Весной 1973 года один приятель познакомил меня с неким молодым человеком, который выращивал марихуану у себя на дому. Впрочем, оказалось, что мы уже с ним знакомы: около полутора лет назад он приносил в "Седьмую волну" свой жуткий и кровавый рассказ, а я отверг его и посоветовал автору переменить тему. "Седьмая волна" не специализировалась на "ужасах"; в то время мы отдавали предпочтение "умной" фантастике, слушали "Кинг Кримсон" и "Генератор ван дер Граафа", курили марихуану и мечтали попробовать ЛСД. Мне уже исполнилось двадцать два года; в редакции нашего журнала я был старше всех и поэтому исполнял обязаннности директора и главного редактора.

     Таким образом, спустя полтора года после того, как я раскритиковал юношеское творение Дэвида Хейдена (в настоящем издании -- текст номер 4), я оказался у него в гостях, курил его марихуану и посмотрел еще несколько его произведений. Марихуана была очень неплохая; что же касается произведений, то я весь вечер настойчиво советовал Хейдену "расширить свое сознание" с помощью ЛСД или мескалина. Разумеется, в то время я еще не пробовал ни того, ни другого; однако я уже прочел печально известную книжку мистера Хаксли и воображал, будто знаю толк в этих вещах.

     Впервые попробовать ЛСД мне довелось полгода спустя, на квартире все того же Хейдена. Это место оказало исключительно удобным для такого рода мероприятий, и мы с другом заходили туда примерно раз в две недели. Хейден всегда был рад нас видеть, хотя со стороны могло показаться, что он совсем не нуждался в нашем обществе: покурив марихуаны, он либо дремал, либо садился что-нибудь писать. Когда другу удалось раздобыть ЛСД, мы сразу же решили угостить Хейдена и пошли к нему в гости. По неопытности мы, наверное, приняли слишком много наркотика, и он нагнал на нас такого страху, что я так до сих пор и не решился принять его во второй раз. Хейден принял столько же, сколько и мы, однако ничуть не испугался и спокойно просидел весь вечер в своем кресле, в то время как мы с другом вопили, метались по квартире, пытались спрятаться под диван и разбили окно. Позже он сказал мне, что "видел все эти вещи" и без наркотика, а спустя некоторое время показал кое-что из текстов, которые он писал "для себя".

     Один из этих текстов, а именно рассказ "Не к добру" (номер 7) в том же году был напечатан в "Седьмой волне" за подписью Дайэмонда Хайдена. Звучные псевдонимы были в то время общей модой среди авторов нашего журнала, и фамилия Хейден смотрелась бы на их фоне довольно нелепо. В следующем году "Седьмая волна" приказала долго жить; а некоторе время спустя я уехал в Америку и вернулся в Бирмингем только в конце 70-х годов, одержимый идеей превратить "Волну" в фэнзин американского образца. Однако оказалось, что большинство "писателей", сотрудничавших в журнале, к тому времени уже обзавелись семьями и забросили свои литературные занятия. И только Хейден остался неженатым и, как и прежде, покуривал марихуану и пописывал свои странные заметки.

     В этот раз я сошелся с ним гораздо ближе, но так и не узнал практически никаких подробностей о его личной жизни. Беседовали мы главным образом о компьютерах (Хейден работал программистом) и, как ни странно, о магии. Его познания в этой области внушали мне некоторое уважения, хотя верить в магию и читать "фэнтези" я перестал еще в шестнадцать лет. Он жил за городом и ездил на работу на мотоцикле; хозяйка, у которой он снимал комнату на втором этаже, брала с него смехотворно мало и смотрела на его "цветоводство" сквозь пальцы. Позже мне удалось выяснить, что она почему-то надеялась выдать за Хейдена свою перезрелую дочь, хотя сам Хейден едва ли подавал ей повод к таким надеждам.

     Наше сотрудничество на этот раз оказалось гораздо более плодотворным. Хейден практически бесплатно сверстал мне несколько первых номеров журнала и дал несколько текстов для публикации. Кроме того, он убедил меня, что журнал должен уделять определенное внимание "фэнтези" и оккультизму -- и здесь, как говорится, попал в самую точку. Простые компилятивные материалы о Кроули и Гарднере привлекли к нам гораздо больше подписчиков, чем все оригинальные литературные произведения вместе взятые. Позже мода на оккультизм прошла, но наша "Седьмая волна" стойко держится в первой десятке фэнзинов Соединенного Королевства.

     Хейден сотрудничал в нашем журнале (под псевдонимом Дайэмонд Хайден) вплоть до мая 1985 г.. Затем он куда-то пропал. В сентябре я навестил его квартиру и обнаружил, что его здесь нет. Он уехал без предупреждения, оставив все свои вещи и весьма расстроив свою добрую хозяйку, которая, тем не менее, все еще продождала ждать его. Я заехал к нему на работу: здесь тоже ничего не знали о местонахождении Хейдена. Оказалось, что последний раз его видели 27-го мая во время обеденного перерыва; он беседовал со своим сотрудником и исчез на полуслове, едва тот отвернулся.

     Услышав об этом, я сразу понял, что вряд ли увижу Хейдена снова. Мне удалось убедить в этом его хозяйку, и она согласилась продать мне бумаги Хейдена. К моему большому разочарованию, бумаг оказалось очень мало -- всего одна небольшая папка. Я перелистал ее и не нашел даже половины тех текстов, которые когда-то показывал мне Хейден. Хозяйка разрешила мне обыскать его письменный стол, но и здесь я нашел всего лишь десятка полтора совершенно незнакомых мне листков. Очевидно (как предположила хозяйкина дочь) Хейден сжег большую часть своего архива в камине накануне 27-го мая.

     Таким образом, выбор "Текстов", представленных в этом сборнике, сложился более или менее стихийно. Это не вершины затонувшего континента, а случайные крохи безвозвратно погибшей Атлантиды, которые иногда выбрасывают на берег морские волны. Но и по этим крохам умный человек способен догадаться о многом. Я полагаю, что читатели, посвященные в основы тайных наук, смогут понять смысл духовной деятельности автора "Текстов" и определить имена сил, с которыми он общался, и направление пути, по которому он шел.

     Этот путь представляется мне довольно мрачным или, по крайней мере, безрадостным; впрочем, такое впечатление в известной степени навеяно внешним обликом самого Хейдена: вечной скукой и безразличием, запечатлевшимися на его лице, его вялой походкой, невнятными жестами и сонным мороком его глаз. Казалось, что его подлинная жизнь происходит где-то вдали от повседневного бытия бирмингемского программиста по имени Дэвид Хейден, который лишь выполняет элементарные функции и терпеливо ждет условного сигнала.

     О личной биографии Хейдена я, к сожалению, могу судить только по его собственным рассказам, достаточно скупым и весьма противоречивым. Родился он 15 марта 1953 или 1955 года; его отец (согласно наиболее достоверной версии) имел какое-то отношение к торговому флоту, а мать была не то румынского, не то венгерского происхождения. Образование он получил не то в Бирмингеме, не то в Манчестере; его безупречный французский язык наводит на мысль о том, что некоторое время он жил во Франции. Вполне возможно, что в середине семидесятых годов он был женат (несколько раз он обмолвился об этом в беседах), и что повальные гонения на наркоманию каким-то образом коснулись и его. Несомненно, что в юности он был связан с каким-то оккультным обществом гарднеровского толка, но не возобновлял этих связей, по крайней мере, с середины семидесятых годов. Кроме своих компьютерных и литературных занятий, он превосходно гадал на картах Таро и, по-видимому, практиковал какие-то более сложные оккультные ритуалы, о характере которых я могу лишь догадываться.

     Впрочем, может статься, то, что кажется мне тайной за семью печатями, не представляет никакой загадки для единомышленников Дайэмонда Хайдена, имеющих аналогичный духовный опыт и сталкивающихся с аналогичными проблемами. Не претендуя на глубокое знание тем, которые он затрагивает в своих текстах, я, тем не менее, взял на себя труд по возможности расположить их в хронологическом порядке и сопроводить их определенными комментариями, проистекающими, главным образом, из опыта моего личного общения с их автором. Я полагаю, что такая работа может быть небесполезна для более полного их понимания.

     

     

     "Дай сюда!" -- приказал брат. Я сделался будто из ваты, не способен ни обороняться, ни убежать. Он оторвал мне руку и швырнул столпившимся сзади. Там стояли родители, Джексон, Винни, много других, они как-то сразу принялись мелко-мелко нагрызать ее сдвоенными зубами и я увидел, что они крысы. "Другую!" -- сказал брат. Я закричал: "Что же ты делаешь?!", но получился сдавленный визгливый шепот.

     Брат потянулся ко мне -- я попытался извернуться, чтобы укусить его, и тут проснулся. Было три часа ночи.

     

     Блестящая бритва затуплена

     шалуньею розовых снов

     в окрестностях Кельна иль Дублина

     в ночи пробирает озноб.

     Спешит развращенная телочка

     кастрировать белую кость

     у ней на мордашке иголочкой

     нанизана шалость насквозь.

     Она завлекает внушительно,

     блистая слюной язычков,

     и, ласкам поддавшись, грешители

     ей лижут головки сосков.

     Но бритва, притупленно чавкая,

     нежданно и зло полоснет

     Девчонка, помывшись мочалкою,

     едва усмехаясь уснет.

     А утром, веселием куплена,

     забудет, подумав: авось,

     в окрестностях Кельна иль Дублина

     отыщется белая кость.

     

     Он сказал: я гляжу на вас сверху и не вижу прогресса. И регресса тоже не вижу. Сверху все это напоминает броуновское движение: туда-сюда-обратно-столкнулись-разлетелись. Только и всего.

     Может быть, прогресс в глубине? спросил я. Может быть, согласился он. Там клубится черная муть -- не понять, прогрессирует она или регрессирует. Временами чернота разбухает и теснит ваш светлый слой, а потом светлый слой отгоняет черноту назад, она сжимается и снова начинает разбухать. Может быть, это прогресс. Или регресс.

     Однако понятие о развитии существует, сказал я. Значит, существует и само развитие. Конечно, подтвердил он. И прогресс, и регресс, и прочие формы развития. Что-то растет и развивается, а ваша суетливая среда служит ему почвой. Все вы пронизаны корнями этого растения -- или этих растений, если их много.

     И я задумался о корнях, и стал давать им имена -- и понял, что любое имя может быть истинным.

     

     Я сейчас все расскажу. Наконец-то собрался. С духом и с мыслями. Хотя вы мне все равно не поверите.

     Все дело в том, что я ужасно боюсь темноты. С детства. Говорят, у меня больное воображение, и я слишком впечатлителен. Наверное, это правда. Когда я вглядываюсь в темноту, она начинает шевелиться и пульсировать, будто там есть кто-то живой, который внимательно следит за мной и ждет удобной минуты. Темнота наполняет деревья, столбы, дома неизъяснимой угрозой, и каждый встречный прохожий кажется мне тогда дьяволом, пришедшим по мою душу. И страх вырастает во мне в огромного зверя, и я ничего не могу с ним поделать.

     Ночные прохожие страшны сами по себе: ведь многие из них идут никуда и ниоткуда -- они давно мертвы. Один бог знает, что выносит их на улицы после двух ночи, когда пусто, и тьма колышется в воздухе.

     В эту пору пробуждается зловещая жизнь на кладбищах и пустырях, загораются бледные огни в развалинах -- это правит свой бал нечисть, неподвластная ни Богу, ни Сатане.

     Если бы я не боялся темноты, я никогда бы не повстречался с этими мерзкими созданиями -- но мне было тогда семнадцать лет, я учился в колледже, жил в общежитии и постоянно подвергался насмешкам из-за своих детских страхов. Чтобы закалить характер, я заставлял себя подолгу бродить в потемках вокруг общежития и по прилегающим кварталам; а однажды, в полнолуние, расхрабрился настолько, что даже рискнул прогуляться по краю "Болота" -- это обширный пустырь вокруг топкого ручья, неподалеку от общежитий нашего колледжа; вокруг него кварталы одноэтажных домиков (большей частью брошенных), непролазные заросли одичавших садов. "Болото" слывет притоном бродяг и наркоманов, здесь часто случаются отвратительные преступления и находят обезображенные трупы. Несмотря на это, я выбрался на "Болото" заполночь, немного побродил среди мертвых домов в молочной тиши полнолуния и весьма довольный собой, вышел на Кримсон Роуд, откуда уже рукой подать до общежития.

     На Кримсон тоже было тихо и пустынно. Потом я услышал сзади легковую машину: она быстро приближалась и вдруг остановилась рядом со мной. Лысый толстяк с заднего сидения окликнул меня и что-то спросил, высунувшись в приоткрытую дверь. Я не расслышал и нагнулся к нему, чтобы переспросить. А он ухватил меня крепко сгибом руки за шею и поволок в машину. Мгновенье -- и я оказался на сидении между ним и стариком в сером костюме, который непрерывно дрожал и невыносимо смердел тухлым мясом. Машина резко рванула с места и свернула влево, в сторону "Болота".

     - Тихо! -- злобно прошипел толстяк, с силой ткнув мне в лицо дулом пистолета. -- Молчать, а то хуже будет! -- повторил он, хотя я, ошеломленный и растерянный, ни слова до сих пор не сказал, да и не смог бы сказать: дыхание перехватило, даже сердце перестало биться от испуга.

     Въехали в мрачный сырой переулок. Машину затрясло по узабам, зачавкала под колесами грязь. От тряски у серого старика отвалилась челюсть, и из угла рта пополз по щеке белый скользкий червяк. "А щека небритая, наколется ведь", -- подумалось, как сквозь сон.

     В конце переулка, при самом выезде на пустырь, мы остановились у небольшого домика. Сквозь щели в закрытых ставнях пробивался свет.

     У ворот на лавке курил мужчина неестественно- огромного телосложения, похожий на рекламный плакат соревнований по культуризму. Едва завидя машину, он бросил недокуренную сигарету оземь и чуть не бегом рванулся навстречу.

     - Ну-кось, посмотрим, посмотрим, чего вы там привезли! -- дребезжал он голоском Микки-Мауса, нетерпеливо потирая огромными ладонями. -- А, дедушку привезли! Ой, какой дедушка! Просто прелесть! Выходите почтеннейший; да нет, позвольте уж, я вам помогу... -- и он протянул старику свою лапищу. Тот вдруг, согнувшись вдвое, проскользнул под нею и бросился бежать. Тут шофер, до сих пор сидевший неподвижно, выскочил из машины и запустил ему по ногам железным прутом. Беглец упал навзничь; великан в два прыжка оказался рядом с ним и ухватил его за воротник.

     - Что, папаша, все трусцой бегаете? -- снова защебетал он радостно, широко улыбаясь всем своим безобразным лицом. -- Только от нас не убежишь, мы ведь не погребальная контора. Нукось, бросайте дурить, да пойдемте в препараторскую!

     - Отпустите меня, -- произнес старик совсем уж безнадежно, и в свете фар на его седой щетине заблестели крупные слезы, -- я больше никогда не буду выходить из своего склепа, клянусь вам! Отпустите -- в накладе не останетесь, у меня весь гроб обит изнутри золотыми монетами, все вам отдам, только отпустите!

     В ответ гигант ухмыльнулся снова и толкнул старика в открытую калитку. Шофер с толстяком крепко ухватили меня под руки и поволокли следом. Предчувствуя что-то нечеловечески жуткое, я рванулся было в сторону, но тут же от сильного удара коленом по дых потерял всякую способность к сопротивлению. Меня втащили в дом и заперли в темной тесной кладовке, насквозь пропахшей пылью и крысами.

     Оправившись от удара, я огляделся вокруг: вдоль стен на полках поблескивали ряды пустых бутылок; на стене висела велосипедная рама, погнутая и ржавая; под ней валялось кресло без ножек и обивки; в углу стоял корпус от телевизора, полный всякой железной дребедени. В светло- желтых лучах, сочившихся изо всех щелей неплотно сбитой дощатой двери, плясали и перевивались клубы пыли.

     Снаружи громко спорили знакомые уже голоса. Я прислушался. Однако смысл их спора оказался настолько дик, что даже с трудом верилось. Толстяк доказывал, будто старик систематически покидает по ночам свою могилу, чтобы сосать кровь у граждан и достоин расчленения по первому разряду. Старик кричал, что случайно, раз в десять лет вышел подышать свежим воздухом; клялся и божился, что он солидный человек, а вурдалаков никогда не любил и даже вел среди них воспитательную работу. Конец их спору положил Высокий.

     - Дедушка, -- прошипел он, -- очень жаль; но вас придется обслужить по первому разряду, несмотря на ваши высокие моральные качества, потому что вы оказали сопротивление сотрудникам Анатомического общества. Вам, похоже, надоело лежать в тесном гробу. Могу вас обрадовать: вы туда не вернетесь. Вас скушают собачки и кошечки. А теперь прошу к столу.

     Тут старик стал ругаться, послышался шум и грохот опрокидываемых стульев. Я прильнул к щели: его уже повалили на стол посреди комнаты; Толстяк и Высокий держали его руки и ноги, а шофер крепко привязывал веревками, продетыми сквозь отверстия в углах стола.

     - Инструменты! -- скомандовал Высокий, когда ноги были привязаны. Толстяк вышел в другую комнату и возвратился с подносом, на котором мне удалось разглядеть раскрытую бритву и садовые ножницы; там было еще что-то, похожее на пилу, точно я не могу сказать. Высокий взял бритву и стал резать на старике одежду; шофер обрывал ее лоскутами и бросал в угол. Вскоре старик лежал уже совсем голый. Высокий положил бритву на его отчаянно вибрирующую грудь и, присев на стул, стал что-то записывать в толстую амбарную книгу.

     - А кровушку он все-таки посасывал: поглядите, какой розовый, ну точно поросенок! -- сказал вдруг Толстяк, вошедший с улицы с эмалированным ведром. -- Ну что, шеф, приступим, а?

     - Приступим, -- ответил Высокий. Подойдя к столу, он похлопал старика по животу и отработанным резким движением вогнал туда бритву. Старик завопил истошно и хрипло, потом стал орать, не переставая; но что с ним делал "главный хирург", я уже не видел: чуть не весь стол заслонила широкая спина Толстяка, слегка подрагивавшая не то от напряжения, не то от удовольствия. Шофер мастурбировал в углу на табуретке, не отрывая восхищенных глаз от жуткого зрелища. Потом Толстяк отодвинулся чуть в сторону, и я увидел, как Высокий откусывает старику пальцы садовыми ножницами и кидает их в ведро. Старик уже едва стонал; вскоре замолчал совсем.

     - Дайте ему понюхать! -- недовольно крикнул шофер из своего угла. Толстяк вынул из кармана бутылку нашатыря и плеснул старику в лицо. Тот открыл глаза и закричал снова, глухо и устало.

     - Что, больно? -- участливо спросил Высокий, морщась, будто от горькой микстуры. В его руке появилась чайная ложка; ею он ловко выковырнул старику оба глаза и вкинул их прямо в раскрытый рот. Крик захлебнулся, тотчас превратившись в глухое бульканье. Высокий взял бритву, уже изрядно испачканную кровью, и принялся деловито разрезать кожу между ребрами. И опять широкая спина Толстяка закрыла от меня все.

     Я не могу сказать уверенно, сколько все это продолжалось -- вероятно, полчаса или что-то около того. Когда Толстяк пошел выносить ведро, на столе лежало уже бесформенное красное месиво с торчащими из него костями. Невыносимый трупный запах наполнил всю комнату; со стола стекала и капала на пол густая грязно-коричневая жидкость.

     - Давайте сюда второго! -- приказал Высокий. При этих словах я почувствовал, как все внутри оборвалось и похолодело; даже голова закружилась. Однако в комнате воцарилось молчание. Потом Толстяк сказал, запинаясь:

     - Видишь ли, шеф... Со вторым мы малость ошиблись... Он живой.

     - Да? -- переспросил Высокий растерянно. -- Ну и что же мы теперь с ним будем делать?

     - Резать его, и все тут! -- заорал вдруг шофер, вскочив со своего места. -- Он ведь заложит нас, гадом буду, заложит!

     - Погоди, -- сказал Высокий, отстраняя его от двери кладовки. -- Ну ладно, заложит он нас. Но резать-то его зачем? Пристрелить, чтоб не мучался -- и бог с ним.

     Шофер молча уставился на шефа, будто парализованный его словами. Потом в нем вдруг что-то сработало:

     - Бог с ним, говоришь? Нет уж, дудки! Уж я ему сейчас устрою!

     Он схватил со стола бритву и бросился к кладовке; Высокий не успел его удержать. Сообразив, что сейчас может случиться самое страшное, я ухватил за горлышко тяжелую бутылку и, едва дверь распахнулась, изо всех сил швырнул ее, стараясь попасть шоферу в голову. Это мне удалось: от удара он сел на месте, со лба по лицу его побежала кровь.

     Я сгреб в охапку еще несколько бутылок, закричал отчаянно: "А ну, с дороги, а то всех поубиваю!", и ринулся к выходу, кидая бутылками во все стороны.

     Благодаря неожиданности и произведенному шуму я выиграл несколько секунд -- это и спасло мне жиэнь. Едва я выскочил во двор и подбежал к забору, в светлом прямоугольнике двери появился Толстяк с пистолетом. Грохнул выстрел, громкий свист раздался в сыром ночном воздухе -- но я уже соскочил с забора на улицу.

     Однако путь на Кримсон Роуд был уже отрезан Высоким. Тогда я что было духу помчался в сторону небольшой рощицы, черневшейся на пустыре; он погнался за мной, гулко топая и тяжело дыша. Сзади зафырчал мотор. Я оглянулся и увидел, что машина, в которой сидел Толстяк, резко затормозила поравнявшись с Высоким, и тот, рывком распахнув дверцу, запрыгнул на заднее сидение.

     Здесь-то мои преследователи и совершили главную тактическую ошибку: проехав метров пятьдесят, машина увязла в грязи. Покамест они, ругаясь на весь пустырь, вылезали из нее, я успел добежать до рощицы и спрятаться в кустах на берегу мутного ручья.

     Я еще не отдышался от быстрого бега, как услышал где-то невдалеке их голоса: "Отсюда он не мог далеко убежать!" -- утверждал Толстяк, громко кашляя и харкая. Внезапно прямо над моей головой скользнул луч фонарика; я весь сжался от страха, чуть ли не врос в землю.

     - Вот он! -- завопил ликующе голосок Микки-Мауса. Грохот двух выстрелов раскатился по пустырю; потом я услышал, как в соседних кустах заскулил раненый пес, а Высокий громко выругался: "Ах ты, ..., ошибся!"

     Тогда я осторожно, без единого шороха, сполз по глинистому склону к самому ручью. Здесь было гораздо спокойнее; а наверху еще трещали ветки, изредка мелькал луч фонарика и слышались обрывки фраз. Я лежал животом на сырой глине, затаив дыхание и прислушиваясь к каждому звуку. Мои преследователи еще некоторое время шарили по кустам, а потом, по-видимому, устав или осознав безнадежность своих поисков, присели на берегу, прямо у меня над головой.

     - Идиот наш Малыш, -- расстроенно сказал Высокий, -- все дело испортил своими выбрыками. Теперь придется менять место и искать нового шофера.

     - Шеф, не выгоняй его, это ведь я во всем виноват, -- тихо, оправдывающимся тоном произнес Толстяк. -- Это я не смог живого от мертвого отличить, а Малыш ведь хотел как лучше.

     - Благими намерениями... знаешь, в общем, сам, что мощено. А впрочем... может быть, поискать его по ручью? Сдается мне, что он где-то все-таки рядом, а?

     - Да брось ты, шеф, уже ведь рассветет скоро, пора возвращаться, а то и до третьих петухов недалеко.

     - Пожалуй, что ты прав, -- устало констатировал Высокий. Они поднялись и, шурша кустами, направились к своей машине. Я лежал еще минут десять, боясь шелохнуться, потом осторожно поднялся и пошел понад ручьем в сторону Кримсон Роуд. Ноги едва слушались меня; все тело тряслось мелкой дрожью. Появись сейчас передо мной мои преследователи -- едва бы я сумел снова убежать от них.

     Когда я вышел на Кримсон, уже совсем рассвело. Патруль, проезжавший мимо, принял меня за пьяного, а я не смог объяснить им, что к чему: вместо слов получались какие-то невероятные звукосочетания, напоминающие речь глухонемого...

     Так я и попал в участок, а затем -- в психбольницу с "тяжелой формой расстройства устной и письменной речи". Это едва ли поддается лечению: так что и на колледже, и на всем остальном пришлось поставить крест. Теперь я работаю на фабрике. На штамповочном прессе. Каждый день дергаю ручку -- по тысяче раз, и так изо дня в день. С людьми общаться я не могу, разве что жестами, да и то общаться не с кем. Все рабочие (а среди них немало настоящих дебилов) считают меня дурачком. Родители помогают чем могут, но стараются держаться на расстоянии; впрочем, их можно понять. А темноты я боюсь по-прежнему, и даже еще сильнее.

     

     Снится война: как будто лето, и русские заняли город. Мы с братом крадемся по каким-то переулкам, надо выбраться за город, не попадаясь им на глаза -- и тут они выходят из-за угла, их пятеро или шестеро, все в ушанках, ватниках, уродливых черных сапогах. Я стреляю из автомата, но выстрелов никак не получается. Русские хохочут и открывают огонь. Я чувствую, что мне разорвало голову: боли нет, просто жидкий жар, и течет по плечам -- значит я умер. Солдаты схватили брата, рубят его штыками и жрут, они огромные и волосатые, как гориллы. Я знаю, что умер, и никакая опасность мне не грозит; я просыпаюсь со злорадным чувством посмертной неприкосновенности, будто воскресший шаман.

     

     Напрасно иные уповают, что Создавший вспомнит о нас и о нас позаботится. Оставляют ведь и матери детей своих, либо теряют в толпе среди улицы и не находят потом.

     Да и велика ли радость найтись? Велико ли счастье вновь почувствовать на себе заботу Создавшего? Вспомните, как заботливо истребляет детские радости тяжеловесный взгляд родителей -- неужели вы надеетесь, что взгляд Создавшего окажется легче?

     И кто может поручиться, что нам не придется ухаживать за Ним, когда Он одряхлеет, и хоронить Его, когда Он умрет?

     

     Мал, великий князь Древлян, рассердился на волхва.

     Этот жрец славянских богов был либо пьян, либо подослан из Киева; быть может, и то, и другое. В самый разгар пира он вдруг вылез на стол и громовым басом ни с того ни с сего понес какую-то чушь, что, мол, всех здесь сидящих ждет страшная смерть огненная, ибо прогневались боги на замышляющих зло против Киевского князя Ингвара. Слова его создали общее замешательство: женщины завопили дурными голосами, гости нахмурили брови, даже самым храбрым стало как-то не по себе, -- и дальше пошел не пир, а что-то вроде похорон, как если бы пророчество волхва уже свершилось.

     Если бы это сделал кто-нибудь из простых, из дружинников или даже из бояр -- Мал приказал бы засадить его в яму, а наутро дать кнута и выгнать из города. Волхва же трогать было нельзя: он ведь, даже сидя в яме. накличет на головы обидчиков всяческие беды. Но отпускать безнаказанно тоже не хотелось -- и Мал сказал вроде бы про себя, но достаточно громко:

     - Чтоб ему не дойти туда, куда он пойдет!

     Слышать это должен был мажордом Добруша, который потому и был мажордомом, что имел дар понимать своего князя с полуслова. Князь многозначительно взглянул в его сторону -- это было равносильно прямому приказу.

     Как бы хотел сейчас Добруша не услышать этих слов, не заметить обращенного к нему взгляда! Он сам с детства боялся волхвов и верил в их всемогущество. Но приказ есть приказ, и он знаком подозвал Удэя-печенега, самого отчаянного изо всех княжеских слуг. Тот, не слишком еще пьяный, откликнулся сразу, встал из-за стола и подошел к мажордому.

     - Удэй, ты волхва убить не побоишься? -- спросил его Добруша.

     - Шамана-то? -- засмеялся печенег своими крупными белыми зубами. -- Однако зачем буду старика бояться, бачка? Дай гривну -- десять шаманов убью, зачем их бояться буду?

     - Гривна тебе будет, только слушай меня: вон того (Добруша кивнул в сторону волхва), когда уйдет, проводишь подальше от города и там убьешь -- понял?

     - Понял, бачка. Однако за него две гривны хочу.

     - Да за что тут две гривны?! Старик ведь, и безоружен -- что стоит его убить?!

     - Две гривны стоит, а то убивай его сам -- ничего стоить не будет! -- отрезал Удэй и повернулся спиной.

     - Нет, ты постой, -- схватил его за плечо Добруша. -- Ну, давай не по-твоему, не по моему -- полторы, ладно?

     Они поторговались еще немного, но Удэй так твердо стоял на своем, что мажордому в конце концов пришлось уступить.

     Тем временем волхв уже вышел из терема. Посланный за ним мальчик вскоре вернулся и сказал, что тот пошел по Большой дороге на запад. Удэй немедля верхом отправился следом.

     За вторым камнем белый силуэт волхва замаячил в сумерках. Удэй придержал коня и пустил его шагом. Так, тени подобно, сопровождал он свою жертву, и привычный конь ступал столь тихо, что старик даже ни разу не оглянулся. Когда светлый лес закончился и по обеим сторонам дороги потянулись скверные места, полные болот и разбойников, Удэй перевел коня на крупную рысь и крикнул на скаку весело:

     - Эй, стой, сейчас убивать буду!

     Старик метнулся было в кусты, но ременной аркан туго захлестнул его шею, поволок за конем по пыльной каменистой дороге. Молодой печенег спешился, нагнулся над волхвом и сказал, глядя в его выпученные глаза:

     - Видишь, бачка, какой плохой стал? Зачем убегал? Сказал тебе: убивать буду.

     Он связал волхву руки куском того же аркана, выдернул бороду из-под петли и без зазрения совести повесил его на дереве, "чтоб волки не съели". Теперь две гривны были честно заработаны, осталось только их получить.

     Он так и сказал мажордому, когда вернулся в княжий терем:

     - Э, хозяин, я убил его, теперь гривны давай. Однако

     Добруша лишь усмехнулся в свою густую бороду: -- Врешь

     ведь, печенеже. Кто видел, как ты его убил? Не догнал старика, а теперь денег просишь, только меня не проведешь! Езжай-ка, да привези мне его голову -- тогда две гривны твои.

     - Голову его хочешь? Будет тебе голова! -- и, хлопнув в сердцах дверью, Удэй выскочил из горницы.

     Мажордом обидел его своим недоверием до глубины души. Погоняя своего конька по Большой дороге, Удэй с наслаждением предвкушал, как привезет и швырнет ему прямо в рожу окровавленную голову русского шамана. А потом скажет гордо: "Зачем мне не верил, собачий сын? Удэй правду говорил!"

     Вскоре показалось дерево, на котором висле старик. Удэй влез прямо с седла на ветку и перерезал ремешок аркана; труп тяжко плюхнулся оземь. Печенег спрыгнул следом; ловко, будто свежуя барана, отделил голову от тела и хотел приторочить ее за волосы к седлу, но мертвый вдруг крепко ухватил его за левую руку.

     - Ты чего это, бачка? -- прошептал Удэй, изо всех сил рванувшись в сторону. Холодные пальцы разжались; но, едва Удэй, облегченно вздохнув, спрятал нож и шагнул к коню, мертвец сел, а потом, опершись на землю, стал медленно подниматься на ноги.

     Опрометью ухватился печенег за седельную луку, сунул ногу в стремя -- но конь сбросил его наземь и умчался в лес, с треском ломая на своем пути кусты и ветки деревьев. Тогда Удэй вскочил и побежал назад, в спасительную сень городских стен. Ежеминутно он озирался: мервец, быстро переваливаясь с ноги на ногу, следовал за ним, и с каждым шагом становился все ближе и ближе -- Удэй не был хорошим бегуном. Даже нож, метко брошенный в живот преследователя, не остановил его, и лишь когда печенег, вспомнив у себя в руках голову убитого, с суеверным ужасом швырнул ее на дорогу, тот задержался, чтоб положить ее в переметную суму. За это мгновение Удэй успел свернуть с дороги в лес и долго потом блуждал в непролазной чаще по неведомым тропкам, шарахаясь от каждого куста, так похожего во тьме на безголовое тело.

     Постепенно испуг пропал, утихло бешено колотившееся в груди сердце, и он кружным путем вернулся в город, весьма досадуя, что никак не получит теперь свои две гривны.

     Сонная стража открыла ему ворота, выругав, по-обыкновению, за ночные шатания. Удэй тоже устало сказал им первое пришедшее на ум древлянское ругательство, как вдруг услышал за спиной знакомые заплетающиеся шаги.

     - Закрывай ворота! -- завопил он и без оглядки рванул в терем. Стражники тоже, едва взглянув на дорогу, с криками: "Чур меня, чур!" бросились в разные стороны и исчезли гдето в огородах.

     Едва вбежав в горницу, перепуганный печенег быстро захлопнул дубовую дверь и задвинул оба стальных засова. Видя Удэя в столь необычном для него состоянии, все пирующие, не исключая и самого князя, повскакивали с мест и схватились за оружие.

     - Что такое??? -- встревоженно спросил Мал.

     - Он... там... гонится... -- тщетно стараясь перевести дух, выдавил из себя Удэй. И тут дверь задрожала от мерных тяжелых ударов, слетела с петель, вместе с засовами хлопнулась об пол, и на нее грузно ступила нога человека, который даже без головы был на голову выше самого высокого в княжестве Древлянском.

     В него тут же полетели ножи и стрелы; лучшие воины, перескочив через столы и опрокинув лавки, с оружием кинулись на него. Но он непоколебимо двигался к Удэю, раздвигая нападавших протянутыми страшными руками. А Удэй, обомлевший от ужаса, отступал задом, не в силах отвести взгляд от безглавого исполина; пятился, пока не почувствовал спиной бревенчатую стену.

     Тут уж и силы, и рассудок покинули его. Упершись в стену, он беспорядочно махал руками, и с затуманенным взором кричал что-то на невероятном языке, не похожем ни на древлянский, ни на печенежский.

     И все, кто был тогда в тереме княжьем, запомнили навеки, как медлительной развалкой подошел к нему мертвый волхв и наложил на его шею железные свои ладони -- и как печенег тут же стих, обмяк и рухнул на пол, увлекая мертвеца за собой.

     Их так и зарыли потом вместе, ибо пальцы волхва намертво приросли к шее Удэя и сделались будто из железа: Князь Мал под страхом сурового наказания запретил вспоминать об этом случае -- но глухой ропот пошел с той ночи по лесам и городам древлянским. "Быть беде великой" -- повторяли молодые и старые, ибо не к добру восстают мертвые на живых.

     

---

      Выделенные слова в оригинале приведены следующим образом: volhv, batka, chur. Добруша в оригинале носит имя Dobry (прим. перев.)

     

---

     

     Отчего же Тайна столь ненавистна? Откуда желание непременно раскрыть, развенчать ее, сорвать с нее покровы, докопаться до корней или хотя бы осмеять?

     "Оттого, -- ответила Тайна, -- что у тебя гнутся колени перед моим могуществом; ты пресмыкаешься передо мной и боишься взглянуть мне в лицо, ибо Он посрамлен и изгнан, а я осталась Ему верна."

     И я вспомнил, как мы изгнали Его и поселились в Доме, построенном для Его нужд. Нас окружают миллионы Вещей, служивших Ему -- хитроумные вещи, они не даются в руки и ехидно молчат, окутанные Тайной.

     Будь проклята эта Тайна! Если бы не она, мы давно проникли бы в суть Вещей и заставили бы их принести нам пользу. Но Тайна сурово глядит на нас, и нам неуютно в просторном Доме. Мы стоим посреди зала, держим руки в карманах и выжидаем -- а вдруг она отвернется или заснет? Вот тогда-то мы сложим наконец костер из хозяйской мебели, изжарим на нем хозяйскую кошку и попируем на славу!

     

     На спидометре -- 303.

     Стекла гнутся. Минута -- взлетим.

     Впереди? -- Не видать ни зги.

     Мрак. Тупик? Стена на пути?

     Нет, не надо -- руки с руля!

     Не удастся свернуть -- в бок.

     Здесь туманом сыта земля.

     Никаких не будет дорог.

     Грудой -- ярус над ярусом -- в ряд

     Пассажиры, сомкнув глаза.

     Не отбросит тормоз назад

     Даже если колеса связать.

     Позади -- лишь горькая твердь.

     Там -- забота, злоба, тоска.

     Здесь -- томленье -- полет -- и смерть

     Яркой вспышкой в конце тупика.

     

     Потом он услышал, как внизу звенят бокалы, бегают слуги, шумят веселые пьяные голоса, и все стало звоном и шумом, и он почувствовал, что проснулся.

     Он почувствовал, что проснулся, и осознал, еще не открыв глаз: не бокалы звенят внизу, а сабли, и не пирует весело гарнизон крепости, а отчаянно рубится насмерть с прорвавшимися в замок многочисленными мятежниками.

     Осторожно поднялся с постели с стал одеваться. Женщина, не открывая глаз, спросила его: "Куда, милый?" В ее голосе слышалась тревога. "Сейчас вернусь", -- пообещал он, и она заснула снова, успокоенная: он никогда еще не лгал ей.

     Дубовая окованная железом дверь, за которой крик десяти глоток казался тихим шепотом, открылась и захлопнулась так быстро, что женщина вряд ли успела все это услышать. Он выскочил на галерею, и дурманящий шум жестокой резни ударил в его уши.

     И в тот же миг, выкриркнув громко бессвязную нелепицу, которую называли его боевым кличем, он спрыгнул вниз, в колышущееся море факельных светов. Мужики-повстанцы, не привыкшие еще равнодушно сносить близость смерти, шарахнулись в стороны, и это было их ошибкой -- теперь он, ловко оборачиваясь и ударяя клинком по теплым лицам и блестящим в факельной полутьме глазам, не подпускал к себе никого ближе кончика своей сабли. Они же, неуклюже одетые и обутые, с длинными, торчмя насаженными косами лишь мешали друг другу и теснили друг друга, то толпой бросаясь на него, то такой же толпой пятясь назад от блеска его смертоносного лезвия.

     Но их было слишком много, и он все реже и реже теперь замечал в сплошном наплыве серых папах красные шапки гарнизона. Рука понемногу уставала рубить и, когда острие чьей-то косы распороло ему рубаху, он с криком кинулся напролом к винтовой лестнице, которая закручивается влево для того, чтобы ее хозяину удобней было правой рукой обороняться от любого количества незваных гостей.

     По пути в его левой неизвестно как очутился факел, и очень кстати: факелом этим он ткнул в лицо последнего, кто пытался преградить ему путь на лестницу. По мере того как он отступал вверх, ступени густо устилались изрубленым человечьим мясом. Однако вскоре среди общего шума он услышал, что наверху тоже топочут ноги спешащих врагов и понял, что это конец: теперь ему не отбиться.

     И когда первый добежавший сверху с радостным воплем кинулся на него, он вдруг невероятным кошачьим движением выскользнул из-под самого его топора в узкую бойницу сбоку, оттуда перепрыгнул на площадку внешней стены и низринулся в черную воду рва; а после прильнувшие к щели бойницы бунтовщики увидели, как он, с саблей в зубах выбравшись на другой берег, вышиб кого-то, вкакавшего мимо, из седла и помчался в сторону леса.

     Наверху хлопнул пистолетный выстрел. Человек в блестящей каске с плюмажем швырнул разряженный пистолет в ров и прошептал с досадой: "Снова ушел, черт его возьми!"

     А он долго еще скакал по темной лесной дороге, пока не выбрался наконец к какой-то хижине и заночевал там.

     Поутру он обнаружил, что спит в садовом домике, давно покинутом садовником, среди заброшенного одичавшего сада. На краю сада начиналась необъятная холмистая равнина; за холмами близко к горизонту виднелись разноцветные крыши деревеньки.

     Вспомнилась почему-то вчерашняя женщина. Сейчас она, отчаянно сопротивляясь, кричит в закопченные бородатые рожи: "Мерзавцы! Хамы! Скоты!", -- а те гогочут довольно, ломают ей руки, рвут рот грязными пальцами. Впрочем, тут вряд ли можно было что-то сделать. Вдвоем с ней вырваться из замка никак бы не вышло.

     Этот, наверное, был последним: все остальные уже в руках мятежников. Что ж, очень жаль.

     

     Духу Эфира нет надежды. Пусть уйдет и не возвращается.

     Магу Силы -- испытание. При выборе не обмануться.

     Сыну Утра -- искупление, удача, жирные времена. Благоприятно достигнуть желаемого.

     Дочери Всемогущества -- беда от Колесницы. Избежит, если воздержится от разрушения.

     Жрице Серебряной Звезды -- Сила. Равновесия не нужно.

     Магу Вечности -- нужда и злоба. Но пусть уповает на мудрость судьбы.

     Магу Голоса -- отринуть умеренность. Не бойся потерь и перемен. Смерти не будет, все прочее поправимо.

     

     Вначале корабль посреди моря: белое солнце, синий ветер, на палубе много людей, все в масках и медицинских халатах. Это чума или хуже чумы -- что-то роковое, абсолютно неизлечимое, чреватое непонятным злом. Зараза передается через касания -- вот почему мы предельно вежливы и доброжелательны друг к другу, так ободряюще улыбаемся и так скованы в движениях. Фальшь разлита в воздухе: каждый знает, но никто не говорит, как будто все в порядке. Дети резвятся на палубе -- один подбегает, хватает меня за руку. Он смеется, что-то говорит -- ничего не слышу, шумит в ушах -- растерянно глажу его по волосам и спешу к матери мыть руки. Надо вымыть с мылом, потом протереть спиртом, но мать спирту не дает, кричит, что давала уже сто раз, что надо свой иметь, потом крик срывается в слепую истерику с фантастическими беспорядочными обвинениями, мы одни и бежать некуда.

     

     Россказни о них столь нелепы, что позволяют скептикам отрицать само существование вампиров. Есть в этой нелепости нечто недоговоренное или недопонятое -- вероятно, оттого, что вампиры в наших землях -- малознакомая редкость. Отправимся же туда, где о них знают больше.

     Трансильвания -- вот классическая родина европейских вампиров. Здешний вампир называется стригой; стригои нападают на людей, наводят порчу на скот и посевы, насывают непогоду, бродят нагишом по полям, дерутся цепами в ночь на св. Андрея -- и, разумеется, пьют кровь у спящих. Но, в отличие от наших вампиров, стригой вовсе не выходец из могилы. Трансильванцы знают, что быть стригоем -- это судьба, назначенная некоторым людям от рождения; они говорят, что даже после смерти стригой способен проделать отверстие в могиле и выходить по ночам для своих злых дел -- если не расчленить труп или не проткнуть его осиновым колом.

     После знакомства с трансильванским стригоем облик вампира становится яснее: это сильный и хищный колдун, питающийся плотью и кровью человеческой. Именно в этом обличье почитали своего вампира, называемого упырь, племена восточных славян в доязыческие еще времена. Упыри до сих пор уважаемы в России: они селятся на окраинах городов, в глухих деревнях, на хуторах -- и терпеливо ждут своего часа. Иногда какому-нибудь упырю удается взойти на московский престол, и тогда вся Россия погружается в экстаз садомазохистской оргии, столь непонятной постороннему уму.

     Тесно общаясь с вампирами, русские знают еще одну их тайну: вампир умирает, чтобы воскреснуть и войти в полную силу; не умирая, вампир не станет могущественным колдуном.

     Потому-то Христос сразу прижился в России -- русская душа без колебаний признала в распятом и воскресшем самого великого вампира.

     Но еще глубже проникли в суть вампиризма сибирские татары. Они называют вампира убырли кешле, что значит носитель убыра. Убыр же, по их представлениям -- некая огненная душа, вселяющаяся в тело колдуна; именно ее присутствие дает колдуну силу творить злые дела. Когда колдун спит (или умер), убыр покидает его тело через дыру подмышкой и улетает на охоту. Он пьет силу людских душ, и человек, к которому привяжется убыр, вскоре заболеет и умрет.

     Таким образом, на востоке о вампирах знают больше чем на западе -- может быть, вампиризм движется с востока на запад, подобно чуме или холере. Мы еще не постигнуты им в полной мере; сегодня нам еще позволена роскошь сомневаться либо представлять вампиров в виде тупых и трусливых зомби; сегодня мы еще самонадеянно уповаем на нашу просвещенность, осиновые колья и святую воду. Что будет завтра -- Бог весть.

     

     Легко говорить правду -- стоит только уверовать, что знаешь ее. Знаю, что моим мертвым одиноко лежать в земле, когда идет снег -- но едва ли это правда: что для них одиночество?

     Легко солгать -- стоит только обладать воображением. Воображаю, как весной мои мертвые прорастут из земли: наступает их время.

     Легко смолчать (будь молчание правдиво или лживо) -- достаточно просто молчать, и всегда окажешься прав. Молчу о том, каковы будут всходы моих мертвецов: плоды их созреют лишь осенью.

     Но осень никогда не приходит одна, и лицо в зеркале не остановится ни на мгновенье. Новый оборот колеса -- и ложь станет правдой, а правда ложью, и мертвые будут живы, и молчанье не будет золотом.

     

     Один, два, много -- вот и весь счет. Если он один -- он владыка: выбирает себе одну истину, все прочее для него ложь. Если их двое -- они враги: чужую истину называют ложью. Если их много -- они соседи в океане истин: не заботятся о лжи, приземленной и прикованной к фактам.

     Один, два, много -- это каждый поймет. Стоило бы, пожалуй, добавить еще кое-что о правде и лжи, если бы о них было что сказать.

     

     Он сказал: "Вы наделены волей, и это определяет ваше место в круговороте силы". "Каково же это место?" -- спросил я. "О, единственное в своем роде, -- улыбнулся он. -- Все мы принимаем, преобразуем и передаем силу по кругу, подчиняясь Закону -- и только вы поступаете с нею сообразно собственной воле".

     Нетрудно было понять, что он имел в виду. Воля деструктивна: они говорит "нет", даже если говорит "да". Поступать сообразно собственной воле -- значит либо не принимать, либо не преобразовывать, либо не передавать. "Большинство из вас предпочитает последнее", -- уточнил он. "И как же вы получаете силу?" -- спросил я. "С трудом", -- вздохнул он. -- Раньше нам помогали некоторые из вас, посвященные в тайну силы. Но теперь они уже не имеют былой власти; они уже не способны отобрать у вас и передать нам. А те, кто отбирают вашу силу, изо всех сил сопротивляются, лишь бы никому ее не отдать."

     "Может быть, мы должны скопить у себя всю силу, чтобы вы умерли, а мы встали на ваше место?" -- предположил я. "Едва ли", -- возразил он -- Сила живет только в кругообороте вечных преобразований. Сила, изъятая из кругооборота -- мертвая сила: она переполнит ваш мир, но не сделает вас сильнее."

     

     В кипящем озере стеклянный дом, жидкого солнца на два дюйма. Июльские гости входят в дверь: становятся тоньше, становятся мельче, становятся плотно -- нет больше места.

     Июльским гостям недолгий путь на железном плоту по морю огня. Из сухого черного выжмут вязкое зеленое; вода станет паром, останется чистый дух июльских гостей. Дающий силу и слабость, дарующий радость и страх, растягивающий время, искривляющий пространство.

     

     Розовые уши, бесцветные глазенки, безвольно провисшая линия губ -- запустить бы пальцы в эти жидкие волосики, да и мордой, мордой его об дверной косяк! Ох, и славно бы! Пожалуй, не будь я предупрежден, я бы не удержался, тем более что здесь и напрягаться бы особенно не пришлось. Я представился и протянул удостоверение; мерзавец битый час вертел его перед своим носом, затем снял дверную цепочку и провел меня на кухню.

     Что за жлобская манера: принимать гостей на кухне! И он еще спросил меня, чем обязан! Какая-то школярская грубость тут же завертелась у меня на языке: я мысленно сплюнул ее и сказал официальным тоном:

     - Мистер Волски, знаете ли вы, почему все вокруг так вас ненавидят?

     - О чем вы? -- удивился Волски. -- Никто меня не ненавидит; вас, должно быть, ввели в заблуждение.

     Надо же! Никто его не ненавидит! Я едва не задохнулся от ярости; овладев собой, я сказал:

     - Ладно, мистер Волски, давайте на конкретных примерах. Помните ли вы мистера Конроя?

     - Что-то не припоминаю... (тут Волски по-обезьяньи наморщил лоб)... ах, да! Конрой! Мы же с ним вместе в школе, он еще мне кнопки на сидение вечно подкладывал. Но с чего вы взяли? Разве он...

     - Мистер Конрой ненавидел вас до самой последней минуты своей жизни. Недавно он сошел с ума, загрыз свою жену и детей, убил ломом полисмена и, отобрав у него пистолет, застрелил шестерых человек. Он хотел застрелить вас, Волски.

     - Бедняга Конрой... Но при чем тут я?

     - Не догадываетесь? Тогда еще один пример. Несчастная миссис Смит, ваша первая учительница...

     - Ну, уж здесь-то вы совсем не правы. Миссис Смит, добрейшей души женщина...

     - ... ненавидела вас настолько, что едва не уговорила ваших родителей отдать вас в интернат для умственно отсталых. А недавно ее изнасиловали 36 раз подряд на протяжении двух суток.

     - Постойте... но ведь, если я не ошибаюсь, ей же сейчас должен идти седьмой десяток!

     - Вот именно: седьмой десяток. Все мужчины как будто взбесились, даже полицейские. Старушка погибла в участке, куда обратилась за помощью -- случай настолько дикий, что даже не попал в газеты.

     - Но я-то здесь при чем? Ведь не я же ее насиловал.

     - Конечно, конечно. Вас никто и не обвиняет. Следующий пример: ужасная судьба ваших родителей, ненавидевших вас с самого...

     - Только не надо о родителях, пожалуйста, -- перебил меня Волски, состроив при этом идиотскую гримасу. -- В конце концов, они сами во всем виноваты, и... ну, в общем, я думаю, у каждого из нас это больная тема: конфликт поколений, понимаете ли, знаменье времени.

     - Та-ак; значит, "знаменье времени"! (Я едва сдержался, чтобы не ударить этого ублюдка табуретом по макушке.) -- А как вы думаете, за что вас ненавидел мистер Грубер?

     - Я думаю, он просто решил, что я еврей... или коммунист -- а впрочем, вряд ли он меня действительно ненавидел. Конечно, он из кожи вон лез, чтобы поймать меня с наркотиками, но ведь любой начальник на его месте... А что, и с ним тоже что-то случилось?

     - Послушайте, Волски! -- взревел я. -- Бросьте притворяться! Как будто вы и в самом деле ничего не знаете о Зеркале Зла!

     - Нет, почему же. Зеркало Зла -- это такой талисман, мне его бабушка подарила. По идее, оно должно отводить от меня всякое зло, но (тут Волски перекосил рот, изображая ироническую улыбку) пока что не слишком хорошо c этим справляется. А оно что: каким-то образом связано с мистером Грубером? Или, с миссис Смит?

     - Не ехидничайте, Волски! Зеркало -- это ваш злой рок. Оно заставляет людей желать вам всякого зла и возвращает им это зло в десятикратном увеличении. Я привел вам только четыре примера -- мог бы привести полторы сотни, один другого круче; знайте, что мистер Грубер недавно взорвал самолет и погиб вместе с ним; а сержант Джонс сделался вампиром; а ваша бывшая супруга терроризирует целый поселок в Южном Уэльсе с помощью вселившихся в нее демонов; а Фред Маккаферти заболел новой смертельной болезнью, которая вскоре распространится по всему миру. Все эти люди имели несчастье желать вам зла -- и вот, полюбуйтесь, что с ними стало!

     - Какой ужас, -- лицемерно опечалился Волски. -- Нет, вы скажите, какой ужас! И что, я в самом деле во всем этом виноват?

     - Не столько вы, сколько ваше Зеркало; но, если вы хотите, я избавлю вас от этого опасного подарка. Хозяин Зеркал уполномочил меня купить у вас Зеркало Зла за десять тысяч фунтов.

     Волски скривился, будто нюхнул перекисшего дерьма. Я не сдержался и слегка лягнул его под столом:

     - Десять тысяч, Волски!

     - Вы хотели сказать "пятьдесят"?

     От такой наглости я едва не опешил. Он еще торгуется! Ничего себе -- пятьдесят тысяч! Откашлявшись и придя в себя, я ответил:

     -- Ладно. Пятьдесят так пятьдесят. Считайте.

     Я поставил "кейс" на стол и щелкнул замками. Волски снова скривился:

     - Только не сейчас. Видите ли, я тут Кое-Что принял с утра, и... то есть, я сейчас не вполне в себе и вижу странные сны. Кто знает: а может быть, вы мне мерещитесь? У вас вот и левое плечо уже совсем растаяло...

     Я с ужасом обернулся: левое плечо на месте, правое тоже -- и, взглянув затем на Волски, увидел, что его левое плечо отсутствует по самый локоть.

     - Ага! -- закричал я. -- А ваше плечо где?

     - Мое-то на месте, -- прогнусил Волски, -- а вот вы исчезаете по частям и, естественно, по частям перестаете меня видеть.

     Я ни на мгновение не поверил этому негодяю, но убеждать его в обратном уже не было времени.

     - Мистер Волски! -- воскликнул я, -- ну, хорошо, пусть я буду жалкий призрак; ладно, вы меня разоблачили -- но при чем же тут наша сделка? Ведь вы же в любом случае останетесь в выигрыше!

     - Послушайте, уважаемый, -- проквакала голова Волски, колыхавшаяся, подобно большой серой медузе, в трех дюймах над столом, -- то что я в любом случае останусь в выигрыше, так я это и без вас знаю.

     Тут она надула щеки, издала неприличный звук и лопнула прямо мне в лицо. Когда дым рассеялся, Хозяин Зеркал смерил меня презрительным взглядом, покачал головой и с брезгливой улыбкой сказал:

     - Ну и лопух же ты, братец!

     ........................................................

     Таким вот образом я оказался здесь.

     

     От семерки больше нечего ждать. Китай потеряет -- Иран найдет. Медведь полезет в горы, тигр заляжет в джунглях. Прочие останутся при своем.

     Восьмерка все перевернет. К ним хозяин, к нам хозяйка. Тигр сбежит, жука застрелят, медведя посадят на цепь. Откроются двери, обрушатся стены, будет много веселья.

     Девятка -- для Дитриха. К ним вернется слон, к нам вернется конь; пустыня вместе, пироги врозь. Острова утонут, горы воздвигнутся, звезды приблизятся, черная земля отяжелеет. Мира не ждите, войны не случится.

     Ноль -- не конец, но за ним ничего.

     

     Одна из возможных разработок сюжета: Фрэнк О'Брайен, американский альпинист, 30 лет. Несчастный случай в горах, остался без обеих ступней, потерял кисть правой руки, на левой осталось три пальца. Не падает духом, мечтает вернуться в горы. Из газеты узнал, что в Сибири (Алтай? Саяны?) есть целитель-регенератор, возвращающий людям утраченные конечности. Собрался, поехал (собств. автомобилем). По дороге (во Владивостоке?) встретил рус. бродягу (недоучившийся студент, владеет английским, согласился быть проводником и помощником).

     Добрались до поселка, где живет Регенератор. На окраине палаточн. лагерь, в нем калеки, большей частью респектабельные, образованные люди, некоторые чуть-чуть говорят по-английски (с беседы в лагере начать?). Безрукий мужчина, ровесник О'Б. поет хвалу Р-ру, показывает свою культю, на к-рой уже начали прорастать пальцы. Пытается на ломаном англ. объяснить, что лечение очень тяжелое и не всякому выдержать. О'Б. заранее согласен на любые трудности(?).

     Поутру прием у Р-ра. Калеки собрались у крыльца. О'Б. в коляске, рядом бродяга. Выходит мужик непонятного возраста, испитой, небритый, вонючий. Мутные глаза, засаленная фуфайка, липкая майка, заскорузлые кальсоны в бурых пятнах. Жена безрукого подносит мужику водки; тот выпил, выругался, пнул ее ногой в живот. Затем мужик медленно движется сквозь строй калек: бранится, плюется, раздает тычки и затрещины, принимаемые истово, с благоговением. Остановился помочиться на одного из калек, заметил О'Б. Таращит на него свои мутные глаза, мычит нечто нечленораздельно-угрожающее, стаскивает с себя мокрые кальсоны. Оттуда вывалился кусок дерьма -- все калеки бросились за ним, отталкивают друг друга, дерутся. Размахивая кальсонами мужик целится в О'Б, хочет хлестнуть по лицу -- О'Б перехватил его руку, свалил мужика на землю, придушил. Мужик хрипит и бранится. О'Б приказывает мужику идти к регенератору и доложить, что с ним желает поговорить приезжий американец. Бродяга перевел -- мужик отвечает "Р(егенерато)р -- это я". О'Б(райен) бьет его культей по голове; мужик кричит на столпившихся калек, они разбегаются.

     Беседа наедине. О'Б(райен) убедился, что мужик в самом деле Р(егенерато)р. Требует, чтобы мужик назначил цену за лечение. "Не умею я лечить", -- говорит мужик. О'Б(райен) снова бьет его: не верю, я сам видел людей, которые вылечиваются. -- Откуда я знаю, почему они вылечиваются, отвечает мужик. Я их дурачу, обираю, издеваюсь над ними, а лечить не умею. О'Б(райен) отпускает его: я все равно не верю тебе, но ты упрям, и сейчас с тобой спорить бестолку. Проспишься, потом поговорим. Если я тебя обидел, я уплачу вдвое, у меня очень много денег. А если будешь упрямиться -- расскажу всем калекам, что ты их обманываешь.

     Мужик поплелся в избу, О'Б(райен) велел бродяге присмотреть за ним. Вечером бродяга прибежал к О'Б(райену) бледный, сам не свой и сказал: удираем, пока не поздно. Регенератор повесился.

     

     Степь, ночь, мы с братом у костра. Тоскливо и жутко; брат пытается затеять бодрый разговор, плетет какую-то юмористическую чепуху. наконец предлагает вообразить, будто мы на освещенной сцене, а вокруг -- темный зрительный зал. Это почему-то кажется очень смешно: мы хохочем, кричим разные глупости, швыряем в темноту консервные банки, огрызки яблок. Тут темнота встает на задние лапы и движется на нас со всех сторон.

     

     Близок тот день, когда опостылевший деспот скажет своим сыновьям: "Возвращаю вам вашу свободу. Берите ее и живите по своей воле -- нет больше над вами ничьей власти."

     Они примут ее с ликованием и без благодарности, как будто они победили и добыли свободу в бою. А отец удалится на свою хрустальную гору, где живут его странные сны, которым не суждено сбыться.

     Через два года младшие сыновья отыщут его жилище и взмолятся: "Помоги! Старший брат отобрал у нас нашу свободу и притесняет нас, творя беззаконие и безобразие" -- "Свобода старшего -- отбирать и притеснять, свобода младших -- отдавать и покоряться", -- ответит им отец. -- "Но, когда ты был с нами, все было иначе", скажут младшие сыновья. И тогда отец подарит им свое золотое слово: "Свяжите свою свободу взаимной клятвой. Пусть каждый из вас поклянется ни в чем не возвышаться над остальными и ничего не предпринимать без их согласия".

     Младшие дети уйдут, восхваляя мудрость отца, а отец возвратится в свои странные сны, которым не суждено сбыться. Через семь лет на хрустальную гору взберется его первенец -- гневный и гордый, он примется бранить отца, подучившего младших братьев сговориться и изгнать старшего. "Ты сам бунтовал против меня и подбивал младших требовать свободы", ответит ему отец. "Я был молод и глуп", -- скажет старший сын. И тогда отец подарит ему свое золотое слово: "Иди и спроси братьев, кто же из них будет старшим -- теперь, когда старший изгнан".

     Старший сын уйдет, восхваляя мудрость отца, а отец возвратится в свои странные сны, которым не суждено сбыться. Через двадцать три года к нему придут его внуки и скажут: "Дед! Наше время прокисло. Мы родились среди невзгод и выросли без радости. Наши отцы ненавидят друг друга, и стремятся сжить друг друга со света, и твердят, что выполняют твою волю, и тоскуют о светлом времени, когда ты был с ними".

     Отец посмотрит на внуков -- изможденных, ободранных, оголодавших -- и тесно станет его душе. "Простите меня, -- ответит он внукам. -- Я виноват перед вами. Я слишком долго спал на своей хрустальной горе". И он спустится вниз, и вернется в семью патриархом и мудрым учителем, и каждое слово его будет отныне свято.

     

     Славные подарки на последнее Рождество, для всех хороших мальчиков и девочек!

     Самым добрым -- милый домик из молочных стекол. Ласковые руки, сладкая еда, негде спрятаться, некуда бежать (см. ХV).

     Самым смелым -- большое ружье и большой автомат, и медаль из чистого золота, и глаза из лунного серебра, и зубы из холодной стали (см. ХVIII).

     Самым справедливым -- веселую игру высотой в 50 локтей. Пусть повесят всех плохих -- придут новые хорошие (см. ХII).

     Тем, кто верит в Бога -- столько Бога, сколько смогут унести (см. ХIV). Тем, кто верит в Черта -- столько Черта, сколько смогут выдержать (см. ХV). Тем, кто верит в кого-то еще -- разноцветных резинок на 10 ф.с. (см. ХХII).

     Тому-Кто-Не-Верит-Ни-Во-Что -- полное лукошко Ни-С-Чем-пирожков. Пусть берет и проваливает! Не играйте с ним, дети -- он съест вашу елку и сожжет ваш рождественский пирог!

     

     

     Этажом выше расположена Преисподняя дураков, во всем повторяющая нашу земную жизнь. Оказавшись там, мы будем жить в прежней квартире с прежней женой и прежними детьми, работать на прежней работе, болтать с прежними друзьями о прежних пустяках -- но не сможем этому радоваться. Повсюду ждет нас досадная мелочь, неотвязная неприятность, глухая беда; повсюду найдется повод для раздражения, причина для злости, тихий уголок для скорби, тоски и отчаяния: вот отчего в Преисподней царит угрюмая суета, озаряемая вспышками взаимной ярости. В остальном же она настолько похожа на Бирмингем, что иногда просто не разобрать, находишься ты там или здесь.

     

     В детстве небеса разных широт сделали меня зорче. Чужие черты оттенили мой собственный облик. Ожила суть явлений. Теперь безостановочный бег времени и расчисленная бесконечность гонят меня по свету, где мне выпадает разнообразный цивильный успех, где странное действие и скандальные привязанности щадят меня. -- Вольно или невольно, по непредсказуемой логике, я задумываюсь о Войне.

     Это так же просто, как музыкальная фраза.*

     

---

     * Издатель не распознал в данном тексте известного стихотворения А.Рембо, которое, очевидно, было переведено Хайденом с французского. Мы приводим это стихотворение в переводе Г.Беляевой.(Прим. перев.)

     

---

     

     ТРАНСФОРМАЦИЯ ПРОШЛОГО, магический процес, связанный с изменением последовательности, характера или сущности определенных событий личной истории. Спонтанная Т. П. предпологает: а) непроизвольное изменение точки зрения на происшедшие события ("переоценка") и/или б) исключение нек-рых событий из контекста личной истории ("забвение" или "вытеснение"). Преднамеренная Т. П. производится либо: а) в результате спонтанной Т. П. ("домысливание" забытых или переосмысленных фактов), либо: б) самостоятельным волевым актом ("вранье", т. е. введение в контекст личной истории вымышленных эпизодов, произвольное изменение последовательности событий и т. д.). Умело произведенная Т. П., включающая в себя преднамеренное использование спонтанных процессов "переоценки" и "вытеснения", является наиболее распространенным средством преодоления жесткой детерминированности настоящего/будущего.

     

     Посмотри, как старательно твердят они себе: мы взрослые, мы солидные, мы уважаемые -- как будто бегут от позора, избавляясь на бегу от последних остатков собственной юности. Бог с ними -- их действия просты и понятны; но что сказать о Том, Кто Собирает Эти Остатки? Зачем он это делает? Ведь вечная юность дана ему по определению.

     

     "Все давно сказано".

     И о том, что все давно сказано, тоже давно сказано. И что давно уже сказано, о том , что все давно сказано, тоже кто-то сказал.

     Сказано даже, будто кто-то сказал, что давно уже сказано о том, что все сказано.

     Где-то сказано и про то, что сказано, будто кто-то сказал, что давно уже сказано о том, что все давно сказано.

     И если я скажу: "Сказано и про то, что сказано, будто кто-то сказал, что давно уже сказано о том, что все давно сказано" -- я неизбежно повторюсь, ибо уже более семи тысяч лет на земле живут и мыслят люди. Урожай самых мудрых и прекрасных наблюдений и т. д.

     

     И вот настал тот день, когда гонец, вошедший в спальню восемнадцатилетнего графа Диона, разбудил его долгожданными словами:

     - Вставайте, ваша светлость! Покой миновал: тьма движется с Юга!

     Откинув полог балдахина, Дион опрометью вскочил с постели.

     - Это Бог Слепоты? -- спросил он хрипло, уже предчувствуя ответ.

     - Это черный пилигрим, который движется от Марселя к Парижу, проповедуя о конце света. После его речей слепнут целые города, и моровая язва истребляет жителей, а дома их заполняются нечистью и чудовищами.

     - Это Бог Слепоты! -- воскликнул юный граф. -- Наконец-то я смогу сразиться с ним! Ступай и доложи отцу, что я отправляюсь сегодня в полдень.

     Гонец тотчас поспешил к старому графу Жоффруа -- тот уже не спал, разбуженный смутной тревогой, внезапно возникшей в ночи. Узнав, что тревога была не напрасной, граф отпустил гонца и удалился в замковую часовню. Вскоре здесь появился и его наследник, одетый для дальних странствий и полный звонким напряжением, будто стрела, трепещущая на туго натянутом луке.

     - Вот и настал час испытанья, -- сказал Жоффруа. -- Демон Тифлофор, именуемый Богом Слепоты, поднялся из бездны, и никто кроме тебя не сможет остановить его. Готов ли ты, мой мальчик?

     - Зачем ты спрашиваешь, отец? -- ответил Дион. -- Ты с детства готовил меня к этому противостоянию, и теперь я спокоен душой и исполню свой долг. У Слепоты не должно быть Бога!

     В полдень Дион покинул замок. Отец проводил его только до границы своих владений, и никто из воинов графа не последовал за юношей. Никто на свете не смог бы помочь Диону одолеть противника -- ибо никто кроме него не смог бы выдержать губительного взгляда Бога Слепоты. Оттого-то и переменилась участь Диона пятнадцать лет назад, и стал ему отцом и учителем Смелый Рыцарь Жоффруа, и было предопределено ему: победить или погибнуть.

     Много дней и ночей гнался Дион за черным пилигримом. Путь его был подобен сну пьяного в душном подвале; путь его лежал через города, где серая слизь дымилась на улицах, а в ней копошились гигантские насекомые, и неведомые птицы на длинных железных ногах важно ходили вброд, звякая своими жесткими клювами по черепице крыш, на которых жались друг к другу несчастные горожане с гноящимися пустыми глазницами. Иные города были безлюдны -- лишь на главной площади покатом валялись трупы, а сквозь них росли красные деревья с руками вместо ветвей, и остроконечная трава расцветала мерцающими во тьме темно-синими глазами с двойным зрачком. В иных городах демоны вселялись в ослепших людей, и слепые истребляли друг друга, ибо Тифлофор внушил им, что они должны убить всех грешников, дабы развеять тьму и вернуть свет миру. Были города, пораженные отвратительной болезнью, когда тело человека покрывается язвами, а из него пробивается на свет мерзкая тварь с густой сине-зеленой шерстью и многочисленными когтистыми лапами -- и были города, где ничего не случилось, и о пришествии Бога Слепоты знали только по слухам.

     От Лиона Тифлофор повернул на восток и путал след, но Дион настиг его. Это случилось в Рудных горах: Дион взобралс на перевал, увидел внизу всадника в черном -- и сразу сердцем почуял своего врага, и бросился ему наперерез, выхватив меч и крича: "Стой, нечистая сила!"

     Едва прозвучал его крик, черный всадник вместе с лошадью начал медленно уходить в землю. Конь Диона в ужасе встал на дыбы и, воротя морду, громко заржал. Юноша спрыгнул с седла -- но Тифлофор уже исчез совсем, и лишь расплавленная почва стекала на том месте воронкой водоворота куда-то в земную глубь.

     Перекрестившись, Дион прыгнул в самую середину воронки. Пустота глубокого узкого колодца со свистом понеслась ему навстречу; потом что-то с лязгом и скрежетом проехалось вдоль всего панцыря, едва не задев лица -- и полет замедлился, а вскоре ноги по колено вошли в толстый слой пыли, мгновенно окруживший Диона со всех сторон.

     Он остался невредим: лишь доспех покрылся глубокими царапинами, а плащ и меч вместе с перевязью сгинули неведомо где. Уцелел лишь кинжал за голенищем сапога.

     Дион поднял голову, но не увидел неба. Был лишь бледный свет ниоткуда и слабый стальной блеск где-то в вышине. Привыкая к сумраку, Дион разглядел, что в четырех-пяти ярдах над головой полумрак каменных стен колодца прерывается темными пятнами. Замерев и вникнув душой, можно было уловить, как движется между этими пятнами вековая промозглая сырость: там чувствовались тайные коридоры, ведущие из мрака во мрак.

     Дион еще шарил по шероховатому граниту в поисках выступа или трещины, когда из-под его ног поднялось облако черного непроницаемого тумана. Оно коснулось тела Диона и оказалось упругим, точно это и не туман вовсе, а что-то живое и холодное, как большая толстая змея. Полностью окутав тело Диона, оно принялось медленно, но упорно и неумолимо вдавливать его в стену ямы. Стало нечем дышать, в глазах замелькали желтые и зеленые искры. Отчаянным усилием Дион дотянулся до кинжала и, навалясь всем телом, ударил прямо перед собой.

     Будто уязвленный ударом, туман лопнул и распался на рваные клочья, и они опали к ногам Диона и стали таять, превращая вековечную пыль в топкое месиво. Вырвав ступни из вязкой массы, Дион принялся карабкаться вверх. И тогда мертвая тишина ямы наполнилась шорохом невидимых крыльев, хихиканьем, лязгом, звуками нечеловеческого языка. Тысячи коготков царапали Диона, шипали, щекотали его бока; чьи-то ноги топтались по его рукам и плечам; чей-то гнилозубый рот дышал ему в лицо. Но, закусив губу, Дион упорно взбирался все выше и выше, пока не уцепился за край ямы. Теперь осталось совсем немного -- однако вся незримая нечисть с визгом повисла на его ногах, сделав их неимоверно тяжелыми, и Дион уже почувствовал, что вот-вот пальцы его разожмутся. Превозмогая себя, он согнул руки с такой силой, что кровь брызнула из-под омертвелых ногтей -- и его живые кандалы звонким камнепадом осыпались в болото.

     Выбравшись наверх, Дион оказался на перекрестке двух коридоров, и со всех четырех сторон тут же ударил на него мощный шквал. Железный и жесткий, будто стена, он гнал Диона назад, в яму. Не в силах сопротивляться, Дион упал лицом вниз на самом ее краю. И шквальный ветер, который теперь ничего не мог с ним сделать, тут же утих. Но Дион не узнал об этом: сознание покинуло его.

     Человек, который привел его в чувство, был страшнее смерти: голый и покрытый зияющими язвами, он не имел на своем лице ни глаз, ни носа, ни ушей, ни губ. Чуть поодаль, в более густой тьме, столпились другие уроды: заметно было, что многие из них не имеют рук, или стоят на четвереньках, или сидят на плечах у других, свешивая вниз гнилые огрызки ног. Дион потянулся за кинжалом, но не нашел его.

     - Что вам нужно от меня? -- воскликнул он, вскочив и сжавшись, подобно пружине, способный отразить любое нападение. Человек-без-губ вернул Диону кинжал и знаками объяснил, что хочет отвести его куда-то. Они пошли по многочисленным туннелям лабиринта, шевелившимся под ногами и поливавшим голову густой жирной капелью; сквозь липкий пар, навстречу стаям мягких нептиц, копошившихся в воздухе и норовивших облепить лицо -- Дион влет крошил их кинжалом и с чавканьем ступал по трупам.

     Наконец путь стал тверже и прозрачнее; вот где-то впереди забрезжил слабый свет, и Дион, оттолкнув своего проводника, бегом кинулся туда.

     Там была узкая щель между земляной стеной коридора и каменной плитой, служившей ему потолком. Сквозь нее Дион увидел освещенное луной городское кладбище и поодаль -- среди крестов и надгробий -- собрание чудовищных тварей, и черного пилигрима, который суетился и размахивал руками, попеременно обращаясь к каждому из этих адских отродий. Слова его не имели земного смысла, но голос требовал и просил, а затем стал отчаянной мольбой, ибо никто из собратьев не отвечал ему.

     Сломав кинжал и окровавив пальцы, Дион все-таки выбрался на поверхность. Обсыпанный землей, с безумным взглядом ринулся он в круг чудовищ -- и они вмиг расступились и сникли, пропуская Диона к Богу Слепоты.

     Тифлофор даже не попытался бежать. Последний раз взглянув в глаза Диону, он обреченно произнес:

     - Ну, вот и все. Здравствуй, моя смерть.

     Дион выдернул из могильного холмика лопату и ударил его по шее. Пергаментная кожа лопнула; белые черви фонтаном хлынули из трещины и поползли по траве в разные стороны. Дион вогнал лопату в живот врага, поднял его, изо всех сил ударил о каменный крест -- и густая темная жижа стекла с креста на землю, пузырясь и булькая.

     Все чудовища тотчас ожили и, поднявшись в воздух, нестройным хором завопили:

     - Бог Слепоты умер -- да здравствует Бог Слепоты!!!

     Дионне сразу понял, кого они славят. Он завертел головой, ища нового Бога Слепоты -- и тут истина настигла и ошеломила его. Так и стоял он посреди кладбища, беспомощно опустив свои сильные руки. Тем временем замшелый старичок, чья жабья голова торчала прямо из груди, тихо вылез из норы и, подойдя к Диону, набросил ему на плечи черный плащ. "Нет, не хочу!!!" -- крикнул Дион. Но его почерневшие уста вымолвили совсем иное:

     - Итак, братья, куда теперь направить стопы свои? Где еще нуждаются в слепоте?

     

     Когда ты жил среди невзгод, любая удача была для тебя праздником. Теперь ты победил злую судьбу; удачи стали твоей повседневностью -- но где же твои праздники? Ты быстро привык, что все идет наилучшим образом, ты уже не радуешься своему стабильному везению -- а только раздражаешься, когда его омрачают случайные неудачи. И за последние семь лет раздражение стало настолько невыносимым, что спасает только воспоминания о "добром старом времени", трудном, но счастливом, когда ты жил среди невзгод, и любая удача была для тебя праздником.

     

     Традиционное представление о метемпсихозе таково: спустя некоторое время после того как тело умрет, душа перевоплощается "в новое тело какого-либо растения, животного, человека, божества".

     Если же предположить, что для силы, управляющей переселением душ, земное время безразлично, то слова "спустя некоторое время после того" из традиционной формулировки выпадут. Останется голая идея: "как тело умрет, душа перевоплощается" и т. д.

     Можно с ходу откреститься от такого положения, сказав, что оно, по меньшей мере, не обоснованно -- конечно, так и есть. Но ведь и сама метепсихоза (с точки зрения точных наук) -- весьма спорная мысль о предполагаемых перемещениях так называемой "души", сушествование которой тоже пока находится под вопросом. Так почему бы не взгромоздить на два недоказанных предположения еще одну произвольную гипотезу -- да и поглядеть, что из этого получится?

     А получится вот что: коль скоро для силы, управляющей переселением душ, земное время безразлично -- то и последовательность этого самого переселения вовсе не согласуется с земным временем. Тот, кто умер сегодня, вовсе не обязан возрождаться завтра (послезавтра, неделю, месяц, год, сто, двести, триста и т. д. лет спустя). Новое воплощение души может произойти вчера (позавчера, неделю, месяц, год, сто, двести, триста и т. д. лет назад) или даже сегодня; мало того: покойный вполне мог быть знаком с последующим воплощением своей души, а предыдущее воплощение души покойного вполне могло присутствовать на его похоронах (скажем, в облике водителя катафалка), и душа могла сохранить воспоминание об этих похоронах, которое смутно преследовало покойного всю жизнь и особенно обострилось в последние дни -- люди назовут такое воспоминание "предчуствием" смерти.

     Одновременное (с нашей точки зрения) присутствие одной и той же души в нескольких людях -- очень соблазнительное следствие из моей гипотезы; так и тянет обьяснить с его помощью многочисленные факты мистического "родства душ" и прочую бытовую мелочь, но я не стану этого делать. Когда симпатичную новую идею привлекают к разьяснению старых потасканых "загадок" -- идея тут же начинает смердеть пошлым шарлатанством и утрачивает для меня всякий интерес. Однако я знаю, что такой процесс неиэбежен: чем симпатичнее идея, тем труднее бывает смириться с ее бесполезностью -- а посему прилагаю к ней еще одну безответственную спекуляцию, которая, как и положено всякой лженаучной теории, будет кратка, стройна, геометрична, и позволит единым махом "обьяснить" великое множество таинственных явлений.

     Так вот: допустим, я полагаю, что на всю Вселенную существует только одна душа, которая живет, перемещаясь из одного тела в другое. Миллион человек, населяющих большой город -- это миллион разных воплощений одной и той же души. Они называют себя современниками, потому что в земном времени события их жизней протекают синхронно. Однако "время" переселяющейся души -- это бесконечная последовательность ее перевоплощений; двое близнецов, родившихся в один день, могут быть разделены сотней человеческих жизней в разных эпохах и странах, прожитых душой на пути от одного близнеца к другому. Этот путь представляет для души неразрывную цепь; из земного же времени он видится как множество отдельных точек, и мы никак не можем взять в толк, отчего человек, умеющий слушать свою душу, легко узнает, что было в прошлом, и что случится в будущем, и видит подробности событий, при которых он не присутствовал. А дело все в том, что душа его уже побывала и в прошлом, и в будущем, и в тех местах, где не присутствовало его тело -- если, конечно, так называемая "душа" вообще существует и перемещается из тела в тело, при условиях, что земное время для данных перемещений не имеет значения, и что на всю Вселенную существует только одна душа, посещающая по очереди все тела в круговороте своих вечных странствий. Если же хоть одно из этих "если" будет неоспоримо опровергнуто -- вся моя конструкция рухнет; но я очень сомневаюсь, что у кого-либо возникнет желание опровергнуть столь явную чушь, да еще и неоспоримо. Тем более, что это очень трудно.

     

     - Так что же, мистер Волски, -- спросил я наконец, -- согласны вы меняться?

     Волски удивленно взглянул на меня поверх очков:

     - Извините, чем меняться?

     - Да судьбами же, мистер Волски. Вы возьмете мою судьбу, а я возьму вашу -- обмен очень выгоден для вас, я еще и доплачу определенную сумму в виде премии.

     - Ничего не понимаю... -- обескураженно пробормотал Волски. -- Меняться? судьбами? с доплатой? Но каким образом? И чего ради?

     - Мистер Волски, ведь я же вам все обьяснил! Ведь я предоставил вам все доказательства -- и вы согласились, что ваша судьба безнадежна. Через неделю вам предстоит встретиться со смертью -- и вы не сумеете ее избежать. Моя судьба не содержит в себе подобных неприятных встреч; перейдя в мою судьбу, вы будете спасены. Так почему бы вам не обменяться со мною?

     Волски в задумчивости покачал головой:

     - Конечно, конечно. И в самом деле, это был бы выход... если бы я поверил. Но, к сожалению, я не могу вам верить.

     - В чем же дело, мистер Волски? Вас не убедили мои доказательства?

     - Нет, нет, что вы. Доказательства вполне... Но вот что настораживает: ведь вы буквально навязываете мне сделку, которая для вас заведомо невыгодна -- при том что вы мне ни друг, ни родственник, и вообще я в первый раз вас вижу. Согласитесь: все это очень странно и подозрительно; сама собой напрашивается мысль, что вы либо в чем-то солгали мне, либо что-то от меня утаили -- не так ли?

     "Однако!, -- подумал я. -- Ничего не поделаешь, придется раскрыть свои карты."

     - Простите, мистер Волски, мне следовало бы сказать вам об этом сразу... Видите ли, то, что представляет для вас смертельную опасность, для меня -- величайшая удача, из тех, что выпадают раз в миллион лет. Она просочилась из моего мира, и я хочу ее поймать -- если это получится, то я вернусь домой победителем и властелином! Надеюсь, теперь вы поняли, что наша сделка взаимовыгодна? Или вам нужны доказательства?

     - Отнюдь, -- улыбнулся Волски. -- На этот раз я вам верю, и доказательства мне не нужны. Я согласен на обмен, и даже без доплаты -- меня вполне устраивают размеры вашей ренты. Однако каким образом вы намерены обменять наши судьбы?

     - Нет ничего проще, -- сказал я, снимая с лица бутафорские усы и бороду. -- Мы с вами похожи как две капли воды; мы обменяемся одеждой, вы наклеите вот этот грим, выйдете на улицу и сядете в мой автомобиль. Брелок с ключами -- в правом наружном кармане пиджака; мой адрес квартиры напечатан на визитной карточке. Поезжайте туда и живите в свое удовольствие; все остальное я беру на себя.

     Бедняга Волски! Внезапное появление двойника подействовало на него будто удар кувалдой по темени. Похоже, в этот миг он впервые осознал, с кем имеет дело. Я помог ему переодеться и загримироваться; затем он нетвердой походкой вышел из своего кабинета.

     Я позвонил секретарше и распорядился, чтобы до обеда ко мне никого не пускали. Нужно было слегка освоиться с новым положением. Я был весьма доволен проведенной операцией, однако никак не мог понять, что же тревожит меня изнутри и не дает в полной мере насладиться своей победой. Никаких оснований для беспокойства: ни секретарша, ни сотрудники не заподозрят подмены -- в костюме Волского я больше похож на него, чем он сам. Биографию, привычки и склонности Волского я изучил досконально; его родители давно признавали во мне своего сына, а жена его беременна моим ребенком. Отчего же теперь мне тоскливо и страшно думать о жизни в его облике? Ведь я целый год расставлял сети, чтобы поймать эту судьбу... И тут роковая истина обдала меня с головы до ног.

     Волски не отдал мне своей судьбы! Ее не оказалось ни внутри, ни снаружи, ни в сопредельном пространстве. Мало того: моей собственной судьбы тоже нигде не было! Повсюду мелькали мелкие обломки самопроизвольных конструкций: они вертелись и ехидно хихикали, пуская разноцветные пузыри. Волски провел меня как ребенка! пока я помогал ему переодеться, он бесстыдно прикарманил мою судьбу! Что же мне делать? Куда податься? и как я покажусь в таком виде Хозяину Зеркал?

     

     Она похожа на выдру -- спина переходит в толстый черный хвост с массивной стрелой на конце. "Возьми меня с собой", прошу я. Она смеется и ускользает куда-то внутрь. Я хватаюсь за стрелу и молнией пролетаю через все двадцать два горизонта; они все в цветных картинках и с крупными черными номерами, а по ним, как будто на мониторе, бежит текст с комментариями. Мне на миг становится не по себе: а вдруг она и в самом деле свернет куда-нибудь в середину. Но кольцо замыкается, и я с облегчением разжимаю руки.

     

     Очевидно, психология, как и любая другая гуманитарная наука -- всего лишь всплеск пены над многовековой пучиной битвы слов. Слова продолжают быть творцами наших заблуждений и приятных, ласкающих иллюзий; слова все еще способны превращать наши ощущения в символы и мифы, они руководят нашими действиями и, следовательно, творят наши судьбы. Если бы мы лишились этого последнего убежища, все окружающее тут же оказалось бы даже не карточным домиком, а совершенно ничем.

     Вот и психология, исчадье литературы, заманчивая выдумка выдающихся словоблудов прошлого столетия -- психология, детище логического самообмана, стала в итоге претендовать на роль толкователя общих механизмов человеческой жизнедеятельности. Своеобразная патология: ребенок, всерьез пытающийся анатомировать свою же многострадальную матушку. Ясно, что маме следовало бы мальчика успокоить и объяснить, что все это она, в общем -то, сама выдумала, и зря он, собственно говоря, поверил.

     Только тогда все встанет если не на свои, то, по крайней мере, на более подобающие и устойчивые места. Если беспристрастно рассмотреть такие слова и понятия, как "характер", "логика его развития", психологические коллизии" и т. д., можно заметить, что термины эти, по большей части, не несут в себе никакого реального содержания. Язык, на практике осуществляющий связи между Мной и Не-Мной, вообще склонен к такого рода мистификациям, и его нелишне хотя бы иногда взять и вывести на чистую воду. В нем обитает достаточно много подобных очищенных, сублимированных знаков, которые служат лишь для того, чтобы наводить мосты обыденного понимания над необозримой и изменчивой бездной Неизъяснимого.

     Бытует убеждение, будто бездна чревата многими грехами, и будто именно здесь таится библейский Зверь -- а посему, дескать, без мостов никак нельзя. Но не мосты ли соблазняют людей смиренных ходить над бездной и заглядывать в ее глубины?

     

     Кошки -- это сверхъестественные существа, всевидящие, всемогущие и бессмертные. Происхождение и сущность кошек окружены многочисленными легендами и домыслами. Принято считать, -- (хоть это и не подтверждено никакими научными данными), что кошки -- одна из древнейших цивилизаций земли, которая давно утратила свои внешние атрибуты, ибо достигла всех пределов совершенства. Впрочем, кое-кто утверждает, что внешним атрибутом кошачьей цивилизации может считаться весь материальный мир, созданный руками человека. И в самом деле: если уж кошки сумели сотворить для себя мышей, воробьев и голубей -- то почему бы им было не вывести особую породу обезьян, способных строить для них теплые дома, конструировать мягкую мебель и производить кошачьи консервы?

     Возникая в научном обиходе, эта спорная концепция неизбежно провоцирует раскол среди ученых: всегда находятся люди, не желающие сознавать себя креатурами кошек. Может быть, именно поэтому наши спиритуалисты и избегают судить, была ли у кошек цивилизация и кто кого создал. "Царство кошек не от мира сего", -- заявляют они, указывая на тот простой и очевидный факт, что большую часть своей жизни кошки проводят во Сне. Кошачий же Сон, согласно их мнению, -- это некий параллельный мир, который является для кошек более реальным и более значимым, чем бытовая реальность наших городов и сел. Некоторые особо мрачные мистики отождествляют этот параллельный мир с Загробным Миром наших религий. Согласно их тайному учению, Хозяин Загробного Мира судит умерших людей, основываясь на свидетельских показаниях всех кошек, которые знали этих людей при жизни. Надо сказать, что до недавнего времени сам Хозяин ни сном ни духом не ведал об этой странной теории: когда я изложил ему тайное учение о кошках, он рассмеялся и сказал, что наши мистики переоценивают собственную значимость. Конечно, им, должно быть, приятно сознавать, что эти бессмертные существа, всевидящие и всемогущие, контролируют их земную жизнь и оценивают их поступки -- однако это такой же абсурд, как вера в загробный суд или в завтрашний день.

     Кстати, о завтрашнем дне: похоже, недалек тот день, когда все теории об истинной сущности и предназначении кошек спишут в архив. За ненадобностью. Я имею ввиду распространяющееся в последнее время скептическое воззрение, будто никаких кошек на самом деле не существует. Скептики опровергают тезис о всевидении и всемогуществе кошек, исходя из теоремы о неполноте общих утверждений; кроме того, они будто бы уже доказали экспериментальным путем, что кошки не бессмертны. Таким образом, вскоре может оказаться, что те, кого мы принимаем за кошек -- на самом деле совсем не кошки. Не знаю как кому, а мне это было бы весьма прискорбно.

     

     "Реальность -- мой злейший враг, -- говорил Мастер, -- и я преодолеваю ее всеми возможными способами". Преодоление реальности -- хитрая наука; но он овладел ею сполна и имел неосторожность прославиться. Вот почему у Мастера было одиннадцать учеников.

     Первый ученик следовал за мастером повсюду, в какие бы дебри тот не забредал. Когда Мастер прошел сквозь стену дня -- ученик его тоже прошел сквозь стену дня; когда мастер прошел сквозь зеркало ночи, ученик его тоже прошел сквозь зеркало ночи; когда Мастер прошел сквозь пламя четырех стихий, ученик уже ждал его по ту сторону пламени. Мастеру осталось только лечь на рельсы -- и ученик тоже лег на рельсы. Ночь была дождливой и мутной; машинист не успел затормозить, и поезд переехал обоих. Затем Мастер вернулся домой, а ученик остался лежать, разрезанный надвое. Мастер очень сожалел о гибели этого ученика, но потерянного было уже не вернуть.

     Второй ученик копировал каждое движение мастера в течение полутора лет и двадцати шести месяцев. Когда реальность сделалась воском в его руках, Мастер послал его за сигаретами. Ученик ушел и не вернулся.

     Третий ученик прожил у Мастера сто тридцать три дня. Затем он вернулся в Манчестер и подробно изложил учение о преодолении реальности в двенадцати толстых книгах. Мастер с удовольствием перечитывал эти книги и ставил третьего ученика в пример остальным.

     Четвертый ученик навел порядок в гараже у Мастера и построил машину желания из хлама, который он оттуда выгреб. Машина завоевала множество призов на сельскохозяйственных выставках, но никто не взялся финансировать ее серийное производство.

     Пятый ученик жил у Мастера с самого начала: он ходил за пивом, готовил обед, прибирал в квартире и отвечал на телефонные звонки. На шестой год Мастер сказал ему: "Мне очень жаль, но ты зря старался. Хозяева боятся тебя и не дадут тебе подняться". -- "И в самом деле, очень жаль", -- ответил ученик. "Ты хорошо поработал, -- сказал Мастер, -- ты вправе попросить у меня чего-нибудь в награду". -- "Я хочу видеть", -- сказал ученик. Мастер открыл ему глаза; ученик увидел дерево, которое было деревом, и был счастлив до конца своих дней.

     Шестой ученик устроил на кухне у Мастера химическую лабораторию и испортил все лекарства из его аптечки, пытаясь синтезировать Эликсир и Камень. Когда этот ученик исчез, у мастера пропали серебрянные ложки, пальто и магнитофон. Мастер был очень расстроен, но не стал заявлять в полицию.

     Седьмой ученик перенял у мастера все мастерство и вознамерился стать мастером. Он вызвал Мастера на поединок; они сражались три ночи подряд и обратили друг друга в пепел. На четвертый день оба воскресли из пепла. Мастер вернулся к прежним занятиям, а ученик собрал вещи и уехал неведомо куда.

     Восьмой ученик задавал Мастеру множество вопросов, но так ничего и не понял. Постепенно он превратился в свинью и был отослан в деревню.

     Девятый ученик нашел ключи смерти и решил занять место Мастера. Но он имел неосторожность слишком громко подумать об этом; в ту же минуту он превратился в борова и составил компанию восьмому.

     Десятый ученик учился у мастера французскому языку. Он оказался самым способным учеником, и через год уже свободно говорил по-французски.

     Одиннадцатый ученик проучился у Мастера всего два дня; на третий день, повздорив с Мастером, он ударил его по голове сковородкой. Мастера увезли в реанимацию; ученик воспользовался суматохой и сбежал.

     Выйдя из больницы, Мастер решил подзаработать деньжат и устроился брокером на фондовую биржу. Там он работает и до сих пор. Дела его идут хорошо; он разбогател и пользуется авторитетом у своих коллег. По пятницам мы -- то есть четвертый ученик, десятый ученик и автор этих строк -- съезжаемся к нему на партию бриджа. Мастеру недавно исполнилось тридцать шесть лет; он давно уже перестал преодолевать реальность и вспоминает о прошлом крайне скупо и неохотно. Все, что вы только что прочли, мне удалось выудить из него за четыре года регулярного общения. Кроме того, Мастер говорил, что подготовил себе достойного преемника, но так и не сказал, кого он имеет в виду.

     

     Разрушают дом, где прошло мое детство. Большой чугунный шар бъет раз, другой, третий... Наконец, после пятого или шестого удара, дом вдруг превращается в огромный муравейник из мелких черепков. Множество толстых черных муравьев длиной в мизинец копошится в нем и вокруг него. Люди как будто не замечают их и продолжают свою работу. Я наблюдаю все это мимоходом; уходя, я будто бы уже знаю, кем станут эти муравьи.

     

     Ритуалы симпатической магии создают горизонтальную связь между вещами. Соединенные незримым каналом, вещи ведут себя как сообщающиеся сосуды: уровень их энергонаполненности стремительно выравнивается. В случае с "восковым подобием" магия заключена не в изготовлении фигурки и не в операциях над нею. Важно связать пустое и холодное "восковое подобие" с теплым и живым телом -- и тогда фигурка превратится в жерло фонтана, через которое вытечет жизненная энергия человека. Можно остановить этот поток, можно развернуть его в обратную сторону, но суть взаимодействия от этого не изменится. В любом случае это будет всего лишь перемещение статичной энергии, скопившейся на горизонтальном плане, из одной точки в другую, и последствия этой операции будут не слишком значительными.

     Более радикальных последствий добивается шаман, соединяющий статичные энергии горизонтального плана с "космическим деревом" -- мощным вертикальным потоком динамической энергии. Шаман не стремится накопить энергию и не боится ее растратить: подобно турбине, его сердце вращается в постоянном течении динамической энергии, которая не застаивается ни на мгновение. Он преобразует и перераспределяет огромные энергии, но сам не имеет от этого даже тех не слишком значительных выгод, какие имеет маг. Он способен вызвать глобальные и даже космические перемены, но зачастую не способен заработать на хлеб насущный и добиться положения в обществе.

     Может быть, поэтому магические практики, при всей их мелочности и приземленности, гораздо популярнее, чем шаманские ритуалы. Оперируя с мертвой и статичной энергией горизонтального плана, маг добивается успехов в делах, личной безопасности, победы над врагами, удовольствий, здоровья, богатства и даже бессмертия. Шаман же имеет от своих занятий только две выгоды: он живет своей жизнью и умирает своей смертью после того как его работа будет завершена. Немногие понимают преимущества такой жизни; быть может, она и не имеет никаких преимуществ.

     

     Если жизнь есть сон, то к чему она снится? К чему приснилась Нельсону Трафальгарская Битва, а Гаю Фоксу -- Пороховой заговор? Ни онироманты, ни психоаналитики не захотят отвечать на такие вопросы: никто не знает, каковы на самом деле те процессы, символическим отображением которых является наша земная история. Никто не знает, каковы на самом деле те вещи, символическим отображением которых являются наши земные вещи -- и т. д.

     Но что нам проку в этом "на самом деле"? Может быть, гораздо важней для нас сама идея о том, что между разными планами реальности -- сном и явью, явью и мыслями, мыслями и словами, словами и первообразами -- существуют соответствия; иными словами -- что элементы одного плана реальности можно (и нужно) интерпретировать через элементы другого плана? Ведь тот, кто говорит "на самом деле", подразумевает, что какой-то план реальности является истинным и реально существующим, а все прочие в той или иной мере отображают его и не являются в полной мере реальными. Такой подход заставляет задуматься о том, что есть истина, а что -- лишь ее отражение или же отражение ее отражения; и, в конечном итоге, весь анализ соответствий сводится к установлению их истинности/ложности, т. е. идеологической ценности.

     Лестница, приснившаяся во сне, когда-то соответствовала дороге, предстоящей наяву -- но вот приходит психоаналитик и устанавливает новую систему соответствий, заявляя, что лестница = половой акт. Какое из этих соответствий истинно? Очевидно, каждое из них порождено какой-то своей истиной, но стоит ли делать из этого какие-либо далекоидущие выводы? Едва переступив Теневую Черту, мы видим, что все соответствует всему; то есть -- что любая произвольно взятая вещь из одного плана реальности соответствует любой произвольно взятой вещи из другого плана реальности. Лестница, приснившаяся нам во сне, может соответствовать любому реальному событию, называться любым словом и соотноситься с любым первообразом -- но такое положение устраивает нас лишь до тех пор, пока мы находимся за Теневой Чертой. Едва вернувшись на свет Божий, мы тут же ощущаем потребность в более четкой картине мироздания. Мы устанавливаем систему "истинных" соответствий, которая является каркасом нашего мира, и объявляем все прочие соответствия "ложными". Таким образом Порядок торжествует над Хаосом.

     Итак, если жизнь есть сон, то это говорит лишь о том, что существует такая система соответствий, в которой события жизни связаны с событиями сновидения. Исходя из этой системы, мы можем наделять сны глубоким символическим смыслом, или же, напротив, толковать историю как сновидение. Если жизнь есть текст, то история -- дискурс, законы природы -- грамматика и синтаксис, а философия, искусство, литература -- комментарии, иллюстрации и маргиналии. Если жизнь -- это Таро, то она лишена причинно-следственной связи и состоит из произвольных комбинаций семидесяти двух элементов; если жизнь -- это бридж, то случайность играет в ней гораздо меньшую роль; если жизнь -- это шахматы, то в ней побеждает Карпов.

     Что же касается самих планов реальности, то я сравнил бы их с языками. Мы без конца устанавливаем соответствия между словарными составами разных языков, составляем словари, сравнительные грамматики, делаем переводы с одного языка на другой. Наши понятия о том, как следует переводить то или иное слово (или тот или иной текст) постоянно пересматриваются; мы все время пытаемся найти "правильный" перевод и критикуем "неправильные". Правда, в отличие от планов реальности, все языки считаются реальными в одной и той же мере: никому не придет в голову утверждать, что нереальный французский язык является континентальным отображением реального английского. Впрочем, при первом знакомстве с французским языком лично я воспринял его как чудовищно исковерканный английский; и, если я читаю об одном и том же событии по-английски и по-французски, английский текст почему-то кажется мне более серьезным и заслуживающим уважения.

     Очевидно, привычка разделять все явления на подлинные и мнимые соответствует какой-то очень глубокой человеческой потребности. Чтобы твердо стоять на Земле, каждый из нас должен очертить вокруг себя круг Реального Мира и установить более или менее однозначные соответствия между вещами, находящимися внутри и вне этого круга. Такова структура нашей Реальности -- небольшого участка в безбрежном океане истин, который мы застолбили и, словно сетью, огородили Теневой Чертой. Мы считаем его островом, и только благодаря этому держимся на поверхности воды; тем самым мы лишаем себя возможности жить под водой, летать по воздуху и владеть всем этим безбрежным пространством.

     

     О прелестях живописи можно говорить бесконечно -- я хочу сказать о прелестях зеркала.

     В любой картинной галерее найдутся полотна, на которые мне не захочется даже взглянуть -- но зеркало в гардеробе никогда не останется без моего внимания. Холодное и пустое, не имеющее лица, оно покажет мне тот предмет, что занимает меня больше всех картин на свете -- Меня Самого.

     Меня Самого -- и не так уж это мало, как могло бы показаться. Ведь во Мне, как и в Каждом из Нас, заключена Вселенная, и, созерцая Себя, я постигаю ее безмерность и великолепие. Если бы обычное зеркало могло помочь Каждому из Нас увидеть Себя -- оно упразднило бы живопись и прочие искусства.

     Но объективность такого зеркала обманчива: оно скрупулезно копирует черты внешнего облика, а суть ускользает неведомо куда. Плоское отражение, будто стена, встает между мной и моей Вселенной; эта стена невидима и тонка, но ее не преодолеть. И порой мне легче увидеть Себя в листве деревьев, в пламени свечи, в цветном узоре на обоях, чем в собственном зеркальном отражении.

     Вот почему, будь я художником, я написал бы такое полотно, которое было бы как зеркало, но лучше зеркала. Было бы оно совершенно пустым и бесмысленным, но любая простая душа без затруднений могла бы увидеть в нем Себя и постигнуть вмиг все бесчисленное множество миров, в ней заключенных.

     

     - Если предопределение созидает, а воля разрушает, то что же можно сказать о человеческом творчестве -- высшем воплощении воли?

     - Все зависит от намерений. Если творчество связано с намерением, оно вносит свой вклад в великое дело разлада и разрушения.

     - Но можно ли творить, не имея намерения творить?

     - Только так и можно. Творчество -- это не исполнение намерений, и ни в коей мере не действие. Творчество -- это образ жизни; творец творит, как дышит, не ведая о том, что творит. Его душа спокойна, его сердце радуется истине, его тело просветлено. Он не ощущает себя автором своих творений -- он инструмент, посредством которого предопределение проявляет себя в искусстве.

     

     Однажды, когда она возвращалась с Ритуалов, за ней увязался какой-то бритоголовый тип в кожаной куртке; она заметила его лишь в тот момент, когда он вскочил следом за ней в лифт и, прижав в углу, громким шепотом приказал снять трусы.

     Рассеяние, навеяное Ритуалами, еще владело ею всецело. Она увидела бритвенное лезвие