Сидел я, смотрел туда-сюда, про раста революшен подумывал, и вот вспомнил, что сказочка у меня в запасе есть. Каковую я еще года с пол назад, а может, и больше, написал. Растаманская сказка.

     Теплое море, в глубине которого сокрыта тайна. Маленький остров, с маленькой пальмой, маленький орех, который растет на пальме и еще сотни рыбок, которые плавают вокруг острова. И еще солнце, которое всегда встает и освещает остров ласковыми лучами, и маленькое животное, которое каждое утро выползает из своей норы, чтобы посмотреть на рассвет. И зеленая трава, которая растет на этом благодатном острове, который находится посреди теплого моря, в глубине которого сокрыта тайна.

     И встает солнце, и освещает оно остров, и вот выползает сие животное из норы и думает. Вот ништяк. И теплое море с тайной, и пальма с орехом, и даже трава такая ласковая растет. Просто рай какой-то. Вот только, блин, чего-то не хватает. И думает животное думу. Надо бы еще каких ништяков себе придумать. Думает оно, значит, думает - и придумало. Нарвало травы, залезло на пальму, посушило, свернуло, приколотило, покурило. Ништяк, стало быть. Ништяк, значит, за ништяком, а солнце ласковое уже и село. И вот сидит наше животное на пальме и думает. И как я на эту пальму попало, ведь вроде как еще поутру все совсем ништяк было, и море с тайной, и остров маленький, и орех. Какой орех, бля, орех я уже слопало. Когда на хавчик пробило. Ну, сидит оно на пальме, звезды считает, а звезды все такие красивые. Маленькие, но, суки, вертятся. И вертятся, падлы, все быстрее и быстрее. Вот, думает животное, и хуйня, сижу я на пальме, а они вертятся. И все вертятся и вертятся. А звезды между тем еще и песенку петь начинают. На языке буржуйском, мелодия душевная. Животное охуело. Вот, думает, дела какие, море с тайной, теплое, остров с орехом, звезды тут песенки душевные распевают, и еще вертятся, суки. Совсем ништяк. Тут звезды песенку допели, и самая большая звезда животному говорит: "Ну что, бобер. Хули ты, бобер, на этот остров с пальмой забрался". Тут наше животное совсем охуело и говорит: "А не пошли бы вы, звезды, на хуй. И ты, самая большая, становись в колонне первой и пиздуй, пока я тут на пальме сижу, а ведь и слезть могу!" А звезда говорит: "Обломись, бобер, ты ж по пальмам лазить не умешь, и вообще, все ты тут гонишь, ибо быть такого просто никак не может. Мы, звезды, колонами на хуй не ходим. А животное говорит: "Да что я вам сделало, я каждое утро на рассвет смотрело, на солнышко. Орехи хавало. Нет, надо вам, звездам, вертеться и всяку хуйню мне плести, вот и идите теперь на хуй и мозги мне не ебите"

     А звезда и говорит: "Ну ты, бобер, в натуре крышей сдвинулся, какие нафиг орехи и солнышко. Что ты тут несешь, и зачем пацанов посылаешь. А животное говорит: " Я, может, всю жизнь в норе тусуюсь и ништяки ловлю, а вы мне тут с хуйней какой-то пристаете. Вы мне, между прочим, не нужны, у меня и солнышко есть, и теплое море, с тайной херовой, и пальма, бля буду, с орехом. Вот. А у вас, звезд, ничего этого нет, вот вы и завидуете и хуйню мне всякую задвигаете". Тогда звезды как-то зашевелились, завертелись, крикнули: "Ну тебя на хуй, бобер!" и улетели.

     А животное слезло с пальмы и полезло в нору. Залезло, заснуло, хорошо. Тихо. Никто не мешает. Только вот смотрит, через часик кто-то дверь норы открывает и морду в каске желтой внутрь просовывает. И говорит: "Ну, бобер, ты бы бля, еще в канализацию залез."