком много совпадений - для того, чтобы быть совпадениями. Наконец, анаграмма Марин - Риман: это случайность или нет? Имя Бернгарда Римана вам говорит что-то?

      - Говорить-то говорит... Но причем здесь это?

      - А причем родимые пятна у скаутов? То есть, конечно, имеется множество людей, имеющих пятна на коже, а скаутами не являющихся - но нет ни единого скаута, лишенного родимого пятна на теле, причем такого пятна, в которое ткнешь иголкой, а крови нет! И именно за такими людьми охотилась инквизиция - причем в Европе, которая с Транквилиумом не сопрягается! О чем это говорит?

      - А вы сами знаете?

      - Да нет же! Я лишь пытаюсь показать вам, что бесполезно искать рациональные объяснения. Игры богов... а также всяческого рода предания, легенды, искаженные и временем, и восприятием - культурный излом. Впрочем, одно рациональное объяснение у меня есть - только вряд ли оно нам добавит оптимизма.

      - Объяснение чего?

      - Всего происходящего.

      - Я внимательно слушаю.

      - Атлантов больше нет. Вымерли, перебили друг друга, ушли дальше - не суть важно. Остались лишь их... механизмы, магия, черт, дьявол... не знаю, как назвать. И постепенно вся эта машинерия приходит в негодность, портится, теряет настройку, изнашивается. Все.

      - Хм... Получается, на Глеба Борисовича нам лучше не рассчитывать?

      - Этого я не говорил. Но, как говорят в доме напротив, не следует класть все яйца в одну корзину. Этот молодой человек до сих пор оглушен упавшим на его голову наследством. И в то же время он - полубог, потому что может ощутимо покачнуть наш маленький мирок. С другой стороны - ему не с кем посоветоваться, ему никто не в силах помочь... это довольно страшно, согласитесь.

      - Я понял. Итак, вы сказали: Вильямс, Крылов, ариманиты... Кто еще?

      - Боюсь, что только я.

     

     

      Наверное, Туров подсознательно ожидал увидеть именно это. А может быть, сказывалась контузия. Но он просто попинал сапогом железный цветок, в который превратился рельс, постоял на краю воронки, глядя вниз, в черное растрескавшееся зеркало. Не могло за двое суток такое озеро лавы - застыть. Но вот - застыло же...

      Странно: взрыв и последовавший ураган почти пощадили скопившуюся на Плацдарме технику. Лишь десяток грузовиков да четыре танка, стоявшие вплотную к проходу, угодили в воронку и торчали, недорасплавленные, из камня. И другие, сосредоточенные у выхода на трассу: их буквально растерло о скалы. А что не растерло, то унесло. Километрах в четырех нашли корпус танка...

      Считать не то, что пропало, а то, что осталось, напомнил себе Туров.

      Главное - остались люди. Тысяча четыреста сорок один боец. А танки что? Танки - железо...

      Так расплавить рельс! Присел, потрогал рукой. Брызнувшая в стороны - и мгновенно застывшая на лету сталь. Синее кружево...

      Не бывает.

      А до дому теперь - как до ближайшей звезды...

      Огонь и холод.

      Никаких поспешных действий, сказал себе Туров. Встал. Повернулся и пошел сквозь группу старших офицеров. Те расступились, пропуская.

      - Что делать будем, товарищ майор? - как-то по-детски прозвучало сзади.

      Он остановился. С усилием собрал мысли. Обернулся.

      - Совещание в четырнадцать тридцать.