Мы с ним были разных поколений.

     Он плохо разбирался в шмотках, не умел пользоваться туалетной водой.

     Он любил баночное пиво, потому что оно в СССР появилось первым после жигулевского из шланга. У него была одна машина, его первая иномарка. Он очень расстроился, когда ее сняли с производства. Он любил классику и джаз. Я не любил классику и джаз. Классика внушала мне чувство непонятно откуда берущейся тревоги, а джаз... мне не нравилось, как пела Элла, а музыку без слов я в то время еще не воспринимал. Я любил Нирвану и алкоголь. Чувство, когда забиваешь в крепкую доску большой плотный гвоздь - вроде ничего такого, а вроде кайф от каждого громкого удара и особенно, когда шляпка впивается в древесину. Так и здесь. Начинали пить и слушать Курта. Грубое животное адреналиновое насыщение. Утром вставали здоровые, потому что были маленькие. Конечно, друзьям говорилось об очередном ужасном похмелье. Я ненавижу мужские слезы, за это и не люблю интеллигенцию с вечными глазами на мокром месте и трясущимися губами. Они напоминают мне желе или холодец.

     Мы с ним ехали в машине. Он любил включать в машине Питерсона и ездить в такт его солу. Я видел его душу. Она играла вместе с Питерсоном, а глаза были чуть мокрые, я... я всегда боялся голой души, мне всегда было очень страшно, когда он чуть не плакал от исполнения Рихтером этюдов Шопена. Он пытался приучить меня к этой музыке. И когда композиция Питерсона закончилась и раздались интеллигентные аплодисменты сытых американцев, он сказал: "Ну послушай, какие овации." А я поставил ему Unplugged in New-York, из динамика раздался свист, визг, топот и хлопки вперемешку с воплями "fucking Nirvana!!!" Я сказал: "Па, посмотри, какие бывают овации."