г. Душанбе

     планета Земля

     Солнечная система

     год 1999 от рождества Христова

     

     (c) 1999 (p) 2000

     

     Своего рода предисловие

     

     Давайте для начала определимся во времени и в пространстве. На дворе двадцатый век, точнее, последняя его декада. Конец Света, намеченный кем-то на 28 Ноября 1992 года, не состоялся, но некоторые признаки Библейского Апокалипсиса все же присутствуют. Впечатление такое, что к этому даже привыкли. Нас приучили ко многому, и неправда, что приучали только последние 70 с небольшим лет. Мы здесь давно, на этой планете, произрастаем как в большом огороде. Кому-то отведено место в оранжерее, кто-то путается с сорняками. Цветем и увядаем, превращаемся в удобрение для грядущих поколений.

     Куда-то нас ведут Пророки. Ведут, провозглашая свои идеи, меняя русло истории. Впрочем, Пророки тоже умирают (иногда не своей смертью), а ценные их идеи живут потом долго-долго. Вожди-кликуши, умело и не очень, используют эти самые идеи, управляя Человеческим Стадом (да не смутит Вас это словосочетание).

     Новых идей, практически, нет. Нет давно. Самые фундаментальные были изложены в начале той эпохи, которую принято называть нашей эрой. Изложены идеи были Тем, с Кого эта эра началась. Он, Сын Божий - центральная фигура в истории Человечества. На нем замыкается Великая Скорбь, от Него исходит Великая Радость.

     Итак, новых идей нет, а все, что преподносится как Капитал, Апрельские тезисы, материалы конференций и съездов, поэмы и романы, наконец, - все это лишь синтез - кусочки тех самых идей, обильно политые словесным соусом и подаваемые на красивых тарелочках. В нашем ресторане давно уже нет ничего пикантного; все стало пресным. Не ждите от меня ничего удивительного, я никакой не гуру и не революционер. Вот разве что форма подачи того, о чем собираюсь поведать - постараюсь преуспеть хоть в этом. Забегая вперед, пообещаю сохранить на этих страничках настроение и стиль тех немногочисленных героев, о которых далее пойдет речь.

     Пока вернемся к Стаду (человеческому). Понятно, что Оно живет на просторах - континентах, с обозначенными на них границами странах. Страны, в свою очередь, делятся на города, села, деревни, кишлаки, аулы, то есть всякого рода пункты - населенные и не очень. Города бывают столичные и периферийные. Различия состоят в условиях обитания в населенных пунктах - наличие комфорта и развлечений - бананов и дискотек, театров и шоколадных конфет, выпивки хорошего качества и общественного транспорта. Сдается мне, что в больших городах веселее, но это - кому как.

     Стадами, обитающими на обозначенных геополитическими границами пространствах, кто-то управляет. С незапамятных времен Стада разделяются по признакам - расовым, этническим, языковым, религиозным. Признаков много, не перечесть. Эти самые признаки мешают стадам жить мирно, оттого они меж собой воюют; но их, опять-таки, на это кто-то вдохновляет. Пастухи одного Стада внушают своим овцам, что язык общения их соплеменников - самый древний, письменность - самая удобная, культура - самая самобытная.

     Слово самобытный у меня ассоциируется с какой-то ущербностью. С ним в качестве синонима никак не соотносится слово великий. Стремление возвеличиваться, как правило, свойственно тем стадам, которые не в меру плодятся. Простите за сию грубость, но мысль не моя - это дядюшка Мальтус автор.

     Идеи о равенстве и братстве, заимствованные, кстати, из Авесты, учений Гаутамы и Нового Завета, тоже на практике ни к чему хорошему не приводят - (все из-за интерпретации). Идеи эти оборачиваются войной под названием гражданская. Чем больше в Стаде неграмотных люмпенов, тем больше вероятность того, что пастухи приведут своих овечек к печальной развязке в борьбе за всеобщее счастье.

     Счастья во все времена не хватало, зато дефицита иллюзий не было никогда. А иллюзии - сладкий обман. Кто-то сказал: "Можно какую-то часть Стада обманывать все время, можно все Стадо обманывать некоторое время, но все Стадо долго обманывать нельзя"{1}.

     Дядька, который это изрек, наверняка, философ. Философы - это такие представители Стада, которые много думают, держатся обособленно, иногда становятся отшельниками, уходят жить в лес, селятся в расщелинах скал или бродят по пустыням. Но это вовсе не обязательно - уходить в горы или в лес. Некоторые философы ведут вполне светскую жизнь; их письменные труды порой издают при жизни. Соплеменники (плебеи) часто не признают дядек-философов, смеются над ними, даже прогоняют из тех населенных пунктов, в которых оные обитали и занимались своей философской деятельностью. А когда те мыслители (прожив на чужбине какое-то время и прославившись там же) помрут, их вдруг вспоминают на родине, начинают называть их именами дома, улицы, даже города. Оказывается, они - цвет нации.

     Рассуждений о нации будет не много. С моей, субъективной точки зрения, навязываемое нам понятие о нациях - полный бред, форменная чушь. Позволителен и уместен пример касательно Великих (без иронии) Римлян. Ну разве можно Итальянцев, населяющих пространства бывшей Римской Империи, сейчас назвать Римлянами? Смешно также говорить об Американской нации как таковой; а ведь пастухи американского стада внушают своим овцам, что именно они, эти овцы разношерстные и составляют в совокупности великую нацию. По каким критериям сообщество обзывается нацией? - потому ли, (в примере с американцами), что все живут в пределах обозначенного границами Государства и говорят на одном языке? Сколько еще лет, десятилетий или веков будут они так себя величать? А не все ли равно? Мысль эту развивать далее не стоит. С тех самых пор, как рухнул Вавилонский тауэр, люди перемешались будто ингредиенты фруктово-молочного коктейля. Миксер все еще крутится, однако, однородной массы никогда не получится.

     Пора бы определиться не только во времени, но и в пространстве. По всяким причинам не стану обозначать широту и долготу того ограниченного пространства, в котором обитает мое Стадо. И я не философ, скорее, творческий наблюдатель. Давайте не станем называть мой населенный пункт уездным городом N; вообще никак его не обзовем. Скажем только, что расположен он в долине, в окружении гор, в Центральной Азии, и является столицей одной из бывших республик некогда великой, необъятной Державы.

     Климат тут жаркий, континентальный. Окрестности весьма живописные, есть на что посмотреть. В наших краях валюту бы качать с буржуев-иностранцев, любителей восточной экзотики и горного туризма, а они (пастухи маленьких Стад) воюют, все чего-то делят. Овцы сами-то воевать не хотят, но вынуждены быть волками в данных обстоятельствах. А еще есть наемные волки, те, что обучены стрелять и жечь. Этих наемных засылают из ближних стран, где другая религия, до сих пор феодальный строй и вообще - обскурантизм, то есть, мракобесие. Войну вести дело выгодное, прибыльное. По горным тропкам нынче водят опиумные караваны; гашиш и героин перетекают в Европу по нашим центрально-азиатским тропкам.

     В недавнем прошлом, когда войны еще не было, вожди хотели построить в горах огромное водохранилище, с тем, чтобы водицу студеную с ледников собирать и колхозные поля солнечной республики орошать. Республика по размерам невелика, но хлопок тут отменный. Из этого бы коттона{2} джинсы шить типа Levi's. Море искусственное, к счастью, не построили. К радости народной, в то время здесь проходил конгресс сейсмологов и какие-то дяденьки из Швейцарии и Японии сумели объяснить, что - случись землетрясение - и плотинку прорвет, и городок наш, в котловинке расположенный, сам станет, уж если не морем, то уж точно, глубоким озером. Отцы Стада подумали и плотинку строить не стали. А может, и начали бы строить, да войнуха помешала.

     Меня зовут Кайд. Имя это откуда-то с полей рок'н'рольных баталий, с музыкальных тусовок, на которых милые, неглупые девочки слушают песенки, придуманные в их честь умными мальчиками, вдохновленными идеями Битлов, мелодикой шведской АББЫ, поэтикой Джима Моррисона, гитарно-блюзовыми экзерсисами Джими Хендрикса, заумными текстами Пинк Флойд, танцевальной энергетикой негров с Ямайки и еще непонятно чем. Весь этот винегрет и стал базисом для той религии, которую мы себе придумали - сначала, выуживая песенки из прорывавшегося сквозь глушилки в радиоэфире Голоса Америки, затем - с виниловых пластинок, привезенных из Германии и Югославии. Наша религия также происходила из эротических журналов, самиздатовских газет, американских постеров с изображением размалеванных участников группы Kiss, французских комедий с Пьером Ришаром и многого, многого другого.

     Пытаясь изобразить уход в этот придуманный нами мир, мы как монахи, изобретали себе имена. Говорят, где-то в Африке или Индии есть племя, люди которого меняют имена несколько раз в течение жизни. Происходит это когда туземец утверждается в мысли о том, что он созрел для чего-то нового. Попы и монахи нарекают себя именами Святых; это вроде создания кода, хранящего от бед, вдохновляющего на праведные дела и ведущего к Свету. Мы, придумывали себе псевдонимы, не особенно рассуждая, для чего нам это. Просто, нравился карнавал одежд, причесок, песен, имен. Мне тогда было лет 17 и я, как мог, выделялся из своего Стада - весьма разношерстного.

     В классовых прослойках можно увязнуть, как в непропеченном тесте пирога, именуемого Обществом. Я был простой пролетарий на заводе Любви. Как я уже говорил, нация, национальность и тому подобная чушь, для меня никакого значения никогда не имела. Будучи этническим русским, я таковым себя не очень-то ощущал, и почему-то так и не научился разговаривать на языке той Республики, в которой родился и вырос. Английский выучил только за то, что на нем разговаривал Леннон.

     

     

     А было это, действительно, давно, и многое из того, что кануло в лету, все еще светится радужным светом, струящимся через ностальгическую призму времени. На пьяной посиделке идут разговоры о дешевой водке, о джинсах цвета индиго. Ах, как нравится нам купаться в теплых лужах воспоминаний. И весь этот фетиш - в фотографиях, аудиокассетах и компакт-дисках с переделанной в цифры музыкой прошлого. Да, не выйти нынче из гастронома с полной сеткой венгерского приличного вина, не испытать восторга от прослушивания виниловой пластинки группы Битлз. Агенты Небесные давно уже повернули вселенские фишки{3}, дернули за рычаги. Девка История бьется в истерике, не подходите к ней, не мешайте, у нее этот приступ пройдет сам собой, и все снова будет в кайф - до следующего приступа.

     

     Я учился в мажорской{4} школе. Те, кто учился со мной - орешки из самых разных слоев общественного пирога. Отпрыски кандидатов-профессоров и совминовских чиновников, детки работников партаппарата и сыновья-дочки простых рабочих и служащих. В разных классах в нашей школе количественное соотношение представителей упомянутых социальных слоев могло быть каким угодно.

     В нашем городе все смешалось и переплелось. Удобные для проживания районы с типовыми, построенными еще при Сталине и Хрущеве домами, с просторными (по советским стандартам) квартирами, как полуостровки, граничат с убогими кварталами. В этих кварталах - глинобитные дома, похожие на сарайчики с торчащими из форточек жестяными печными трубами. Сверните с центрального проспекта, углубитесь на 200 метров и увидите настоящее гетто, как в некоторых латиноамериканских странах. Живописно-убогие заграничные поселки, а для контраста - небоскребы из стекла и бетона, фешенебельные гостиницы и витрины шикарных магазинов - все это очень любили показывать по советскому телевизору в 70-е, дабы проиллюстрировать, что из себя представляет капитализм. Наши люди жили в таких же условиях, и все же, лишенные элементарных бытовых удобств, свято верили, что когда-нибудь вселятся в свою законную квартиру-секцию. Это была такая социальная гарантия, вернее, одна из таковых - бесплатная жилплощадь. Мы не платили за медицинское обслуживание, могли бесплатно получать высшее образование и еще много чего имели. Наш человек верил, что там, на Западе - несладко. Красивая жизнь там лишь для тех немногих, на кого рабочий класс спину гнет. По крайней мере, так объясняли по телевизору.

     Право на всеобщее среднее образование обязывало к посещению средней общеобразовательной школы по месту жительства. Мое учебное заведение значилось специализированным - с английским уклоном.

     Здорово быть диссидентом - интересно и увлекательно. Друзья у меня были сплошь и рядом антисоветчики. Они пристрастились слушать Голос Америки и не верили тому, что пишут в газетах (по крайней мере, весьма сомневались в том, что там пишут и уже имели на все свое мнение). Значительно позже я узнал, что школа моя явилась своеобразным рекордсменом - по количеству учившихся в ней будущих эмигрантов (в Соединенные Штаты). Не знаю, почему именно в Штаты, но не лишним было бы сказать, что даже в Израиль в то время уехать было чрезвычайно сложно.

     Настроиться на нужную волну было совсем просто - достаточно зачистить кусок медной проволоки, один конец подключить к приемнику, другой выбросить в окно или дотянуть повыше - куда-нибудь на крышу. Голоса временами глушили, причем, делалось это, как правило, во время трансляции музыкальных программ. Смешно и нелепо, однако, что расписание Би-Би-Си печаталось в каждом номере журнала "Англия", который свободно продавался в киосках Союзпечати.

     Музыкальные программы для меня были как нектар для пчелки. Где-то там, за седым океаном - Калифорнийская сказка; сквозь шум помех, неоднократно отражаясь от ионосферы, летит-несется песенка в стиле кантри. Чудная, диковинная лирика в противовес заезженной патриотической попсе, крутой рок'н'ролл взамен отечественного партийно-комсомольского бреда.

     Музыка была как наркотик. Сейчас ее в изобилии - на компакт-дисках, кассетах; и те, кто кайфовал от избытка децибелов, сегодня попросят сделать потише или совсем выключить. Это я к тому, что мои прежние друзья, ярые поклонники Флойдов и Цеппелинов забросили на чердак свои вертушки и катушечники{5} и по фигу им сейчас это все.

     Кто-то пронюхал про наши увлечения западными радиоголосами и настучал на диссидентский кружок. Как ни странно, обошлось все без особого скандала. Гневная обличительная речь завуча-организатора не произвела впечатления даже на педагогов, а кончилось все устным выговором-предупреждением для родителей. Администрация сама боялась скандала - центральная в столице школа - рассадник антисоветской заразы. Мы в тот же вечер после педсовета собрались у одного из наших в сарайчике с тем, чтобы оттянуться под Дип Перпловский Smoke On The Water{6}, обещанный на прошлой неделе Тамарой Домбровской. И казалось нам, что дикторов голосов мы знаем куда лучше, чем дикторов Центрального телевидения, (самого центрального в мире, Советского телевидения).

     Отечественные рок'н'рольщики - дети эпохи инакомыслия. Было их не так много - настоящих. Слово андеграунд придумали гораздо позже, во времена антиалкогольной кампании и кооперативов. Придумали те, кто куролесил на страницах самиздатовских журналов, сначала расхваливая, потом разнося в пух и прах братков-музыкантов. Сейчас бывшие корреспонденты некогда полуподпольной прессы раскатывают на дорогих тачках, являются редакторами российских Плейбоев или, на худой конец, ведут полоски светской хроники в газетках и журналках. Не стоит докапываться до того, как к этому пришли; бывший советский рокер, автор глубокомысленных песенных текстов нынче по телевизору учит полуголодных сограждан, оказавшихся в одночасье в ближнем зарубежье, как готовить заливную рыбу и какое итальянское вино к ней подавать. Другой художник рекламирует водку или батарейки Toshiba. И это еще ничего; потому как еще один гений-творец-рокер дерет глотку на политсобраниях и митингах красных, белых, коричневых. Все стали разного цвета, каждый перекрасился и все - в одной массе. Этот балаган напоминает мутную лужу, куда бензина капнули - все радужно светится, переливается, только спичку поднести осталось. И уже несут, торопятся.

     

     I

     Джинсовая компания собралась у Арта в мастерской. Было часов 11 утра, день недели не имел никакого значения, так как на дворе было лето, а значит - никакой учебы и масса свободного времени. На диване, листая привезенный кем-то из Финляндии журнал Bravo, сидела Джейн.

     Ей было 18, когда ее прибило течением к нашей тусовке, она была чуть старше остальных членов компании, но больше всех ценила наше братство. Девчонка предпочла остаться у отца, когда тот развелся с матерью. Папуля, художник, относился к Дженни более чем демократично, если не сказать, что боготворил дочь, чем она, собственно, не очень злоупотребляла. Отец часто уезжал на выставки, в командировки, а когда и бывал в городе, целыми днями пропадал у себя на работе в худ фонде. Каким-то образом он крутился и порой умудрялся выехать со своими работами за границу. Он побывал в Италии, выставлялся в Индии. Во времена железной занавески подобная возможность путешествовать предоставлялась не каждому. Понятия не имею, состоял ли этот дядик на учете в КГБ, вполне допускаю, что да. А какая разница?

     К слову сказать, у меня весьма неоднозначное отношение к той диссидентской братве, которая в 70-е воевала с властями. Многие из них каким-то мистическим образом, безнаказанно оказывались в Нью-Йорке, Лондоне. Не верится мне, что страшная машина по кличке Государство щадила своих отщепенцев или не могла с ними справиться. А там, на Западе, в свободном мире их использовали в качестве экспонатов, героев, покинувших социалистический рай, правдолюбцев, толкователей преимущества одного политического строя перед другим. Их было не много - популярных инакомыслящих. Но порядочных среди них было еще меньше. Великий гуманист-правозащитник Андрей Сахаров - отец водородной бомбы. Гуманист, блин! Ну да ладно, я ведь не собирался их ругать - диссидентов-то. Диссидент диссиденту, как говорится, гусь свинье не товарищ. Наверное, и неплохие ребята среди них были.

     Дженни - не уменьшительное от Jennifer, а производное от Женя. Также как, Арт изначально - Артур. Дженни и Арт состояли в отношениях более чем приятельских. Наша парочка училась в одном и том же заведении - художественном училище, но в разных группах, на разных отделениях.

     Джейн - натура романтическая, но отнюдь, не тургеневский персонаж. Она не висит на телефоне, не ведет занудных разговоров с подругами о тряпках и об устройстве личной жизни; она обожает носить американские штаны, каковых в ее гардеробе несколько (разной степени потертости). В своей среде, и не только, она имеет стабильный успех. Подруг у нее нет, только приятельницы. Остальные представительницы ее пола, вращавшиеся в нашем кругу, относились к ней с некоторым подобострастием, пытались под нее подстроиться. Дженни чувствовала интеллектуальное превосходство над сверстницами-обывательницами, но вела себя со всеми ровно, одинаково. Она бывала порой флегматична, и это служило поводом для разговоров о ее высокомерии и надменном отношении к окружающим. У меня к этой девушке была особая симпатия. Я даже чуть-чуть завидовал своему другу, у которого с ней был как бы роман.

     Для того чтобы завершить портрет стройной блондинки с короткой стрижкой и большими серыми глазами, добавим еще одну деталь - во всех местах она появлялась в одной униформе - повседневный indigo denim{7} и просторная майка или свитер (в зависимости от времени года). Под майкой она не любила носить ничего лишнего.

     

     - Кайд, здесь, кажется, пишут о том, что от Kiss ушел барабанщик, и вообще, с некоторых пор они собрались выступать без грима, - сказала Дженни, протягивая мне журнал. - Посмотри, ты лучше поймешь, о чем здесь.

     - Возможно, - ответствовал я. - Имидж - это часть успеха, а стало быть, деньги. Чтобы их было много, надо этот самый имидж менять. Публике это нравится; это называется эпатаж. Но тебе свой стиль менять ни к чему.

     - А я и не собираюсь, - сказала Дженни. Теперь она открыла буклет с репродукциями картин Иеронима Босха. Арт очень гордился, что недавно стал обладателем этого буклета.

     - Ну да, не представляю тебя в вечернем платье.

     - Время носить подобного рода наряды, равно как домашний халат, еще не пришло, - не отрываясь от буклета, сказала Джейн. - Лолка об этом мечтает.

     Лолита попала к нам пару недель назад. Девочка семнадцати лет из представительной семьи, где папа - профессор, мама - кандидат каких-то наук.

     В дверном проеме появился Сэм (Сашка Семенов). С утра его посылали за билетами - в городе на гастролях была Питерская рок-группа.

     - Братцы-кролики, что делать будем? - спокойно протянула Джейн, догадавшись, что гонец вернулся ни с чем. У Сэма всегда все было написано на лице. Его фейс{8} являл собой индикатор состояния дел нашего аморфного сообщества - джинсовой компании.

     Желание попасть на последний концерт было слишком велико для того, чтобы вот так сразу сдаться. Арт долил в банку с кистями растворитель, вышел из мастерской. Катушечник похрипывал: "Lonely, lonely, lonely..."{9}

     Через минуту наш художник появился в странном прикиде{10} - не по размеру светлый пиджак в тонкую серую полоску, остроносые туфли на босу ногу, фетровая шляпа. Аксессуары из папиного платяного шкафа.

     - Как считаешь, Сэм, возможно ли организовать карнавал в нашем тауне{11}? - осведомился Арт, рисуясь перед зеркалом. И не дожидаясь ответа, продолжил, - этот френчик скроен в стольном городе Париже. Там все говорят по-французски, понял?

     Сэму всегда требовались пояснения, соображал он долго. Мы с Джейн переглянулись, прикидывая шансы.

     - Раз не понял, объясняю: в Париже говорят по-французски, а Кайд, хоть и не иностранец, сможет такового изобразить посредством разговаривания на языке рок'н'ролла. Остается надеяться, что бабуля-кассирша не посещала школу с английским уклоном, когда была юная.

     - Все бы так, только иностранцы поодиночке не ходят, их группами водят, - возразил я.

     - Я помогу, - откликнулась Джейн. - Можно я буду твоей переводчицей? Ты только говори побольше.

     За полчаса до концерта мы подошли к депутатской кассе. "Вот она - социальная справедливость. Придется ее восстанавливать, - подумалось мне. - Однако, много тут привилегированных - все с какими-то корочками". - Напрасно утверждал пролетарский поэт, что "к мандатам почтения нету". В Совке красный документ с золотистым оттиском всегда открывал дорожки - в магазин, в кассу и еще много куда.

     Все кассы были закрыты, кроме одной. В эту, депутатскую пытались попасть даже те, у кого корок не было. На меня стали обращать внимание; необычный прикид настораживал граждан. Весьма забавным было то, что очередь, в основном, состояла из лиц, возраста явно не рок'н'рольного. Им это музыкальное шоу было, как говорится, до одного места. Важен был сам факт посещения чего-то - куда сложно попасть. Стойко выстаивал в очереди старичок-ветеран с медалями. За ним стояла тетенька, по виду - работница какого-то бумажного отдела гос. учреждения.

     - Простите, а что за картина сегодня? - попытался осведомиться подошедший откуда-то гражданин. Он добродушно, рассеянно улыбался. Вопрос его был обращен ко всем и к каждому.

     - Здесь не кинотеатр и не выставка, - крякнули из неровной очереди, обретавшей тенденцию превратиться в не очень большую, но толпу. - Надо бы знать, товарищ.

     - А я, собственно, в командировке, - нерешительно ответствовал тот. - Вот, думаю, как досуг культурно организовать. Молодой человек, так что тут? - На этот раз вопрос был обращен ко мне.

     Дженни отделилась от ребят, сообразив, что меня пора выручать. Мы так и решили - подключать ее только в случае необходимости.

     

     - I've been lookin' for you{12}, - cказал я вполголоса, чтобы не привлекать внимания.

     Толпа тут же зашушукалась. Скучавшие доселе граждане, глазели на красивую мою спутницу. "Этот, в пиджаке, иностранец что ли?" И кто-то уже возмутился: "Туристов должны в другом месте обслуживать!" Джейн на это никак не отреагировала. "Стыдно товарищи, вдруг поймут, о чем мы говорим", последовала разумная реплика ветерана с орденами. "Ну и пусть понимают, - возмутилась женщина из бумажного департамента, - Приехали в Советский Союз, пусть разговаривают по-русски".

     Дженни взяла меня за руку, бесцеремонно растолкала близстоящих и подвела меня прямо к окошку - как ребенка.

     - Здравствуйте, из Интуриста вам сегодня звонили?

     - Ниоткуда нам не звонили, - буркнула бабушка, даже не посмотрев на Дженни. Она была очень занята - подсчитывая сколько в тоненькой пачке осталось забронированных билетов.

     - Правильно, опять телефон не работает. Будьте добры, для Нидерландской делегации нам четыре билета. - И сразу, без паузы, - Сколько мы вам должны?

     Бабка слегка опешила, уставилась на нас, что-то прикидывая. Смотрела она в свое кассирское окошко, стараясь разглядеть Дженни. Переводчица, не теряя присутствия духа, продолжала выполнять свои обязанности, на ходу придумывая абракадабру, как бы про то, что очереди - явление типичное, характерное для нашей Страны, но туристов у нас уважают и сейчас, мол, все поправим.

     - Простите, конечно, - Дженни снова обратилась к продавщице билетов, соображая, что медлить не стоит, пока та в замешательстве, - нам еще остальных встречать. За четыре билетика сколько мы должны?

     Бабуся сообразила, что безопасней будет ничего не выяснять и проштамповала билеты.

     Расплатившись, мы с Дженни быстро и решительно направились прямо к входу в зрительный зал. Все прошло как по маслу. Билетеры только что открыли первый вход у которого уже давно толпился народ. Нам было необходимо как можно скорей в этой массе затеряться. Мы не оглядывались; знали, что Арт и Сэм нас догоняют. Однако, реакция остальных членов джинсового сообщества была не в меру бурной - они повели себя как футболисты победившей команды, в которой я и Джейн были два форварда. Арт и Сэм чуть не сбили нас с ног. Кто-то из терпеливых немедленно просек ситуацию, очередь зашевелилась, послышались гневные реплики. Они уже кричали нам вслед. Кто-то, как можно было догадаться, немедленно стал выяснять отношения с бабулей - почему та продает билеты кому попало? Наверное, бабка грозилась позвать милицию - не только затем, чтобы поймать нас, но и для того, чтобы навести порядок в очереди, а заодно, проверить документы у тех, кто стоит у депутатской кассы.

     

     А мы вчетвером летели туда, где через несколько минут можно будет затеряться в волшебном мире живых звуков, туда где синтезатор плачет как скрипка, мычит как священная корова из индийской сказки, где электрогитара скрипит как разбитая дверь, тарахтит как аэроплан, и барабаны взрываются громкой канонадой - выбивают неровный рисунок, выплевывая в пространство зала звуки, похожие на удары по пустым картонным коробкам, или плюются звуками разлетающегося вдребезги стекла. Там таблы булькают, а бас-гитара через диффузоры динамиков выталкивает порции тягучего тепла, обволакивающего тех, кто попал на этот ритуальный праздник. И все тут как в языческом храме - порталы - колонны неправильной формы, вытесанные неграмотным предком, мониторы, разбросанные по сцене как валуны, электрические шнуры - длинные, тонкие змеи. Из пучка света на сцене вырастают деревья, потом с них осыпаются листья, и плачет дождик, и идет снег...

     На третьей песне в зале не осталось ни одного сидящего. Ломать, к счастью, было нечего - в летнем театре деревянные скамейки, как на стадионе. Находясь в центре партера, мы вспотели и охрипли не меньше, чем сами музыканты. Сэм то и дело извлекал из кармана своей потертой куртки плоскую фляжку с коньяком. Когда заветный сосуд опустел, Арт извлек из холщовой сумки пузатую бутылку финского ликера.

     ...Когда мы начнем бить ваши окна,

     И новая ночь разбудит новых жрецов,

     Мы перестанем смотреть сквозь мутные стекла

     Ваших солнцезащитных очков... -

     Кричал в микрофон вокалист и зал подхватывал припев:

     Оставьте ночь, в которой так больно,

     Оставьте день, в котором так пусто,

     Оставьте жизнь, в которой так скучно,

     Оставьте нас такими, какие мы есть

     В нашем городе у музыкантов был прощальный концерт и, охотно идя на поводу у публики, они играли на бис сверх программы еще минут двадцать. Разгоряченные и уставшие, потерявшие на некоторое время от избытка децибелов способность слышать, молодые люди выплывали на проспект. Одна группа подростков все никак не могла успокоиться; тин-эйджеры продолжали скандировать: "Оставьте ночь, в которой так больно..."

     А ночь была свежей и тихой. Мы свернули с Бродвея на одну из нешироких улиц. Где-то во дворах кричали коты - истошно орали, зазывая подруг - им было невмоготу, этим городским животным. И что им до людей? Они будут кататься по пыльным крышам, неумытым дождем, путаясь в антенных проводах; будут прелюбодействовать - бесстыдно, громко - со своими пушистыми кралями, будут выяснять друг с другом отношения, отстаивая право господства на территорию жестяной кровли, на которой по утрам в лучах азиатского солнышка греются их грациозные подруги.

     - Джейн, а где Лолита? - осведомился Сэм.

     - Она говорила, у нее проблемы с предками. Почему бы тебе не позвонить ей?

     Юноша несколько смутился. Представительницы противоположного пола не считали его лучшим собеседником, и он об этом знал. Лолиту Сэм побаивался. Ее слишком смелые шутки, с элементами пошлости и бытового цинизма, повергали молодого человека в уныние.

     - Ну, о чем задумался? Отправляйся домой, набери заветный номер... и не дыши в трубку - подумай сначала, о чем будешь говорить. Да, и держись подальше от родителей, а то - ты сейчас как змей-горыныч - поднеси спичку - полыхнет. - Последнюю фразу Дженни крикнула уже вдогонку Сэму, забегавшему в пустой троллейбус.

     - Ты что ж это делаешь, кукла? - Арт вступился за приятеля. - Он ведь всю дорогу будет выбирать тему для разговора, а потом возьмет-таки и позвонит.

     - Ну и славно... Думаешь, не найдут общий язык? - Джейн в этот момент была похожа на ребенка, который умышленно нашкодил и теперь заигрывает с родителями, и уверен, что его пожурят, да простят. - Ребятки, не так все плохо! Расскажет ей Сэм про концерт, поделится впечатлениями.

     - О, бессердечная, сама не ведаешь, на какие страдания обрекла старину Сэма. Ведь не заснет сегодня отрок, если красавица будет с ним холодна.

     - Ай, ну что же делать? - девушка закусила нижнюю губу. И - почти без паузы, - Кайд, ты ей позвони!

     - Да, сейчас. И попрошу ее влюбиться в Сэма.

     - Нет, здесь другой расчет. Лолка с тобой сколько хочешь по телефону болтать будет, а брякнешь что-нибудь по-английски, так до самого утра не отстанет.

     Лолита действительно с недавних пор была помешана на красивости английской речи. Ее повлекло в рок'н'рольную эстетику и теперь она часто спрашивала, о чем там поют Scorpions и Queen. Пару раз она сама звонила. Просила переписать для нее пару битловских текстов типа Girl и Yesterday и обучить ее каким-нибудь разговорным фразам.

     - Так значит, я буду ездить по ушам на тяжелом танке, дожидаясь, пока Сэм уснет, - сказал я. - Чудная перспективка, сколько нам стоять у таксофона?

     - Здесь другой расчет, более тонкий. - Джейн замолчала, потом театрально возвела очи к небу, как это делают в фильмах актрисы. Кредо таких актрис - играть обольстительниц, но иногда им доверяют роли монашек (в комедиях). - Ладно, маленький секрет... Меня Лолка растерзает. Ну да ладно, во благо же! Нравишься ты девочке - сама сказала. Потом... может я не угадала, но, кажется, она тоже немножечко в твоем вкусе? В общем, давай, выписывай ее. Мы тут рядышком постоим и... тоже, как бы пообщаемся. - Дженни взяла Арта за руку.

     - Целоваться вы будете, а не общаться, - в шутку возмутился я, доставая монету.

     На втором гудке на том конце сняли трубку.

     - Привет, Кайд, а где наши, вы что с концерта? - Было понятно, что у Лолиты не все в порядке. - Представляешь, у меня тут войнуха. Отпускать не хотели, а потом вообще заперли. Средневековье какое-то, форменный феодализм!

     В трубке слышна была словесная перепалка.

     - Это меня пилят, - довела до сведения Лолка, - встали под дверью и нотацию читают. А где там Джейн, дай ее к телефону.

     - Я подозвал Дженни, передал трубку.

     - Пошли встречать. - Таково было резюме Джейн после короткого разговора. - Похоже, отчаянная креолка ради тебя готова выпрыгнуть в окно. Подозреваю, что она уже так и поступила. В связи с этим - предложение: батюшка нынче на этюдной даче, в холодильнике что-нибудь есть. Принято единогласно?

     - С дополнением, если позволите, - отозвался Арт. - Плывем к тебе, по пути заходим в мой порт, заправляемся горючим, для духовного варения берем пару кассет со свежей музыкой.

     Пара смотрела на меня.

     - А я что против? Вот только домой позвоню. Есть еще монетка?

     Лоли не заставила себя долго ждать, уже шла навстречу. Мы все жили в центре, неподалеку друг от друга. Как договаривались, зашли по пути к Арту.

     Он обитал с родителями в частном доме с двориком, где был большой виноградник и сарайчик, приспособленный под мастерскую. Здесь, в сарайчике под старым письменным столом всегда стояла трехлитровая банка с чертиком{13}. Складывалось впечатление, что жидкость в ней никогда не иссякала. Апельсиновый алкоголь приносил папа Арта. Откуда появлялся желтенький liquid{14}, никого никогда не интересовало. Пить чертик в чистом виде не представлялось возможным по причине отвратительного вкуса и неимоверной крепости. Но мы научились использовать его в качестве ингредиента к коктейлям и сами много чего навыдумывали, и очень в этом преуспели. Летом родителей у Арта, как правило, дома не бывало. Мама в начале сезона уезжала работать на горный курорт - она врач, а у папика был жигуль, на котором он все время куда-то мотался. Приезжал заполночь, иногда не один. В таких случаях - одалживал у сына магнитофон; Артур спал у себя в мастерской на диване. Насколько здесь уместны рассуждения о морали? Назовем это мужской солидарностью, которая в данном конкретном примере иллюстрирует разрешение извечной проблемы отцов и детей. Папик "не замечал", насколько уменьшался уровень жидкости в сосуде, никогда не беспокоил нас, посещавших мастерскую когда заблагорассудится, а сын делал вид, что не догадывается о том, что родитель проводит время с ночной гостьей.

     Перед тем, как отправиться к Джейн, компания дважды наполнила стаканы, чтобы путь был веселее. Лоли наливали штрафные порции для снятия стресса и поздравляли с выдержанной осадой.

     Наших девчонок не надо было уговаривать проглотить лишний стаканчик. Пили они столько, сколько считали нужным для себя, а не в угоду окружающим. Они начали было курить, но потом от этого отказались. У Джейн был принцип - испытать всего - как можно больше. Но лишь для того, чтобы, получив обо всем представление, узнав что такое хорошо и что такое плохо, определиться в одном и отказаться от другого. Имидж эффектной девушки с тонкой сигаретой нашим дамам не подошел и они от него отказались. "Сексапильной можно быть и без этого, - сказала как-то Лоли. - А курить в постели - вообще свинство". Хотя, она ничего не имела против того, чтобы парни курили, ей даже это нравилось. Она повторяла услышанную где-то фразу: "настоящий джентльмен должен источать запах французского одеколона и дорогих сигарет".

     Последнее изречение звучало в контексте с разговорами о хорошей жизни. Ох уж эти рассуждения семнадцатилетних подруг о настоящих мэнах в иномарках со стереосистемами.

     Итак, наша стайка двигалась к Джейн. Лолита взяла меня под руку. Ребятки рассказывали ей про концерт. Ло слушала и сокрушалась, что ее не пустили с нами. Тем временем я переключился на разработку плана ночных действий, но вскоре поймал себя на мысли о том, что чем больше навыдумываешь, тем меньше получится - как это всегда происходит. Чтобы избежать разочарования, лучше пустить все на самотек, тогда может чего и выйдет. По крайней мере, у Дженни три комнаты, в одной из них она уединится с Артом, и у меня полно шансов для того, чтобы объяснить креолке преимущества огромного дивана, который в зале, и на котором нам вдвоем тесно не будет.

     Как я уже упоминал, Лолита появилась у нас сравнительно недавно. Дженни знала ее давно и выписала как-то раз - на выставку чьих-то акварельных работ и графики; там была наша компания и много всякого народу, в основном, художники. После выставки мы отмечали чей-то успех в одном из скверов - пили ликер и закусывали мороженым. Потом раза два я встречал Лолиту у Арта в мастерской, опять-таки вместе с Джейн. За это время, в общей сложности, я с нашей новой знакомой провел за телефонными беседами часа два-три.

     Получалось так, что все пташки-девочки, залетавшие время от времени к нам в компанию, сразу отходили в разряд не подруг, а скорее, хороших знакомых. Косвенной причиной тому была Дженни. Девочки сразу начинали на нее ориентироваться, пытались копировать ее повадки, подражали, приспосабливались. Она была центром внимания и принимала этот свой статус лидера, как нечто само собой разумеющееся. Да, никого не привечала особо, хотя и не отталкивала. Не выдержав придуманной ими самими конкуренции, девочки отдалялись от Джейн и от нас, или устанавливали дистанцию в общении с членами нашего братства. Лоли стала первым, более или менее независимым исключением. И Дженни ее приняла иначе, чем всех предыдущих девчонок.

     Едва мы зашли в квартиру, поплюхались на диван, и только здесь почувствовали усталость. Так провалялись несколько минут. Дженни задремала на плече у Арта. Первой очнулась Лолка:

     - Эй, ну-ка подъем!

     Джейн пробормотала жалобно:

     - А... тебе хорошо, ты не плясала.

     - Ну да, пока вы там кайфовали, у меня свои танцы были. Встали, пошли дружненько, а то сейчас будет зарядка с водными процедурами.

     - С какими еще дурами? - сострил Арт. - Вы что - русалки?

     Лолита стала стаскивать нас по одному с дивана.

     - Ладно, ладно, сами, - лениво отбрыкивался Арт, - В самом деле, не мешало бы поесть.

     Джейн прекрасно готовила и терпеть не могла грязной посуды. Даже, оказавшись у кого-нибудь из нас дома на кухне, заметив в раковине немытые тарелки, без лишних слов открывала кран и принималась за дело. Лолита - полная противоположность. Единственному чаду из мажорской семьи совсем не обязательно было осваивать кухонные премудрости (папик - медицинское светило, маман - филолог; оба - кандидаты-доценты-члены-корреспонденты).

     Пока Дженни сочиняла ужин я приготовил два коктейля - клубничный безалкогольный и апельсиновый из чертика.

     У хозяйки была целая коллекция свечей. Их отовсюду привозил папа-художник. На досуге он сам придумывал и мастерил подсвечники и канделябры; их тоже было множество - во всех комнатах, на балконе, даже в ванной.

     Прелюдия к сближению - танцы. Танцы в этом тесном пространстве типовой советской, но уютной квартиры, в не очень большом, но столичном городе, в этом огромном Государстве, на этой громадной планете Земля. И что уж там является Центром Вселенной? Сегодня, кажется, мы - эта славная компания - два мальчика и две девочки. Все симпатичные, умные; и все мы друг другу нравимся, и никто сейчас не задумывается надолго ли это.

     - Тебя, Кайд, я хочу пригласить потанцевать со мной в знак благодарности за твое актерское мастерство, - окинув присутствующих величественным взглядом, произнесла Джейн.

     - Да уж ладно, - ответствовал я, - сражение с Советскими обывателями выигрывали вместе. Твоя заслуга в этом несравненно больше. А ты, Арт, развлекай Лолиту, - обратился я к другу.

     Ло возразила:

     - Я пойду на балкон, там прохладнее. Вечер только начинается, а меня уже покачивает. Если ты, Артур, хочешь курить, пойдем, я не против, постоим вместе.

     Ребята вышли из комнаты и Джейн с нарочитым равнодушием спросила:

     - Ну что, Кайд, как тебе Ло? По-моему, интересная девушка?

     - Раз ты так считаешь, мне остается только согласиться.

     - Фи, как однозначно!

     - Так был поставлен вопрос. А если ставишь задачу - объясни, чего от меня ожидают. Постараюсь оправдать оказанное мне высокое доверие. Только я рассуждаю следующим образом: Лолита - из элиты; мы с ней из разных прослоек того торта, что зовется Обществом. Она - рядом с розочками из сладкого крема и шоколадными лебедями, я - пониже, там где непропеченное тесто. Она по этой классовой лесенке спускаться не захочет.

     - Тебе что, с ней семью создавать?

     - Боже упаси! О чем ты? Это она всех достала своими рассуждениями о том, как надо мужей себе выбирать - вроде как гарнитур.

     - При чем тут это?

     - А при всем. Дело в том, что девственность для нее - вроде как льготная карточка при покупке товара.

     - А, понятно. Для жениха, стало быть, ее непорочность - гарантия качества.

     - Поняла, о чем говорю, молодец. Только трудно тут определить, кто чего покупает и кто чего продает. Но, в целом, это выглядит так: прискакивает принц на белом Шеврале и оценивает невинность той, что ради него (абстрактного) ни с кем ни разу не трахнулась. А принцесса-то и рада. Как думаешь, Дженни, Ло гордится фактом, что девственница или кайфует от процесса самосберегания?

     - Лолка как-то не распространялась насчет того, девочка она или нет. В любом случае, не оставляй подругу без внимания, может она тебе еще спасибо скажет.

     - Уверен, завтра она тебе во всех подробностях доложит, что я попытался сделать, и что она мне не позволила. Будет желание, перескажи мне, я с удовольствием послушаю и внесу свои коррективы.

     - Ты полагаешь, она непременно станет мне все рассказывать?

     - Больше, чем уверен.

     - Ну прямо психолог не по годам. Откуда такие познания женской натуры? Кто ваш гуру, юноша?

     - Сам себе режиссер. А если серьезно - ты исключение. Я не люблю болтать, но с тобой поделиться можно. Ты - своя. Ты располагаешь к откровенности.

     Дженни широко раскрыла глаза, давая понять, что, мол, и не знает как реагировать на комплимент.

     - Нет, не стоит благодарности, - продолжал я. - Уж тебе ли привыкать к комплиментам? Вернись в свое прежнее состояние, воспринимай мою хвалу как должное.

     Дженни молчала, улыбалась, глядя мне прямо в глаза.

     - А по поводу психологии... Есть в учебниках по этому предмету такой термин, такая категория людей... Забыл, как их там? В общем, не так важно. Суть в том, что эти мальчики и девочки или дяди и тети, когда сами стремятся к своей цели, для реализации замыслов разыгрывают ситуации с вовлечением своих друзей. Вот схема: тебе кто-то нравится, а ты не можешь добиться взаимности. И тогда ты заставляешь подругу играть свою роль. Она входит в игру и у нее это получается. А ты при этом испытываешь удовлетворение.

     - Ты смотри, как интересно... - Девушка задумалась. Потом, обнаружив на себе мой лукавый взгляд, насторожилась, и тут же обрушилась, - Ах ты, негодный мальчишка, думаешь, хочу оказаться на Лолкином месте? Ладно, ладно, недостаточно вы меня знаете, мистер Кайд! Начну всерьез кознями заниматься, интриги плести, тогда посмотришь, на что я способна!

     Наш заразительный смех заинтриговал пару на балконе. Джейн с загадочным видом шепнула мне, что у нее есть план (секретный), который она намерена немедленно начать приводить в действие.

     Ветерок вытягивал из тлеющей сигареты дымок, как бы приглашая друга поскорее раствориться в чистом ночном воздухе. Луна светила тускло - красила из пульверизатора тонкими струйками кроны деревьев, облаченных в свою густую одежду-листву - новую, непыльную. Луне помогали подмастерья-фонари; спектр их краски был чуть богаче, но отдавал чем-то ненатуральным - неоновой синтетикой. Последний троллейбус возвращался в парк, скрипя, штангами трогая толстые медные провода. Близко ли, далеко лето? Оно здесь и сейчас - с нами. Эта ночь - канун праздника, безрассудного и долгого. Он закончится тогда, когда под ногами зашелестит оранжевая ржавчина и зануда-барабанщик-дождь застучит по крышам, когда водосточные фанфары начнут выплевывать на пыльный асфальт пенистую воду.

     Мысли мои прочитала Джейн. Только как-то по-другому прочитала, как будто мы с ней заглянули в один и тот же сценарий, а неизвестный режиссер попросил ее произнести реплику в другой интонации. Она обратилась ко мне с моим грустным вопросом, но в ее устах он прозвучал весело, вызывающе:

     - Ну как, есть ощущение праздника? - И тут же добавила. - Эй, ты чего такой глубокомысленный? Пойдем, там в холодильнике - торт.

     Я остался на балконе, туда же вышел Арт.

     - Как внешняя политика в отношении Государства Ло-Ли? Все на стадии установления дружеских отношений, или уже есть намек на долгосрочное сотрудничество и налаживание многосторонних контактов?

     - Вы, друзья, сговорились? Другим объяснял и тебе повторю: не мешай, и все будет. А не все, так что-нибудь.

     Толстые, потерявшие форму свечи, похожие на древесные грибы - не прилепленные к стволам деревьев, а насажанные на шпильки канделябров, догорали. Негромкий, тягучий Цеппелиновский блюз гармонично вползал в нашу идиллию. Джейн сидела на спинке кресла, в котором утопала Ло.

     - Не очень прилично шептаться, дамы, - заметил мой друг художник. - Дженни, что у нас дальше на повестке ночи?

     - Очередной вопрос: кто пригласит нас с Лолитой потанцевать?

     

     Танец-блюз - это когда очень близко. Это так, что не хочется чувствовать одежду. У Ло не очень длинные, темно-русые, с матовым отблеском волосы, заплетенные в коротенькую косу-колосок, тоненькая фигурка девочки со странички спортивного журнала (там где реклама кроссовок), бледное лицо, карие глаза, прямой, очень правильный носик. Губы - чуть припухлые, с ямочками на самых уголках; она говорит, а уголки поплясывают - вверх-вниз. Дитя от смешанного брака; я украдкой рассматривал ее и она была не просто привлекательной - красивой. Лолита уткнулась лицом в мое плечо и закрыла глаза.

     Отчего-то я вспомнил, как меня учила целоваться бывшая подружка моего двоюродного брата (у него на свадьбе) прошлым летом. Веселая девица, очередной кавалер которой незадолго до этого ушел служить в армию, учила долго, весь вечер. И не потому, что ученик попался неспособный, напротив ей понравилось как я быстро освоился.

     Вечер, когда все хотят быть милыми, ночь, когда друг друга выбирают. Я разборчив и почти привередлив. И мне кажется, что право выбора сегодня за мной. Обрывки воспоминаний о том, как удавалось избежать сожалений, когда из под носа уводили ту, что выбрал я. Задетое самолюбие и рассуждения на тему ошибочный выбор. Выбирать должны оба. Иначе мы просто одалживаем самих себя друг другу на время, притворяемся, что нам хорошо - в кинотеатре, в кафе, на вечеринке, в постели. А тот, кто с первой ночи признался в любви - блажен. Или просто врет.

     Здесь, пожалуй, необходимо авторское отступление. Описание тонкостей интимного действа можно найти в любой брошюрке, коими в перестроечные годы были завалены все киоски Союзпечати. Это столько раз показано в фильмах, напечатано в романах и воспето в стихах, что начисто отбивает всякую охоту расставлять написанные задолго до тебя слова и фразы в новой последовательности, путаться в описаниях кружевного белья и перечислять, в каком порядке герой стаскивает с партнерши предметы ее туалета. Благодарные, уступаю Вам это право; вложите мед признаний в уста героев будущих романов. Как знать, может у Вас это получится лучше. Соберите с этой грядки клубники - столько, чтобы соком этой ягоды пропитать страницы Вашего манускрипта. Научите Ваших героинь правильно целоваться и по особой технологии дарить ласку. Замарайте чистые листы подробностями первых физиологических ощущений пятнадцатилетних, подобно тому, как пачкают белоснежные простыни во время первой близости, поведайте о том, как трахаются опытные путаны. Посоветуйте, где лучше всего этим заниматься - в квартире друга, в гостинице, в городском парке или в лесу. Используйте все - личный опыт, пьяные пересказы друзей; воскресите в памяти некоторые моменты из кино и видео. В плагиате Вас никто не обвинит. Нет, я вполне серьезно, без сарказма. Просто пришло в голову оправдаться в том, что мне далеко до автора эпопеи про Эммануэль. И напомнить (возможно самому себе), что рассказ мой, по большому счету, совсем не про это. Клубника моя будет в меру сладкой, постараюсь, чтобы Вам она не показалась приторной.

     Если Вы на этом месте заскучали, положите книжку на полку. Или отдайте приятелю. Если не Вам, то кому-то другому будет интересно повествование об отроках-восьмидесятниках, обитателях периферийной Столицы. Где все идет своим чередом, где нет никакой войны, а есть Любовь и Рок'н'Ролл, красивые девочки и неглупые мальчики, нескладные стихи и гитарные аккорды.

     На балконе появляется Джейн:

     - Кайд, мы с Артом перебираемся в спальню, музыку оставляем вам. Там есть чем укрыться. Приятной ночи!

     Какое-то время мы с Лолитой молча стоим у открытого окна.

     - Становится прохладно, пойдем? - предлагает она и протягивает руку, и потом, уже в комнате, - Отвернись, я не могу спать в одежде.

     Стянув с себя узкие джинсы, сняв майку, Ло скользнула под покрывало. Я последовал ее примеру, бросив на спинку стула рубашку; только почему-то остался в джинсах. "Что же это я, идиот? Девочка, практически, голая, а я вот такой стеснительный. Ладно, посмотрим, что будет дальше." И я щелкнул по выключателю крошечного настенного светильника.

     Только зеленые столбики световых индикаторов на "Филипсе"; шторы задвинуты. Изображения почти нет, оно едва угадывается. К неподвижным предметам, картинам на стенах, книжным полкам, складкам гардин, еще к чему-то, совсем непонятному, аморфному - звукоряд, негромкая музыка, проливающаяся из двух колонок, стоящих по углам большой комнаты. Потом звуки путаются, смешиваются с запахом кожи - незнакомым, непривычным и необычным. Нам тепло, наши пальцы сплетаются и мы тянемся друг к другу - неуверенно, как бы опасаясь за то, что неправильное, неловкое движение одного может не понравиться другому. Все происходит без слов, и каждый боится вздохнуть или застонать (это было бы так неестественно, наигранно, - как в фильмах). Первый продолжительный поцелуй. Потом мои пальцы чувствуют, как ее соски, сначала почти глянцевые, становятся бархатными, потом твердеют. Рука скользит дальше, останавливается там, где тонкие шелковые трусики. Лолита едва слышно шепчет: "Нет, туда не надо. - И, как бы предвидя мое разочарование, но не упрекая за стандартное развитие ситуации, и чтобы не огорчить меня и себя, шепчет в самое ухо, - Сделай мне хорошо... по-другому. Поцелуй меня крепче". Она терпелива и податлива, и, в то же время, упряма и непокорна. Ее относит течением куда-то далеко, а потом, внезапно - она снова здесь. И со мной происходит то же самое, но мне следует быть настойчивым, возможно, нетерпеливым. И я не желаю быть нетерпеливым; помню - надо быть опытным завоевателем и, в то же время, не перегибать палку. Так трудно с собой справляться, и так не хочется, чтобы все кончилось быстро.

     Я долго выполнял ее просьбу, пока она сама не почувствовала, что мне долго не выдержать. Лолита остановилась, слегка высвободилась: "Я все знаю... Тебе тоже будет хорошо". - Она уверенно скользит прохладными пальцами к замку на джинсах.

     Через минуту наши животы слипались, склеенные белесой жидкостью. Она сама не хотела меня отпускать и мы так застыли надолго. Очнувшись, я тихонько укусил ее за мочку уха. Ло зашевелилась, прижавшись ко мне еще крепче, пробормотала: "Я боюсь щекотки... впрочем, так приятно. Ты - классный". - Пауза.

     - Но это как-то надо смывать, пока мы не испачкали диван. Ты иди в ванную, я после тебя, - предложил я.

     Ло устремила взгляд в потолок, промяукала с блаженной улыбкой, как бы самой себе: "А что бы нам вместе не пойти? - Потом покосилась на меня, угадывая мою реакцию. - Не удивляйся, теперь мне это ничего не стоит. Сейчас уже все безопасно, идем, я все объясню".

     Держась за руки, пробираясь по комнате, мы сшибли стул, который с грохотом упал. Двигаясь по-партизански в прихожей, я нащупал ручку двери в ванную комнату, осторожно открыл дверь, пропустил вперед Лолиту, затем, проскользнув наполовину сам, щелкнул позади себя по выключателю. Матовый салатный свет ударил в глаза.

     Из смесителя гибкого металлического шланга сотнями тонких струек с шипением льется вода. Мы как ребятишки в детском садике, про которых забыла воспитательница. Вот только, пространства маловато. Ло подставляет лицо, командует, чтобы я поливал, только не намочил волосы.

     - Мне так нравится, что вода горячая, - бормочет она, блаженствуя. - Кайд, тебе было хорошо?

     - Мне и сейчас хорошо. - Я чувствую подвох, ухожу от ответа. Зачем ей это? - чтобы знать, что она для меня уже что-то значит, или... да мало ли что еще?

     - Да нет, ну... там, когда мы с тобой были в комнате, вернее... - она заглядывает мне прямо в глаза, - в постели?

     - Мы с тобой не были, а могли бы быть. Но ты не захотела. - Мне удается произнести это без тени упрека, с улыбкой. - Оставим всякую пропаганду, но мне кажется, ты сама себя лишаешь удовольствия.

     - Я не могу, Кайд, - чуть обиженно протянула Лола. - Помнишь, я говорила, что хочу принадлежать только своему будущему мужу. Ты знаешь, я еще ни с кем не была. Хотя, иногда чувствую, что мне хочется. - Она отвела глаза в сторону. - Вот и сегодня с тобой - я чуть не сдалась... А у тебя уже кто-нибудь был?

     Я честно признался: "Нет."

     - А я подумала... У тебя так получается.

     Какое-то время мы еще плещемся в маленькой, стандартной ванной (совсем не такой, как в западных киношках), весело болтаем как опытные любовники. Мы благодарны друг другу за эту (не сказать бы, что неожиданную), но не обязывающую ни к чему, близость.

     Ло не стала в ту ночь моей первой девушкой, как и та развеселая девица, что учила меня целоваться у брата на свадьбе. И я об этом не очень жалел. Как и следовало, я настроил себя на самые поверхностные отношения, рассудив про себя, что креолку, ни сегодня - завтра, начнет обхаживать джентльмен с тачкой. У меня почему-то возник образ Ло, болтающей с подругой по телефону. Мне представилось, как она, несколько флегматично, описывает достоинства двухэтажной французской косметики и новые американские штаны, которые ей привез в подарок обходительный, состоятельный мэн.

     Порция ощущений, приправленных - не чувствами, эмоциями. Я выбирал и не выбрал, это было рядом, но это не мое. Значит мне этого не нужно. Нет, я не всегда был таким правильным и рассудительным, бывало и такое... Но я не ставил перед собой задачу исповедоваться. Сейчас - только о том, что происходило в маленькой джинсовой компании; в данной главе - с двумя ее персонажами. Они вытирают друг друга огромным цветастым полотенцем, возвращаются в комнату и засыпают, укрывшись одним покрывалом, держась за руки.

     II

     Мы читали Хемингуэя и Ремарка. Бог мой, сколько там у них на каждой странице выпитого! Проводили эксперименты, пытаясь влить в себя в единицу времени столько же и, по возможности, того же самого, что пили герои читаемых произведений. Получалось далеко не всегда, даже при хорошей закуске. Кто-то обязательно отключался. Потом эксперименты над собственным организмом прекратились, мы стали разборчивее в выборе спиртного. А выбор был шикарный - в магазинах батареями стояла ликероводочная продукция Финляндии, Кубы, Вьетнама... А еще - крепленые, сухие, полусладкие вина - болгарские, венгерские, грузинские. Моя Республика тоже была не на последнем месте по производству алкогольных продуктов. Здесь хорошо растет виноград. Во времена, о которых идет речь, отечественный коньяк был таковым, а не коньячным спиртом, разбавленным всякой бурдой.

     Наблюдательный читатель скажет: "Определенно, речь идет о временах, предшествующих Перестроечной Антиалкогольной Кампании". Признаюсь, память моя занесла меня в слишком уж отдаленное прошлое. Впрочем, отсутствие или недостаток богатого ассортимента алкогольной продукции не слишком влияло на настроение нашей джинсовой компании. И все же, раз уж мы туда пробрались (в ту эпоху, когда в магазинах было все, и это самое все было доступно абсолютному большинству), давайте останемся там еще ненадолго. А потом снова переместимся чуть дальше по временной шкале нашего столетия - в самый конец восьмидесятых, на рубеж девяностых.

     Читатель вправе возмутиться: "...на самом деле, что там было в гастрономах, универмагах и прочих торговых точках?" Вспомнит читатель о магазинах для избранных, и о партийных спец пайках напомнит. Кто-то по перестроечной привычке будет горлопанствовать о том, что коммунисты-негодяи Страну до ручки довели. И придут к заключению, что, всяко разно, при любом раскладе, приплыли бы к нынешней печальной развязке - с такой-то Властью! Ничего удивительного.

     Да шут с ними, с этими магазинами, полками - пустыми, полными... Хрен с ними, с этими властями! Достало все...

     По Закону Космической Справедливости все эти твари должны быть наказаны - на том или на этом свете - тираны-правители и, просто, рядовые негодяи, мешающие жить хорошим людям. Давайте не будем называть их коммунистами, давайте стараться не быть настолько примитивными. Уловите мою мысль, прошу вас: не случись эта блядская перестройка, просуществовал бы Союз, скажем, еще лет тридцать, размножилось бы его население, и... один хрен, что-нибудь бы произошло. То ли третья мировая, то ли эпидемии... да мало ли еще чего? Благополучие наше стоило дорого, оно не могло длиться долго. Даже в Библии говорится о Тысячелетнем Царстве Христа. Почему о Тысячелетнем? Почему не о Вечном? Не потому ли, что "хорошего понемножку"? Запутал я вас? Да я сам запутался.

     Ха, но ведь без этих негодяев не будет движения вперед! Давайте чуть примитивнее - позвольте такую мысль... Пусть не очень она применима к той системе координат, в которой мы живем-вращаемся, и все же: Если дезинфицировать почву, в которую потом надо бросать зерно, если уничтожить начисто бактерии, отвечающие за процесс гниения (а следовательно, за образование органических веществ, за счет которых поднимутся всходы от наших зернышек) - что тогда? Этот рост пшеницы или яблок (не суть важно, какого полезного овоща или фрукта) с последующим гниением и опять ростом - не что иное, как извечное стремление вперед, то есть, жизнь. Совсем иной вопрос - где те рисочки на шкалах координат, за которые не должен заскакивать показатель тех сил, которые мы считаем темными? Где тот количественный лимит бактерий, находящихся в почве?

     Пресловутая Горбачевско-Легачевская кампания действительно нанесла огромный ущерб Стране. В эпоху перестроечных преобразований какой-то смелый академик опубликовал статью, в которой Борьба с Пьянством, Афганская Война и Чернобыльская Авария пишутся, что называется, "через запятую". Ученый утверждал, что три этих бедствия стали основными причинами подрыва Советской экономики и непосредственно привели к крушению всей Империи.

     

     Когда тебе 17 лет непросто быть дегустатором. Не всегда в бутылке с красивой этикеткой вкусное содержимое. Когда мы первый раз попробовали шотландское виски White Horse, единогласно пришли к выводу, что гадость эта - не что иное, как вариант русского первача, разве что не мутная и с травяными добавками.

     Когда водились деньги, что дешевле не выбирали. Даже в обществе, где присутствие девочек не было предусмотрено, старались не пить что попало. Алкоголь - неотъемлемый атрибут молодежной тусовки, посредник в сближении, транквилизатор, допинг. Наши гусарские выходки - залихватское выпивание порций с призыванием девочек последовать примеру, попытки показать, что в этом, мол, нет ничего предосудительного и что ты, в конце-то концов, не такой уж захмелевший. А они потом - целомудренные и непорочные, санитарки скорой помощи оттаскивают тебя в ванную комнату или выводят подышать свежим воздухом. Впрочем, бывало и наоборот. Девочки тоже взрослели, им хотелось вкусить тех же радостей и псевдорадостей-ощущений.

     Я вышел в город в надежде встретить кого-нибудь из наших. Было это примерно через недельку после той романтической ночи с Лоли. Прошвырнувшись по тому участку Бродвея, на которой обычно тусовалось джинсовое наше сообщество, зашел в кафе, поговорил с барменом. Наших он не видел. Я отыскал таксофон, набрал номер Арта. На том конце долго не снимали трубку. Наконец, Сэм дополз до телефона. Что дополз стало сразу ясно.

     - Какого хрена ты не с нами? - промямлил Сэм.

     У них там гремела музыка, слышно было, как они ржут и скачут под Boney M. "Сложно будет вписаться в коллектив; там каждый уже дошел до кондиции", - подумалось мне.

     - А меня кто-нибудь звал?

     На мой вопрос отвечал уже не Сэм; Лена взяла у него трубку. А мне показалось, что он рухнул рядом с ней.

     Стало до чертиков обидно, что меня не удосужились разыскать по столь существенному поводу - приехала наша славная одноклассница, Леночка. Ее родители были одними из первых, кто просек поляну и на фоне меняющейся политической, а стало быть, и социальной и экономической и этнической обстановки решили убираться на историческую родину (в данном случае речь идет о России). Ленкины родители, оба врачи, открыли в подмосковном городе нечто вроде кооперативной поликлиники и на перестроечной волне заделались, как бы предпринимателями с медицинским уклоном.

     Ленка уехала сразу, как закончила 9 класс и приехала через год навестить двоюродную сестру. Сестричку звали Инна. Наполовину немка - высокая девочка с цвета пшеницы, до пояса волосами и очень стройными, длинными ногами.

     Телефонный диалог продолжался.

     - Кайд, ты чего не с нами?

     - Здравствуй, Солнышко. С приездом. Могли бы позвонить...

     - Ну ты же сам объявился. Видишь как здорово. Приходи, мы тут все. Я уже познакомилась с этой... как? - Дженни. Она классная, мне нравится.

     - Мне тоже.

     - Да ладно тебе. В самом деле, давай к нам. Ты сейчас где?

     - Не так далеко. - И я повесил трубку.

     "Ладно, все мы эгоисты, - рассуждал я про себя. - Могли бы вспомнить обо мне пока были трезвые".

     Я шел пешком, прошло минут двадцать. Калитка была открыта, во дворе поливала музыка. На крыльце Артовского сарайчика-мастерской сидела неподвижно, склонив голову, Инесса - ну прямо-таки, Аленушка, с картины Васнецова. Справа от девушки спокойно и неподвижно, как сфинкс сидел серый пушистый кот по кличке Виски. "Ты единственное трезвое существо, на этом празднике, Виски, - мысленно обратился я к животному. - Впрочем, странно, что они тебя еще не угостили".

     Длинная, широкая, цветастая юбка образовала вокруг Инессы-Аленушки, как бы, шелковую лужу. Я подошел совсем близко и уставился на ее ступни. Они были загорелые и необыкновенно ровные; мне подумалось - красивые. У девушек редко бывают красивые ступни. "Надо же, елки-палки, эротика! Иной раз пройдет - стройная такая, откровенно оголенная во всех, понимаешь, допустимых этикетом местах... а все равно - не "зацепит". А вот эти ступни из под длинной юбки..."

     - Hey, you! - произнес я, - Проснись, красавица.

     - А, привет. Ленка приехала, знаешь?

     - Повод хороший. Чего пьете-то?

     - А фиг его знает, Сэмский че-то намешал. Сам, кажется, отрубился.

     На пороге появилась Ленка. Через мгновение она уже была в моих объятиях, и если бы я не был к этому готов, мы бы оба полетели, угодили бы в розовую клумбу.

     Ленка крепко прижалась ко мне, я почувствовал, что ее джинсовый белый комбинезон на груди влажный; что-то она на себя пролила.

     - Смотри, и на майке у тебя пятно, - сказал я.

     - А, это ликер. По фигу, потом отстираем. Пойдем, поможешь переодеться. - И она повела меня за руку в мастерскую.

     "Ни хрена себе, свидание! Чего она там в Подмосковье нахваталась?" У Ленки, насколько мы ее помнили, была репутация эдакой скромняжки.

     В мастерской на гвоздике висел ситцевый халатик, непонятно чей. Элен отстегнула лямки комбика и, оперевшись на мое плечо, стала стягивать его с себя, пошатываясь. Она осталась в длинной желтой майке, положила руки мне на плечи.

     - Блин, как я по всем соскучилась!

     Приятный запах Ленкиных волос мешался с не очень приятным запахом того, что она пила.

     - А по мне, в частности?

     - А по тебе особенно. Помнишь, та высшая фотка, где мы все вместе? Ты там на итальянского певца похож. Она у меня на столе стоит. На том снимке ты мне особенно нравишься. Мои подружки, как придут, все спрашивают: "А это кто?"

     - И что ты отвечаешь?

     - Да ничего - друг, говорю.

     Дальше - интереснее. Ленка отворачивается от меня, отходит на пару шагов, снимает с себя майку и снова поворачивается лицом, улыбается, смотрит мне в глаза. Mama mia! Одни эмоции. Какие тут слова? Продолжается это совсем недолго - несколько мгновений.

     Распахивается дверь, влетает пьяный Сэм. Дальше - тоже интересно. Следом за Сэмом входит Лолита. Она трезвая. Ее на тусовке не было, она пришла только что. Ленка, не спеша, снимает с гвоздика халат, не отворачиваясь, неторопливо, запускает руки в рукава. Так и стоит, улыбается, и не собирается пока застегнуть халатик. Ло разворачивается, молча выходит. Сэма будто пригвоздили к полу. Мне хочется сказать Сэму, чтобы он убирался... понятно куда. Но он-то тут причем? Я толкаю его плечом, чтобы он очнулся; мы с ним выходим из мастерской.

     - Hi, Mister Kide! - это появляется Дженни. - Ага, Лоли, привет! - Джейн с подружкой целуются. - Пошли с нами пить!

     Побледневшая Лолита молчит, а я пытаюсь выкрутиться, изобретаю подходящую фразу, чтобы хоть как-то ей намекнуть, что сам нахожусь в этом обществе не более пяти минут. Отвечаю на приглашение Джейн:

     - А что еще с вами делать, как не пить, если вы все уже набрались, а мы еще и не пытались? (ну очень незатейливый каламбур, прямо как на ка-вэ-эне) - И потом, оказавшись в комнате, - Уау, да здесь чего творится-то?

     Думаю, тот же самый вопрос задает себе Лоли. Она бледна, но вроде, спокойна.

     На столе десятка два стаканов, самого разного калибра, а старик-Сэм уже принялся за дело и сливает все в большой ковш, который только что притащил с кухни.

     - Не, ребят, это не по правилам. Вы чего, северного сияния захотели? - спрашиваю я.

     - Дженни, пошли сюда, - говорит Элен. - Кайд мой самый высший друг! Давай с ним выпьем. У нас же есть Шампанское?

     - Есть, - отвечает Джейн. - Только, ну его - открывайте сами.

     Открывать пришлось мне. Когда пробка отлетела, Ленка забрала у меня бутылку и стала разливать - по двум граненым стаканам, стараясь наполнить их до краев; все-таки перелила через край. Пена с шипением потекла по внешним стенкам Ленкиного стакана - на ее пальцы с красивыми, длинными, очень правильной формы ухоженными ногтями.

     Цвет тоненького панциря перламутрового лака и помада, как нельзя лучше, подходит к смуглой коже моей одноклассницы-блондинки. Я все никак не могу отделаться от неожиданного стриптиза и вспоминаю, какая Ленка без одежды. Она самая созревшая из моих сверстниц, и формы у нее - не как у девочки-подростка, как у молодой женщины с картин Бориса Валехо.

     Краем глаза я наблюдаю за Лолитой. Она стоит чуть поодаль, но я чувствую на себе ее сверлящий взгляд, вернее, блуждающий взгляд тигрицы - она смотрит то на меня, то на Ленку. Одноклассница ведет себя невозмутимо, показывая всем своим видом, что Ло здесь не существует вообще. Их так никто друг другу и не представил.

     "Вряд ли это ревность, - рассуждаю я, - Мы с Лолкой клятвы верности друг другу не давали. Подумаешь, та ночь... Что там было то, по сути дела?"

     - А потом, когда выпьем, будем целоваться на брудершафт, да? - спрашивает Лена.

     - Так пить, или целоваться на брудершафт? - Умнее реплики я придумать не мог.

     - Трахаться! - процедила сквозь зубы Лолита и рванулась из комнаты.

     Дженни стояла к ней ближе всех и попыталась преградить ей путь. Ло стукнула бы любого, кто посмел ее остановить. Но только не Дженни. Столько было написано на лице креолки! В самом идиотском положении находился я. Скакать за Лолитой? Остаться невозмутимым, изображая лорда Байрона? Пошло и скользко пошутить, чтобы все поняли, что это из-за тебя?

     - Сэм, дружище, выручай, - сказала Дженни. Она, как всегда, была мудра.

     Сэм заметно протрезвел, понял, о чем его просит Джейн; произнес:

     - Я попробую ее привести.

     - Совсем не обязательно. Лучше проводи домой. Она сейчас все равно не вернется.

     Арт с Инессой молчали.

     

     Сэм вернулся скоро, сообщил, что проводил девушку до подъезда. Еще сказал, что Ло за всю дорогу не произнесла ни одной фразы.

     Он был исключительным умницей, наш Сэмка. Он был чистый и честный, и совсем бесхитростный. Он был по жизни простой; не читал Булгакова и не вел разговоров об авангардной живописи. Не врубался в музыкальные течения и понятия не имел о том, кто такие Тарковский и Оливер Стоун. Но никто не считал его неотесанным.

     В этой ситуации он принял удар на себя. Все знали, что Сэм по уши влюблен в Лолиту, понятно было, также, что он ей - до лампочки. Друг понимал, что бежать за девушкой следовало мне а не ему, и что его присутствие может еще больше обозлить ее. Он просто молча проводил Лолиту - как посол от нашей компании. Не задавая лишних вопросов, выполнил - не формальность, дипломатическую миссию.

     - Думаешь, я буду комментировать, Кайд? - спросила Джейн, когда мы остались вдвоем во дворе. Арт с Инессой пошли в дом.

     Я промолчал.

     - Ты прости, это не от любопытства... Я хочу кое-что понять. Леночка - привлекательная девочка, если не сказать больше. Но, она почему-то и словом о тебе не обмолвилась до твоего прихода. Она мне в общем понравилась, хотя был момент, когда я начала ревновать ее к Арту.

     - И тебе это чувство не чуждо? Однако, этот червячок по имени ревность выбирает самые красивые фрукты, - съязвил я.

     - Да ладно, сейчас не об этом. У тебя что-то с ней раньше?..

     - И близко не было. Мы же в школе вместе учились. Какие там романы, в восьмом классе? Правда, сегодня... - Я запнулся, подумал, что, несмотря на нашу с Дженни дружбу, не стоит рассказывать про эпизод со стриптизом. Может быть, Сэмка ей об этом поведает. - Я тоже финик по части вашей женской логики. Лолке со мной детей, как говорится, не крестить. А если это ревность, то я - Испанский летчик{15}.

     - Вот и я ничего не пойму, - сказала Дженни. - Подожди, все само собой прояснится.

     Многообещающая вечеринка с треском провалилась. Инесса вылила из ковша в унитаз то, что Сэм посливал из рюмок и стаканов. Таким образом, самая правильная из нас поступила в высшей степени прагматично - все равно, пить это было нельзя. А та бутылка Шампанского, которую разливала Элен, была последней. Потом Инесса объявила о том, что Ленкины папа и мама прилетают завтра и им, сестричкам рано утром нужно быть в аэропорту.

     Еще до того, как на улицах зажгли фонари, мы разбрелись по домам.

     

     III

     

     В каждом Столичном городе, как впрочем, и в любом занюханном, отдаленном от административного центра поселке, обязательно есть центровая улица. Не просто центральная - именно центровая. Начинается она, может быть, от вокзала и проходит прямо, через весь город в определенном направлении. Наш город - не исключение. У нас такой проспект пролегает с юга на север, где заканчивается автостанцией, с которой автобусы отправляются по горным маршрутам в курортные места или в другие городки Республики - поменьше чем наша Столица и не столь густонаселенные.

     Раньше проспекты обзывались именем вождя - дедушки Ленина. Но, "время флаги на ветру полощет, иногда меняя их цвета..." (авт.) Сейчас тенденция к переименовыванию пошла на спад. Отчасти потому, что успели переименовать все, что можно было. Вандалы посносили памятники борцам за Светлое Будущее. А потому как у новых чиновников, пришедших на смену административно-идеологическим командирам, мышление такое же стандартное и примитивное, как у их предшественников, улицы во всех городах постсоветского пространства пообзывали опять одинаково - Проспект Свободы, Улица Независимости и т. д.

     В Республиках Средней Азии не стали ориентироваться на героев Новейшей Истории; стали вспоминать о богатейшем культурном наследии. Без казусов, конечно, не обошлось. Вспомнив великих, стали обсуждать, на чьей территории родились и творили такие ребята, как Авиценна, Хайям, Фирдоуси. Никак не могут их поделить, и до сих пор спорят, как правильно пишутся их имена. Теперь некоторым из этих древних поставили сразу по несколько памятников - в разных странах, в разных независимых республиках. В нашем граде один из проспектов и киноконцертный комплекс обозвали в честь персонажа средневековой поэмы - некоего свободолюбивого барда, которому (см. поэму Фирдоуси) негодяй-падишах за его музыку и крамольные тексты пальцы приказал отрубить. Вопрос о присвоении проспекту и киноконцертному залу имени великого барда обсуждался даже на международном симпозиуме. Наприглашали академиков, заграничных этнических соотечественников, выступали с докладами, говорили о вкладе праотцев моего Стада в мировую культуру, спорили - о том, о сем. Прототип сказочного барда, именем которого нарекли вышеназванные улицу и концертный комплекс, персонаж поэмы Восточного автора жил за тысячу лет до нашей эры. Нотной грамоты тогда, понятно, не было, играл герой, по всей видимости, на незамысловатом двухструнном инструменте, выдолбленном из тутового дерева. Ну и так далее... понятная картинка?

     А что, я не против, пусть в Москве или в другом каком российском городе называют улицы именами персонажей народных сказок. Например, спорткомплекс имени Ильи Муромца, или национальный заповедник имени Бабы Яги & Кощея Бессмертного.

     В молодежно-тусовочном просторечии центровая улица называлась Бродвей (с английского - Широкий Путь), независимо от того, насколько в действительности была широка. Дважды в году - 1 Мая и 7 Ноября по Бродвею гоняли демонстрации. Раненько утром сгоняли к ВУЗам студентов, занося в черные списки тех, кто посмел не явиться на добровольно-принудительное мероприятие. Затем давали в руки знамена, огромные бумажные цветы на проволочных стеблях, транспоранты с лозунгами "Да Здравствует!..", портреты вождей. Нестройным строем гнали к площади, где красовался памятник тому, чьим именем Бродвей, собственно, назывался. На площади все громко орали "ура". Кстати, какое глупое слово, или... междометие.

     Если подумали, что я собрался клеймить экс-систему и марать бумагу рассуждениями о том, какие коммунисты суки, то это Вы напрасно. Нет, милые, этим уже все обкушались. Это в восемьдесят пятом пораскрывали рты - кто от избытка невыговоренных слов, кто от удивления. Я не стану, также, пытаться лечить души тех, кто был жестоко обманут этой самой системой. Она сама треснула по всем направлениям, эта система. С чьей-то помощью или без таковой - другой вопрос. Гигантское судно пошло ко дну, увлекая за собой тех, кто попал в водоворот событий. Мы все плыли на этом корабле. Потом обитатели верхних, удобных кают нашего суперлайнера сели в моторные шлюпки и дернули на другой берег, прихватив с собой самое ценное (много ценного). А кто-то до сих пор ловит рыбку (большую и маленькую) в мутной, бурлящей водице, на месте крушения кораблика, который, вроде, и не затонул, а так, сел на мель... Но плыть еще долго не сможет.

     Что ж, относительно безоблачное прошлое сменилось тяжкой годиной, и это только кажется, что все происходит само собой. Напротив - во всем просекается прямая зависимость. Кто-то ведь дергает эти ниточки, сообразно тому, как мы себя ведем, наказывает и поощряет в зависимости от того, чего мы заслуживаем. Можно говорить о реинкарнациях и возмездии за прошлые грехи, можно в это не верить. Пусть рассуждают об этих взаимосвязях братья из тусовки Харе Кришна и прочих иностранных конфессий. Таковые имеются в нашем городе. Песни поют, книжками торгуют, просадом угощают. Я с ними в одном согласен: не надо никаких революций, хватит уже пролитой крови. И маленький совет, дорогой читатель (самому себе, ведь я никого не учу): исключите из своего лексикона такие слова, как демократия. Слова, подобные оному, утратили смысл; может таковой изначально имелся. Это, ребята, все попса{16}. Хороший термин, правда? - ньюлогизм, елки-палки!

     Жаркий июнь, его середина. Под вечер - чуть прохладнее. Бродвей, то есть проспект имени вождя Мировой Революции. Маленькое кафе напротив центрального городского парка, носящего имя того же дедушки Ленина. А вот кафе называется по особенному, романтично - Рваные Паруса. Не помню, когда его так обозвали. Собственно, это маленькая сезонная кафешка под чинарами - каркас из высоких металлических полукруглых арок, стойка, витрина с небогатым ассортиментом напитков, мороженное, карамель. Паруса работают с ранней весны до поздней осени. Когда-то на арках были закреплены обручи, обтянутые цветным ситцем. Потом материя обтрепалась и, порванная ветром и полинявшая от дождя, напоминала обрывки парусов. Отсюда, видимо и название. Еще одна достопримечательность Парусов - круглые столики из бетона в форме грибочков и каменные стульчики-бочонки, довольно неудобные, жесткие. Когда здесь собирались большие компании, приходилось сдвигать неподъемные столики, перекатывать бочонки.

     Мы сидим втроем - Дженни, Арт и я. Пьем кисловатое сухое вино. На столике глиняный кувшинчик, в который бармен влил содержимое двух, по 0,7 литра бутылок, тарелочка с орешками и пачка сигарет. Арт рассуждает о творчестве Джима Моррисона.

     - О расширении сознания и тому подобном толковал Карлос Кастанеда. Моррисон многого нахватался у Кастанеды. Эдгар Алан По был наркоша. Автор Мастера и Маргариты - тоже. Битлз и Роллинги вовсю курили травку. ЛСД первое время после его изобретения свободно продавался в аптеках как безобидный транквилизатор. Наркотики - движитель творчества, допинг для фантазии.

     - Почти все тобою перечисленные товарищи не очень хорошо кончили, а тем, кому повезло, пришлось долго лечиться, - возражает Джейн.

     Я в беседе не участвую, просто слушаю. Мои друзья, собственно, не спорят. Идет обмен мнениями.

     - Хорошо, что у нас дряни нет в изобилии, как, например, в Голландии. Там, на Западе, в этом свободном мире слишком много соблазнов. А от избытка соблазнов - пресыщение или, куда хуже, деградация. Об этом уже тысячу раз сказано-доказано, - продолжает Дженни. - Неприглядность пьянства описана в Ветхом Завете. Яркий пример - изобретатель виноградного напитка, праведник - дядюшка Ной, который, потеряв стыд, стал оголяться перед своими детьми.

     - Еще нелицеприятнее повел себя его сынок; кажется его Хам звали. Уж он-то был трезвый, а действовал соответственно своему, впоследствии ставшему нарицательным, имени, - дополняю я.

     - Это точно, - поддерживает Арт. - И, все же, "Live fast, die young"{17} - мне это импонирует.

     - Если ты знаменит, как Моррисон, тогда себе можно многое позволить, - рассуждаю я. - Ты знаешь, что у тебя есть все - на тот промежуток жизни, пока это все не приелось. Нахватался чего желал, а потом и помирать не страшно. И не надо думать о старости. Впрочем, как знать? Нет удовольствия без греха. А нагрешишь - придется расплачиваться. Хорошо, если в этой жизни. А то, представь, - в следующей, после очередной реинкарнации; снова тянуть лямку до глубокой старости, только уже в других условиях.

     Дженни внимательно смотрит на меня:

     - Кайд, ты в это веришь? В перевоплощение после физической смерти?

     - Не знаю. По крайней мере, не отрицаю. Отрицание того, что невозможно доказать или логически осмыслить - признание собственной глупости.

     Вдруг Арт толкает меня под столом ногой и едва заметно кивает головой вправо. Я неторопливо поворачиваюсь и вижу - по аллейке, совсем неподалеку от нас в сопровождении двух кавалеров проходит Лолита. Джейн замечает, куда мы с Артом смотрим.

     - Ты ей ни разу не звонил? - спрашивает она после общей паузы.

     - Нет.

     - И она, стало быть, тоже, - утвердительно произносит художница. - Хочешь, я вас помирю?

     - Еще чего не хватало!

     - Знаешь, Кайд, а по-моему, вас все равно прибьет течением друг к другу. Есть у меня такое чутье.

     - Посмотрим.

     - Возвращаясь к сказанному, - говорит Арт, спеша мне на помощь и заполняя новую паузу, - настоящих поэтов Всевышний к себе призывает рано. Может, это у каждого из них последняя инкарнация? Как-бы, короткая, отмеренная жизнь, с предоставленной возможностью как следует оттянуться. А грехи свои земные они искупают стихами, песнями, картинами, скульптурами. Тем, что они оставляют после себя потомкам и что для последующих поколений является не просто культурным наследием, а духовной пищей. Каждая музыкальная композиция, каждая картина - валюта, которую творческая личность несет в общий котел. Этим-то она (творческая личность) и расплачивается за пьянки, за связи свои внебрачные...

     - Куда тебя понесло? - оживляется Джейн. - Поэты, музыканты и художники - всего лишь проводники. Они, конечно, наделены этим космическим, или, как там правильно обозвать?.. ну, скажем, потенциалом, но в том, что они творят, не их заслуга. То есть, я хочу сказать, сегодня ты написал симфонию, нечто стоящее - шедевр, от которого все обалдеют, а завтра - не сможешь придумать даже простенький полуминутный музыкальный фрагмент. Сегодня дали, завтра отберут. Во-вторых, кто сказал, что их шедевры побуждают только к положительным действиям?

     - В чем-то ты права, - соглашается Арт. - Я немножко о другом: творческие люди редко бывают праведными. Для того чтобы творить что-то новое, никем до тебя не придуманное (а сейчас в искусстве можно выехать только на этом), необходимо постоянно находиться на пике эмоций. Стало быть, надо грешить, чтобы заиметь представление о том, что такое хорошо и что такое плохо. Вот Апостол Павел, который по молодости лет был парень весьма жестокосердный, а потом стал смиренным и пошел проповедовать, неся людям Слово Божье.

     - Не самый удачный пример, - возражаю я. - Он просто духовно переродился. Задумался, осознал и стал хорошим. Даже имя себе поменял. А художник - мечется от черного к белому, экспериментирует, вечно вляпывается во что-то, ищет, выбирает между тем, что есть, находит и теряет, переваривает и выдает продукт. Но при этом зачастую некрасиво поступает по отношению к близким ему людям. Его все любят за его песни, или книги, картины. А по жизни он просто хам. Джон Леннон был таковым, Царствие ему Небесное! С друзьями и подругами вел себя не самым лучшим образом, а песни писал потрясные. Но кто его осудит? Те, кого он обидел, наверняка ему уже все простили. А мы с ним водку не пили, но любим за то, что он сочинял и пел.

     - "Судите о них по делам их...", - цитирует Джейн. - А если хорошие деяния персоны лучшим образом освещены в средствах массовой информации, а нелицеприятные поступки не являются достоянием общественной гласности? Или если на том и другом спекулируют?

     - Не без этого, - отвечаю я. - Религия строится на спекуляции; тем она и отличается от Веры. Христос - не то чтобы не нуждался в рекламе, напротив - тем, кого Он исцелял, просто запрещал распространяться о своих чудесах.

     Неожиданно перед нами появляется Лолита. Теперь она одна, без кавалеров. Происходит ритуал - Дженни встает и они с Ло целуются, потом Лолита целует в щечку Арта, едва заметная пауза и... девушка наклоняется, чтобы поцеловать меня. "Мир, Дружба, Фестиваль, жвачка? Соблюдение норм этикета компании, или еще что-то?.." - рассуждаю я про себя.

     После неудачной той вечеринки у Арта я, естественно, ощущал некоторый душевный дискомфорт. Но потом, пообщавшись с Артом и по его совету, решил отнестись ко всему как можно проще и избежал-таки лишних переживаний.

     Ленкин стриптиз, мини-скандал... Я все время об этом думал. И Ленка все никак не шла у меня из головы. Это было каким-то эротическим наваждением. Однажды мне приснились обе сестрички - Ленка в том расстегнутом ситцевом халатике и Инесса, которая приподнимала свою длинную, до пят шелковую цветастую юбку, обнажая свои красивые ступни. Потом я решился позвонить Ленке (жила она у Инессы). Сестричка говорила со мной весьма прохладно и, не без удовлетворения сообщила, что моя одноклассница с родителями уехала в альплагерь. На вопрос "когда вернется?" ответа не последовало; она просто положила трубку. Я вообще с Инкой как-то не контачил. Сама она из всех членов нашей команды благоволила только к Арту. Он упоминал, что у Инессы своя компания, непохожая на нашу джинсовую тусовку. Жила она далеко от нас, в одном из старых микрорайонов, в центре появлялась редко и знали мы ее только через Ленку. Я почему-то вспомнил, как Инесса выливала в унитаз Сэмовский коктейль. В общем-то, правильно, но так банально. Лолита бы на ее месте попыталась напоить Артовского кота, Дженни бы еще что-нибудь веселое придумала.

     - Я вас тут краем глаза приметила, когда мимо проходила, - сообщила Ло. - Слушай, вот зануды, а!

     - Это ты о сопровождавших тебя лицах? - осведомилась Дженни.

     - О ком же еще? Маман моя, приколись, пригласила их на прошлой неделе домой. Как потом оказалось - со мной знакомить. Один - ее подруги сынок, второй - его дружок. Оба - пацаны сопливые, по 19 лет, а деловые все из себя! С тачками. У второго папаша в Москве, в каком-то торговом представительстве. Первый тоже в Столице ошивается, учится и дела какие-то крутит. Короче, пошла я в магазин, а они - подкатывают на тачке. "Девушка, девушка, не желаете покататься с двумя джентльменами?" "Не желаю, - говорю, - пешком хожу!" Потом разглядела, узнала - мамочкины гости.

     - И что покаталась? - спросил Арт.

     - Да нет, говорю же, дальше пешком шла. Сказала, что иду к подруге. "А вы не познакомите нас со своей подругой? Может все вместе прокатимся?"

     - И как ты их отшила? - спросила Джейн.

     - Да просто - сказала, что мне не до них.

     Через полчаса мы пошли по домам. На одном из перекрестков Дженни с Артом свернули и помахали нам с Лолитой. Ло молча взяла меня под руку.

     - Чем занимался это время?

     - Книжки читал.

     Пауза.

     - А с той девочкой не встречался, со своей одноклассницей?

     - Она уехала. На следующий день.

     У Ло на уголках губ едва мелькнула улыбка.

     - Ты об этом жалеешь? - осторожно спросила она.

     - Тебя это так сильно занимает? - Снова пауза, и на этот раз я, кажется, перегнул палку. Мне вовсе не хотелось отпускать от себя Лолиту. Мне очень захотелось физической близости с этой девушкой. Не в том смысле, что сексом мне хотелось с ней заняться. Присутствия ее хотелось. Я не знал, что говорить, но отступать было поздно, и я продолжал в том же духе. - Почему ты не звонила? Пропал интерес к английскому языку?

     - Я полагаю, ты мог бы мне позвонить.

     "Ну вот еще!" - подумал я про себя. А вслух произнес:

     - Может и так.

     Ло вложила свою ладонь в мою - знак благодарности за то, что я иду на компромисс. Мы подошли к подъезду.

     - А завтра позвонишь? - И не дожидаясь ответа, чмокнула меня в щеку и забежала в подъезд.

     

     IV

     

     Появление первых Советских рок-коллективов было явлением - очень неординарным. Все проходило по особенному, на фоне отрицаний и неприятия того, что называлось Социалистическим Искусством. У отечественных рок музыкантов- семидесятников были предтечи еще в шестидесятые. Речь идет не только о западных их собратьях. Были и Русские рок-творцы, чьи имена просто канули в лету. И если сейчас мы имеем возможность послушать (в буквальном смысле репетиционные) записи британских или американских рокеров-шестидесятников, переизданные на компактах, то от советских братков остались, видимо, только стихи. Да и то, в самиздатовских вариантах. Основной причиной, по которой первые отечественные рок-поэты-певцы не овладели умами миллионов, была невозможность передачи информации посредством качественных звуконосителей. Иными словами, неважное качество полулегальной музыкальной продукции не позволяло им стать знаменитыми и богатыми. Разумеется, был еще целый ряд препятствий - жесткая цензура на радио и телевидении, господство одной идеологии и т.д. В фильме Оливера Стоуна "Doors" студент кино-колледжа по имени Джим Моррисон, будущий основатель легендарной рок группы, с бухты-барахты начинает писать стихи-тексты. Не очень владея секретами вокального мастерства, молодой поэт сколачивает бэнд{18} и, чуть ли не через полгода, уже купается в славе. Понятно - Джим, что называется, попал в струю, оказался в нужную эпоху, в нужном месте и т.д. Ко всему, он был очень талантлив и прозорлив. Но в киноповести о рок'н'рольном пророке - ни слова, ни намека про то, как музыкантам приходится зарабатывать на инструменты, платить за качественную запись, за аренду зала, в котором выступаешь. Как будто все само на голову свалится - достаточно быть талантливым.

     Нашим браткам приходилось прилагать неимоверные усилия для того, чтобы чего-то достичь. Надо было достать приличный инструмент, самим спаять усилители, найти ревербераторы, прочие примочки{19}... Не было в нашей стране, как на Западе, сутенеров-антерпренеров, выискивающих по кабакам длинноволосых творцов. Никто здесь не лелеял генераторов музыкальных идей. Они появлялись сами, как самородки - на почве, в которой, по логике, Рок'н'Ролл не должен был давать всходов. В Стране Советов попасть в один из немногочисленных коллективов Госконцерта было заветной мечтой музыканта с консерваторским образованием. А организация самодеятельного концерта грозила знакомством с представителями правоохранительных органов. И все же, кто-то делал музыку - играли джаз и джаз-рок. Собирались в университетских и заводских клубах. А чтобы заработать на свой инструмент, лабали в ресторанах и на свадьбах.

     Вокально-инструментальные ансамбли (ВИА) появились в середине шестидесятых и стали по настоящему заметными как явление в начале семидесятых. Ковыряясь в пластинках, завалявшихся с той поры, находишь нечто интересное. Кое-кто из тех ребят действительно делал неплохую музыку, вдохновляясь идеями Английских и Американских групп. И пока не появилась Машина Времени, некоторые из Советских ВИА пели неплохие песни о любви - по крайней мере, со стилистически грамотно написанными текстами и - красиво аранжированные.

     Машина отказалась, а Воскресение почти отказалось от наличия в их авторских текстах слова Любовь. Эти два коллектива (простите за помпезность), если и не сделали революцию, то уж, по крайней мере... ну ладно, еще проще - очень повлияли на умы и образ жизни целого поколения.

     Я был еще совсем мал, когда в пионерском лагере с катушечного магнитофона услышал Beatles и Wings. Потом все происходило вполне стандартно - ребята собирались во дворах, и даже те, у кого ни слуха, ни голоса, механически осваивали аккорды, именуемые лесенками и звездочками. Посещая подъездные посиделки и выделываясь дома перед зеркалом, через недельку-другую или (если уж слишком стеснительный) через пару месяцев можно было на очередном сборище небрежно взять в руки гитару и пропеть, наблюдая за реакцией девочки, соседки из дома напротив:

     Однажды, однажды девчонку-невесту

     Король из далека привез в Королевство...

     Лайди-лайди, лайди-лайдай,

     Музыка громче, громче играй...{20}

     И все... На тебя уже смотрели по-другому, ты уже был Музыкант.

     Кайф особый, когда поют и играют двое или даже трое. "Слушай, какое там соло в припеве?" "Последний раз показываю, запоминай". А уж если кто осваивал многоголосье!..

     Дворовый репертуар был неиссякаем, пополнялся он ребятами, возвращавшимися из армии. Самодеятельных авторов в огромной Стране было сколько угодно, а в Советскую Несокрушимую и Легендарную призывали юношей со всех концов Широкой и Необъятной. Пацаны увозили на дембель песни, записанные в армейских блокнотах - на Камчатку, в Прибалтику, в Питер, на Кавказ. Представляете, какая география? Чистый Рок'н'Ролл тогда еще мало кто играл. Разве что песенка Venus (в простонародии She's got it), голландской группы Shocking Blue с многочисленными вариантами русских частушек, приспособленных под ее мелодию. Классный мультик про Бременских музыкантов - не что иное, как идеологическая диверсия - пропаганда идеалов хиппизма. Учителя выгоняли с уроков: "Марш в парикмахерскую!" или: "Как родители разрешают носить такие узкие джинсы?.. И на какую такую зарплату папа купил тебе Американские штаны?"

     В девятом классе я узнал, как выглядит гитара Fender и чем сей стратакастер{21} отличается от советской электрогитары марки Урал. Потом начал играть - на чем повезет; диапазон - от подъездной деревяшки до инструментов типа Gibson. Кстати, многие лабухи (я ни в коем случае не желаю делать саркастический акцент на этом слове и обидеть ресторанных музыкантов) вкалывали вовсю, чтобы накопить денег на хороший инструмент. Они отказывали себе во многом, чтобы купить приличную гитару или клавиши, заботясь, прежде всего, о правильном и качественном звучании той музыки, которую играли. Ведь параллельно с ресторанной халтурой многие занимались настоящим творчеством.

     А еще знаете, о чем я подумал? Ведь группа Песняры в середине семидесятых была ничем не хуже, чем скажем, Uriah Heep того же периода. Вы скажете: "Разве можно сравнивать такие вещи?" "А почему бы и нет?"

     

     Впервые попав в музыкалку (репетиционную комнату) художественного училища, я угодил в водоворот, который потом надолго меня закрутил и предопределил многие последующие события моей жизни. Позже я перезнакомился с великим множеством (возможно... да нет - наверняка, великих) людей, и многим из них по сей день благодарен за общение и за то, чему от них научился.

     Арт как-то пришел и сказал, что администрация их училища раскрутилась на Болгарский аппарат. Он не очень-то разбирался в технике, но имел сведения, что из Москвы в упаковке привезли усилители и колонки, мощность которых что-то около четырехсот ватт. Меня это очень впечатлило. Вот бы включиться в такой эквипмент{22} поиграть; ведь это ж на целый квартал будет слышно! Я имел шапочное знакомство с теми, кто учился с Артом и Джейн, знал ребят постарше из других групп. Музыкальная команда без названия существовала в худ училище давно, да только солист из нее ушел по причине окончания заведения; в начале лета поехал поступать в Ленинградский ВУЗ. На летний период команда самораспустилась. Но тетенька-завуч внезапно разыскала музыкантов, с тем, чтобы отправить в пионерский лагерь, где студенты проходили педагогическую практику - там не хватало массовика-затейника, некому было проводить дискотеки. Арт знал о моей заветной мечте - сколотить команду и петь свои песни, коих в моем репертуаре скопилось к тому времени десятка два. Я без стеснения показывал свои экзерсисы Арту и Дженни. Кстати, наша девушка сама писала стихи и была не прочь, чтобы я когда-нибудь превратил какие-то из ее вирш в песенные произведения посредством сочинения к ним мелодий. Играл я на гитаре примитивно (Слава Богу, это понимал). Учиться нотной грамоте всегда было недосуг (ленив я был), но к поэзии питал особое пристрастие и, выслушивая скупые похвалы Арта и Дженни, скромно надеялся на то, что в стихотворчестве, все-таки, немного преуспел.

     Одному из участников группы без названия по имени Боб (в миру, естественно, Борис) меня Арт и отрекомендовал - как автора и исполнителя. "В конце концов, никто у вас там ничего не пишет, - убеждал его мой друг. - Послушаете Кайдовские песни, может, сделаете что-то вместе". Было странно, что свято место франт-мэна, вокалиста оказалось вакантным - никто из трех членов команды не пожелал встать у микрофона. Зато каждый не прочь был занять нишу лидера, то есть, художественного руководителя.

     Итак, желание петь оригинальный репертуар, приказ педагога-завуча, возможность оттянуться{23} в пионерском лагере (где симпатичные девочки-вожатые), а также, убедительные доводы Арта - все это привело Боба к попытке совместного со мной музицирования. Он попросил об аудиенции в музыкалке.

     Я пришел со своим двенадцатиструнным акустическим инструментом, в который был вмонтирован самодельный, примитивный датчик-звукосниматель. Боб сидел в комнате с девочкой по имени Наташа, которая, как я потом выяснил, была на два года моложе его и моей сверстницей, то есть семнадцати лет. Средней комплекции шатенка с короткой стрижкой, студентка второго курса оформительского отделения художественного училища, Наташа была одной из многих, стремившихся пообщаться с музыкантами. Ребята никого особо не привечали, но ничего не имели против естественной аудитории, стихийно собиравшейся здесь после занятий. Арт рассказывал, что однажды Бобу этот проходной двор пришелся не по душе, он высказался, что "сей бардак мешает творческому процессу" и попросил более не беспокоить - тех, кто не имеет непосредственного отношения к музыке. Исключения все же делались, и часто - для представительниц прекрасного пола. Перед тем, как привести меня сюда Арт потрудился объяснить, что музыкалка - своего рода храм, место престижное, и не всяк сюда вхож. Говорил он об этом, не без удовольствия, намекая на то, что сам является завсегдатаем этого бомонда. А вот Наташа не имела туда регулярного доступа. В тот день ей, в некотором смысле, повезло - с утра преподаватели припахали ее оформлять какой-то стенд в вестибюле, а после Боб, находясь в добром расположении духа, сам пригласил ее на огонек.

     Стены музыкалки были украшены не только плакатами из журнала Bravo, но и картинами самих участников группы и их друзей. В правом углу стояла сборная ударная установка (барабаны были из разных комплектов). Рядом с барабанами, у стены на двух металлических стойках-держателях покоились ритм-гитара Eterna и бас Ibanez. Слева от барабанов стояли двухэтажные клавиши. У самого входа было операторское место. Там на металлической подставке был установлен пульт Электроника (весьма неплохой, отечественного производства двенадцатиканальный микшер). Еще у музыкантов было сразу два ревербератора - допотопный такой, ленточный и, чуть посложнее, самодельный пружинный. Было всего две микрофонных стойки и две большие колонки (что-то советское, неподъемное, типа Дойна). Болгарский аппарат (тот самый четырехсотваттный, о котором говорил Арт) хранился у завуча в кабинете. У музыкантов, естественно, чесались руки до него добраться, но тетя-завуч пообещала отдать все до единого шнура из комплекта за день до выезда в лагерь, не раньше.

     Признаться, я серьезно волновался. Боба в моих глазах был эдаким опытным динозавром местной эстрады. Я как-то побывал на одном из концертов группы, когда в ней еще пел прежний солист и слышал, как Боб играет на соло гитаре. Еще меня смущало присутствие девушки Наташи.

     - Ну ладно, ближе, как говорится, к телу, - сказал Боб. - Давай работать.

     Подстроив гитару, я сыграл четыре квадрата вступления знаменитой песни и запел:

     

     On a dark desert highway

     Cool wind in my hair

     Warm smell of colitas

     Risin' up through the air

     

     Голоса своего, обработанного трактом микшера, двух ревербераторов и усилителя я вначале не узнал, но скоро освоился. Я уже экспериментировал на домашнем магнитофоне и привык слушать себя в записи. Со второго куплета Боб начал подыгрывать на басу. Меня вдохновило не только это; Наташа блаженно улыбалась. Когда мы закончили, она захлопала в ладоши.

     - Ребята, так классно! Давайте еще что-нибудь. Это Калифорния была, да?

     Мне стало весело - от Наташиных глубоких познаний в области современной музыки. Эта ее реплика про Калифорнию мне напомнила Московский Арбат - там, где художники рисуют портреты, можно услышать нечто подобное - ну типа: "Ты смотри, а ведь, похоже! Классно рисует, скажи!"

     Боб, казалось, тоже был доволен, но все же с недоверием спросил:

     - А со словами все нормально, или абракадабру гнал? - Потом ему стало неловко, и он добавил, - А, ну да. Мне же Арт говорил, ты с английской школы... Ладно, что язык знаешь, это хорошо. Мне сказали, ты свое пишешь. Надеюсь, на русском, чтоб я хоть что-нибудь понял.

     Я нацепил на гриф зажим, который предусмотрительно захватил с собой, чтобы менять тональность под голос, подстроил вторую добавочную струну и начал играть вступление. Боб оставил бас и сел за барабаны. Оказалось, он и палочки неплохо держит. Прямо мультиинструменталист какой-то!

     Все мы - блудные дети, сыновья-дочки,

     Неразумное стадо на просторах Страны

     И те, кто рождаются в фирменных сорочках,

     И те, кто не могут накопить на штаны

     Наташа притоптывала в ритм бас-бочки, прикрывая от удовольствия глаза и раскачивалась в старом обшарпанном кресле, когда-то, по видимости, выполнявшем функции театрального трона. В музыкалке было достаточно такого рода предметов - какие-то фанерные декорации, выполненные студентами оформительского и театрального отделений. Под потолком, похожая на блиндаж, зависала камуфляжного такого вида, вручную плетеная, паутина, сквозь которую пробивался свет от крашеных в разные цвета лампочек. Такой цветной полумрак способствовал созданию особенной репетиционно-творческой атмосферы.

     - Нормально. Это чье - твое? - спросил Боб, залепив последний барабанный брэйк.

     "Нормально" означало "очень даже неплохо", почти "отлично". И я это понимал.

     - Мое. Здесь кое-какие тексты есть, отпечатанные.

     Я предусмотрительно взял с собой страничек десять из того, что по моей просьбе недавно с заботой было отпечатано одной моей знакомой секретаршей-машинисткой. Она работала в школе, в приемной директора. Это вам не халам-балам, это на машинке напечатано! Это рукопись, а не школьная тетрадка. Боб с Наташей разделили напополам тоненькую стопку страничек и стали внимательно читать.

     Вскоре появились барабанщик Юра и клавишник Рустик. Клавишнику было 22 - самый старший, он доучивался уже после армии. Юра и Боб были ровесники, они перешли на последний курс.

     Боб передал прочитанное ребятам и безапелляционно заявил:

     - Этот парень будет играть с нами.

     Мы играли до полуночи и сразу составили скелет будущего репертуара - из семи или восьми песен. Я честно признался, что не помню, а местами, просто не знаю текстов в тех Битловских песнях, которые мы играли и пообещал снять на слух или раздобыть слова и выучить к отъезду. Ехать в лагерь надо было как можно скорее; закрытие первой смены должно было состояться через два-три дня и времени у нас, практически, не было. На другой день Боба представил меня завучу-организатору, женщине, которая курировала прохождение студентами пионерской практики. Не думаю, что мой экзотический облик (элементом которого были, в частности, полинявшие залатанные джинсы) очень ей импонировал, но деваться педагогическому работнику было некуда. Боб не давал ей слова вставить, болтал без умолку о настоящем творчестве и о необходимости участия в предстоящем осеннем конкурсе молодых талантов, объявленный Горкомом Комсомола. "Эмма Сигизмундовна, у нас таких ребят в училище нет! Кайд будет играть с нами, это однозначно!" Это однозначно было любимой Бобовской фразой. Еще он любил слова типа актуально и в качестве эмфатического синонима к актуально использовал словечко контрацептивно.

     Утром, на следующий день после знакомства и первой репетиции команда из четырех человек собралась во дворе училища. Сложив в рюкзак свой нехитрый летний гардероб, я припас (по рекомендации коллег-музыкантов) четыре бутылки сухого вина и зачехлив гитару, двинулся в путь. Собрали все необходимое - аппарат, шнуры, самопальный цветак (цветомузыкальную установку, сделанную из распиленного, непонятно каким образом добытого светофора). Погрузили все это в автобус и двинулись в путь.

     Пионерский лагерь под названием Ивушка находился километрах в двадцати от города в отрогах живописного горного ущелья. Собственно, лагерь являлся таковым летом; весной и осенью это была зона отдыха одного из промышленных предприятий. В Советские времена было такое понятие шефство. Предприятие было шефом художественного училища, а студенты летом проходили здесь педпрактику и плинер.

     Нас четверых поселили в радиорубке - довольно большой комнате с голыми стенами, которую мы тут же переоборудовали под музыкалку. Стены комнаты уже к вечеру были украшены плакатами. А самый изобретательный - Боб, к ночи закончил роспись одной из стен, за что позже получил пистон от начальника лагеря за порчу гос имущества.

     У музыкантов была масса преимуществ, если не сказать, привилегий. Во-первых, мы вставали, когда нам этого хотелось, могли пропадать на бассейне с утра до вечера, опаздывать на обед и не ходить на завтрак, а самое главное - не посещать педсовет. Во-вторых, по вечерам мы были в центре внимания - мы играли или крутили дискотеки все дни, кроме субботы, когда в лагерь привозили кино.

     К репетициям, однако, мы относились более чем добросовестно - для нас это было святое. Каждый день в репертуаре появлялась одна-две новые песни. Мы стали уделять серьезное внимание аранжировкам. Я с помощью Боба начал осваивать гитарные фишки. Володя с Рустиком расписали для меня цифровку и объясняли, как строятся аккорды и что такое гармония.

     

     V

     

     В первый день нашего пребывания в лагере я познакомился с девочкой по имени Корина. Ей, как и мне было 17, она работала с малышами. В тот день Корина осталась на отряде одна - напарница взяла выходной и уехала в город.

     - Молодой человек, вы музыкант. - Это был не вопрос - это было резюме незнакомой женщины в отглаженной, накрахмаленной белой блузке и строгой черной юбке. Как потом выяснилось, это была старшая вожатая. - Будьте любезны, помогите девушке, она одна едва справляется.

     - Меня прислали тебе помогать, - сообщил я, бесцеремонно открыв дверь в комнату, где Корина раскладывала по кроватям постельное белье. Наверное, я ее напугал.

     - Кто прислал? - Девушка уставилась на меня.

     Большие карие глаза. Взгляд такой - как говорят, с поволокой.

     - Я еще здесь никого не знаю, но, похоже, что меня прислал... вернее, прислала начальник лагеря, женщина лет тридцати.

     - Начальника зовут Анатолий Архипович, он чуть постарше. Это, наверное, Елена Викторовна.

     - Пусть будет так. Что делать?

     Корина явно чувствовала себя комфортнее без меня.

     - Если хочешь, помоги застелить кровати.

     - Ну, если другой работы нет. Меня зовут Кайд.

     - Как? - переспросила она.

     - У тебя ведь тоже не самое обычное имя?

     - В общем-то, да, мое имя не так часто встретишь, но как у тебя, я еще ни разу не слышала.

     - Это собственно, псевдоним. Я приехал с музыкантами.

     Корина оживилась, оставила свое занятие, выпрямилась. Она была на полголовы ниже меня, стройная, в простеньком ситцевом халатике, босиком. Светлые длинные волосы на скорую руку были заколоты. Тонкая смуглая шея тронута золотистым загаром. Есть такой тип девушек - бледных по природе своей, но стоит им появиться на солнце, и очень скоро они становятся шоколадными.

     - Будут танцы? - поинтересовалась Корина.

     - До упада, - с удовлетворением ответил я. - Только не сегодня, мы еще не готовы.

     - А на закрытие?

     - Уж это точно. Для этого мы здесь.

     - А потом снова уедете?

     - Если не прогонят, останемся. Надо же кому-то вас развлекать.

     - Это здорово, а то вечерами такая скука. Ты не так заправляешь, надо по-другому.

     Девушка взяла у меня из рук простыню и стала показывать. Слегка декольтированный халатик был застегнут на все пуговицы, но сидел на ней совершенно свободно, и когда Корина наклонилась, моему взору предстала ее грудь.

     Здесь опять пойдет отступление - снова придется оправдываться. Повторюсь: до меня уже столько об этом сказали, что я просто боюсь показаться идиотом, упражняясь в рисовании эротических картинок. Давайте-ка лучше вспомним Роберта Бернса, простого шотландского фермера, который на досуге развлекался стихотворчеством, весьма в этом преуспел и, впоследствии, стал классиком. Он написал одну из самых лучших в мире баллад - о любви вообще, и о красоте отдельно взятой девушки в частности. The lass that made a bed to me. Она существует в переводе (в замечательном переводе) Маршака (название, правда, звучит по-иному - Ночлег в пути). В балладе отражены впечатления и чувства героя, который зимним, снежным вечером на горной тропинке встречает девушку; она спасает его от вьюги, приглашает к себе... и так далее.

     Her bosom was a driven snow,

     Twa drifted heaps sae fair to see;

     Her limbs the polish'd marble stane,

     The lass that made the bed to me...

     А грудь ее была кругла -

     Казалось, ранняя зима

     Своим дыханьем намела

     Два этих маленьких холма...

     Грудь у Корины была мраморно-белая, как у той деревенской шотландской девушки из стихов Бернса - совсем белая в контрасте с загаром тела. А розовые соски - плотные и глянцевые. И волосы:

     Her hair was like the links o' gowd...

     Был мягок шелк ее волос и завивался, точно хмель...

     

      Я нашел в себе силы отвернуться.

     - Ты смотришь? - спросила Корина, заметив, что я уставился в окно.

     - Да, я понял, как это заправляется. Сложно работать с детишками?

     - Ой, сначала был кошмар. Но сейчас уже привыкла.

     - Останешься на вторую смену?

     - Не знаю, посмотрим.

     - Оставайся. А мы будем вас развлекать, - пообещал я.

     - Вообще-то тут здорово. Ребята хорошие. Да и дети - к ним привыкаешь. Они такие забавные.

     Дверь распахнулась, в комнату вбежала смешная девчушка лет девяти. "Корина Леонидовна, а когда на обед?" "Мариша, иди собирай отряд. Скажи, чтобы все строились". " А где чтобы строились, Корина Леонидовна?" "А то ты не знаешь, где - как всегда. И еще - тебя не учили стучаться, когда входишь?" Но девочка уже бежала по коридору. Мне стало смешно - мою сверстницу называли по имени отчеству. Стало быть, мы с ней взрослые.

  &