Я всегда просыпаюсь раньше. Лена, если ее не будить, может открыть глаза лишь тогда, когда утреннее солнце начнет светить ей в лицо. А я не могу так, самые неприятные мысли всегда приходят ко мне именно по утрам, когда я беззащитен. Иногда я не могу сопротивляться своим мыслям, и тогда точно можно похерить весь дальнейший сон. В детстве обо мне говорили, что я чрезвычайно впечатлительный человек. Каждый мой промах производит на меня гадкое впечатление, вот, в чем дело.

     Лена лежит рядом, я чувствую ее спокойное тепло и, если бы не это, то пробуждение точно было бы отвратительным. Она не знает, что я уже не сплю, она видит сон и ее глаза вздрагивают под смеженными веками. Ее тонкая нерусская бровь сведена к переносице. Наверное, это не очень хороший сон.

     Но я не бужу ее. Более того, я хочу, чтобы она и дальше не догадывалась о моем пробуждении. Пусть она узнает об этом, лишь когда я сумею выскользнуть из постели и из дома. Я медленно сдвигаю зеленоватую простынь к ногам и сажусь в кровати. У меня ломит поясницу, должно быть, я долго спал в неудобной позе. Я тру глаза и долго не хочу отнимать рук от лица. Лена шевелится, но так и не может проснуться от своего тревожного сна. Ее глазные яблоки синхронно движутся. Сплетенные ресницы трогательно дрожат.

     Быстрым движением я встаю и окончательно освобождаюсь от простыни. От моей прыти кровать слегка раскачивается, и Лена снова неопределенно шевелится. Было бы лучше, если бы она спала.

     Я ступаю на ковер, и мои ступни тонут в его ворсе. Этот ковер, пожалуй, самая дорогая вещь в нашей квартире. Наш подарок на свадьбу.

     Я смотрю на Лену, ее крупное белое тело (за несколько лет я приучил ее спать без ночной рубашки) сейчас не возбуждает меня, а заставляет улыбаться чему-то. Я опускаюсь в податливый ворс острыми коленями и с удовольствием нюхаю ее кожу.

     Женщина...

     Но я не хочу, чтобы она просыпалась.

     Мне нужен мой наркотик.

     Конечно же, я подумал об этом, лишь только открыл глаза и провел горячим языком по сухим деснам.

     Сегодня выходной, и я могу позволить себе это.

     Чушь, конечно, у меня масса дел и некоторые из них буквально неотложны. Но мне кажется, что один день уже ничего не изменит, а когда я почувствую, что, наконец, оказался на краю, то моя больная совесть удержит меня от травы. Цветет и пахнет мой самообман, но это уже, как говорится, не ваше дело.

     Я снова укрываю Лену, мне не хочется, чтобы она осталась лежать вот так, голая, одна в пустой квартире. Сейчас, главное, тихо одеться и уйти. Боров, должно быть, еще дома, но нужно торопиться, он так рано втыкается в разные движения. Но, если ты барыга и продаешь траву или белый, значит, ты должен сидеть дома. Ты должен быть всегда доступен, иначе грош тебе цена.

     Я ухожу на кухню и выпиваю два стакана кипяченой воды. В животе словно конденсируется прохладное облако. Я торопливо отрезаю ломоть черного хлеба и жую его на ходу.

     Стараясь не шуметь, натягиваю джинсы. Потом соображаю, что одеться лучше в коридоре или в ванной, тогда Лена не услышит шороха, а она очень чутко реагирует на звук, который производит одежда. Просто она знает, что я могу неожиданно уйти. Белая футболка слегка пахнет потом - я так и не успел ее постирать. Когда много и часто куришь марихуану, то жизнь словно замирает вокруг тебя, и ты живешь в какой-то сладкой дремоте, по утрам забывая свои вечера. Тут уж не до стирки, а Лена не склонна к домашнему хозяйству. У нее благородная кость и изысканный цвет кожи. Ее предки - великие аланы, а наш брак - расовое преступление. Я не шучу. Мои прабабка и прадед после войны приехали селиться на новые места на телеге с запряженной коровой. Корова проковыляла из Арзгира добрую сотню километров, а после еще исправно телилась и давала молоко. Такие дела, как говорится.

     Я принимаюсь искать носки в шкафу с зеркальной дверью, отодвигающейся вбок, словно в купейном вагоне. Целлофан предательски хрустит. Я люблю носки двух цветов - черные и бежевые. По правде говоря, я вообще стараюсь придерживаться в одежде этой довольно однообразной цветовой гаммы. Должно быть, искусству подбирать шмотки, меня научила Лена. Сама она одевается просто безукоризненно, и ее гардероб не в пример дороже моего. С ужасным хрустом чертового пакета, наконец, достаю одну пару.

     Лена ворочается на кровати и тихо вздыхает.

     Я не закрываю шкаф, - дверца может запросто заскрипеть. На цыпочках приближаюсь к выходу из комнаты. В дверях торопливо натягиваю носки.

     Затем оборачиваюсь и внимательно смотрю в лицо жены. Она неожиданно поднимает веки и сонно глядит куда-то мимо меня.

     -Куда ты? - так просто говорит она, что я не сразу нахожусь с ответом. Лена плотно подтягивает простынь к подбородку и резко садится. Если я сумею придумать что-нибудь сейчас, стоя вполоборота в дверях, сумею бросить это на ходу, запросто, как человек, спешащий по неотложным. Я гляжу ей в глаза - она сверлит меня черными точками. Еще несколько секунд и она заметит, что в глазах у меня ни единой мысли, а лишь растерянность. И тогда она не поверит ни единому слову, из той лжи, что я придумаю для нее как поэт-импровизатор. Это все из-за того, что захрустел пакет, - она же спала еще минуту назад, черт возьми! Я смотрю ей в глаза и изо всех сил стараюсь, чтобы она не угадала, какая эмоция тормошит меня сейчас за воротник.

     -Стас?! - в ее голосе злость и раздражение. Еще через пару мгновений она будет готова встать и загородить мне дверь, и тогда, чтобы уйти, мне придется хватать ее за мягкие руки.

     -Я сейчас приду, - говорю я ненатурально, словно на школьном КВН-е.

     -Я за хлебом, - я улыбаюсь. Я готов ненавидеть себя, сейчас я сыграю на ее слабости, она любит, когда я что-нибудь покупаю ей к завтраку. - И молоком. Можешь пока подремать, я приду и все приготовлю.

     -С чего бы это вдруг? - будто бы по слогам говорит она и откидывается на подушку. Надо уходить, лопоча на ходу всякий вздор о том, как я забацаю сейчас завтрак. А ведь это могло бы быть семейной идиллией. Он просыпается раньше, (разумеется, заснув вторым), и сейчас принесет ей в постель наивное человеческое счастье.

     Мне делается стыдно, но отступать я уже не намерен.

     -Я счас буду, - бросаю небрежно и принимаюсь обуваться. Лена молча смотрит в потолок, по-детски закусив губу. Она мне не верит, но она любит меня, а я ее. Почему бы мне не остаться?

     Все, я обут и готов идти. Смотрю на часы. Сейчас она спросит меня, во сколько я собираюсь прийти. Мне кажется, что съездить к Борову, взять у него план и вернуться можно за час. Это при благополучном раскладе. Борова просто может не оказаться дома. Откажусь ли я от своей затеи и не отправлюсь ли искать траву у других людей? Если барыга будет дома, то, в общем-то, можно и не накуриваться, а сразу же вернуться домой. Тогда мой подлый утренний уход будет полностью реабилитирован. Иначе она обнюхает мой каждый палец и изучит дыхание и, если заподозрит хоть что-либо, я уже не сумею оправдаться. А допускать скандала я просто не могу. У меня сердце разрывается, когда я вижу, что моя ложь мучает ее.

     Я молчу и поворачиваюсь спиной.

     -Я тебе не верю! - вдруг почти выкрикивает она.

     Я выдавливаю улыбку. В ответ она принимается плакать. Стискивает руками внезапно покрасневшее лицо, словно пытаясь пальцами удержать набегающие слезы. Она не произносит ни слова, даже ни разу не всхлипывает. Я знаю, Лена считает это унизительным - плакать передо мной, вернее, стала так считать, а когда именно, - я просто не заметил. В ее жилах течет кровь аланов. Ее воспитывала сильная личность до того, как за это принялся я.

     -Перестань устраивать истерику, - зло говорю я. - Я сейчас приду!

     -Пошел к черту! - кричит она, и я, хлопнув дверью, направляюсь в этом направлении.

     Я шагаю к остановке и сам готов заплакать. Я успокаиваю себя тем, что, возможно, это мои последние выходные, когда я вот так, подло, сбегаю за анашой. В принципе, мог бы и потерпеть. Мог бы.

     Не мог.

     Дорогой вспоминаю, сколько раз мы уже ссорились из-за моих ранних исчезновений. У нее просто удивительное терпение, а о том, что она меня, должно быть, по-настоящему любит лучше сейчас не думать. Я много раз воображал себя в детстве на месте злодеев из книг. И я высокомерно изучал их слабости, дотошно подобранные литератором для достоверной характеристики своего героя. Вести себя хорошо мне казалось таким пустяком. Я искренне ужаснулся своей первой подлости. И у меня до сих пор, порой, не хватает мужества не быть злодеем. Не быть букой. Не быть пидарасом. Простите меня, я бы сумел вам это простить.

     -Пидар, - шепчет мне вслед черно-балахонный урод, которого я нечаянно толкаю, выходя из троллейбуса.

     Я оборачиваюсь и смотрю, как его скуластое лицо исчезает и теряется за спинами пассажиров. У меня холодеет в груди от бешенства. Просто школьник с проблемами самоидентификации.

     -Да пошел ты на хуй! - кричу я ему на прощание, и люди на остановке неодобрительно смотрят на меня.

     Я обязательно должен сегодня накуриться, у меня даже есть для этого повод - я поругался с женой и меня оскорбил какой-то недоумок.

     Я сую руку в карман и еще раз проверяю, не забыл ли деньги? Стольник свеж и мягко ласкается к руке. Сейчас я его, как говорится, просру, а потом придется лгать, объясняя его исчезновение. Впрочем, никогда не поздно вернуться.

     Иногда.

     Напротив, через дорогу, замечаю сине-голубую вывеску магазина молочных продуктов. Надо не забыть вернуться сюда после, хотя, я слабо верю, что медуза с молоком способна исправить то, что произошло утром. В лучшем случае, мы сможем просто помолчать. Вот и пригодится умение понимать друг друга с полуслова. Иногда мне кажется, что мы когда-то решили быть вместе просто потому, что нам было удобно молчать вдвоем. Это как простейший психологический тест, вроде того, что обязательно печатается в каждом выпуске "Забора" - газеты бесплатных объявлений. Если вы не чувствуете неудобств, когда в разговоре возникает продолжительная пауза, значит, вы вполне близкие люди. Поставьте себе два балла. Все о'кей, кошки!

     Я сворачиваю в подворотню. Сам не знаю, почему этим старинным словом называют четырехугольные проходы между свечками девятиэтажек. Краской из баллончика, небрежно, словно на бегу, кто-то оставил на стене знакомое имя. (...) - ее песни слушает сейчас пол России. Я тоже слушаю и немного удивляюсь тому, что мне это нравится. Мне бы подошла такая женщина. Впрочем, вздор, мое самолюбие в момент истощило бы меня как раковая опухоль. Я бы не смог мириться с таким талантом по соседству. Как бы я думал о том, что какой-нибудь идиот дрочит на ее фотографию, а огромные толпы на концертах просто испытывают экстаз, когда она принимается петь сидя на сцене? Кстати, моя Лена обожает сидеть на полу - ее кавказские привычки, по видимому, неискоренимы. Я просто прошу не делать этого при посторонних, между тем, сам всегда с удовольствием рассматриваю ее милую попу, тонущую в ворсе ковра, и волнительный изгиб спины, когда она протягивает руку, чтобы взять книгу с низкорослого столика. Я прошу ее этого не делать, чтобы другие не догадались о том, какую прелесть скрывает ее аланское тело, и не сделали ее соучастницей греха даже в своих плотоядных мыслях.

     Меж двух домов, в одном из которых и живет Боров, свежий ветер несет летнюю пыль. Я хочу, чтобы этот ветер означал перемену погоды, чтобы вдруг потемнело небо, грянул гром, хлынул дождь, тяжелые капли застучали по земле, словом началась вся эта милая сердцу русского человека тургеневщина, когда готов умиляться пшенице и разному мелкому зверью, что беспрестанно снует в ней. И расчувствоваться, заныть от сентиментального патриотизма, заметьте, сможет почти любой. Даже Боров сможет - он, в общем-то, не хуже и не лучше других.

     Кстати, вот и он, стоит с каким-то бичом у своего подъезда и удача, должно быть, сама идет в руки. Барыги обламывают чаще, чем продают то, что ты хочешь. Набирая номер, не стоит надеяться на то, что тебя попросят приехать в любое удобное время. "Сейчас нет, может быть завтра" или "мне нужно перезвонить" или "остался один бутор, вот-вот подвезут лучше" - это их обыкновенные ответы на ваше угрюмое "ну, как?".

     Я ускоряю шаг и машу рукой. Должно быть, опоздай я всего на какие-нибудь пять минут, и пришлось бы возвращаться домой несолоно хлебавши. Боров замечает меня и машет в ответ. На ногах он стоит как-то неуверенно, наверное, пьян или просто не спал ночью. Бичуган тоже смотрит в мою сторону и изображает какой-то жест, что с равным успехом можно интерпретировать как "привет" и "пошел на хуй" одновременно. Я почти бегу. Удивительно, но воспоминания об утренней ссоре уже не тревожат меня. Я думаю о ней рационально и даже начинаю казаться себе не виноватым.

     Я протягиваю руку и Боров, словно он и впрямь так рад меня видеть, крепко пожимает ее широко улыбаясь мне в лицо. Его зубы омерзительны. Если бы я был женщиной, вряд ли я сумел бы заставить себя с ним поцеловаться. А каково бы мне было, пососи я у него хуй?

     -Ну, как? - спрашиваю я.

     -Ничтяк, - почему-то вместо Борова отвечает бичуган и тоже протягивает руку.

     Я понимаю, что оба они пьяны в стельку. Особенно Боров. Главное, суметь объяснить ему, чего я хочу.

     -У тебя есть? - спрашиваю я уже более определенно.

     В ответ он идиотски смеется. Это, конечно же, не ответ.

     -Иван, - говорит Бичуган и подмигивает мне, словно я шлюха. Значит, надо знакомиться.

     -Стас, - бросаю мимо и гляжу тоже мимо.

     -П-п-пойдем, - говорит Боров. Он заикается даже тогда, когда трезв, просто в его несчастном мозгу что-то сломалось. Прежде он жил в Грозном, имел жену и дочь. Потом бежал. Его семья уцелела, но она перестала быть его семьей. Теперь он кочует по квартирам, снимая жилье у алкоголиков, которые вместе с остальными человеческими качествами почему-то утратили и жадность и приобрели вместо всего этого один порок. Боров зарабатывал на жизнь тем, что продавал анашу. Механизм прост, - покупаешь по дешевке и спекулируешь. Крыши, насколько я знаю, (во всяком случае настоящей) у него не было. А, значит, с Боровом могло произойти все, что угодно.

     -Вы-вы-выы... - заикается барыга и, остановившись у подъезда, переводит дух. - Выпьем, - говорит он устало.

     -А трава у тебя есть? - звонко шепчу я, начиная нервничать.

     -Да все у него есть, - машет рукой Иван. На одном пальце у него тусклый серебряный перстень.

     В лифте пронзительно воняет мочой. За тонкими стенками скрежещет металл. Мы входим в квартиру. Судя по голосам, здесь полно народу. Какая-то женщина, похожая на состарившуюся проститутку, выходит нам на встречу.

     -Сережа?! - она хватает Борова за руку и тот шарахается в сторону. Я понимаю, что эта баба тоже пьяна. Похоже, что здесь вообще все надрались. - Пойде-е-ем, - тянет она, - ну мы же ждем. Ты куда?

     Боров открывает дверь своей комнаты, бесцеремонно вталкивает внутрь нас с Иваном и захлопывает дверь, зачем-то подперев ее плечом. Некоторое время с другой стороны доносится какой-то неопределенный скулеж.

     Боров, тихо матерясь, открывает лоджию, затем включает стационарный магнитофон. Играет какой-то хэви-метал. Вот придурок.

     Мы рассаживаемся в дряхлых, но очень удобных креслах. Я сажусь поближе к лоджии, чтобы дышать воздухом с улицы. В комнате у Борова воняет сигаретами и носками. Так часто бывает. И только тут я замечаю, что нас в комнате четверо. Юля, подруга Борова, молча сидит на диване без спинки. Она улыбается всем нам, и мы разыгрываем чудесную радость от встречи.

     -Привет! - она принимается пощелкивать пальцами перед нашими глазами, словно на приеме у ветеринара-невропатолога. В ответ мы трясем головами и долго тянем удивленное "оо-о-о!". Юля крупная девушка. Ее ноги бутылкообразно расширяются у бедер, и она беспрестанно одергивает задирающуюся черную юбку. Колготок в такую жару, понятное дело, нет, и очень хорошо заметно пупырчатое раздражение сплошь покрывающее ее недавно побритые голени. Вообще-то, она хорошая девушка. Туповатая хорошая девушка, на три с щедрым плюсом. Я знаю Борова уже три года, и все это время она была с ним. Даже странно: ей светит высшее образование, место учителя информатики в школе, родительская забота до конца дней и лихая свадьба в столовой "Военторга". Не так уж и мало, если задуматься. Борова ожидали прогрессирующая наркомания и алкоголизм, наглые менты на улице, одиночество и тихое отчаяние. До какого-то времени они будут вместе, а затем она непременно сойдет с дистанции. Она еще будет умнеть, а вот он вряд ли. И тогда ей однажды откроется иной мир - достойный ее, без носок и винной отрыжки, полный других мужчин. Придется изменить своей привычке, замещающей любовь, дважды сделать очень больно - себе и ему, завести новую телефонную книжку, и по новому применить накопленный сексуальный опыт, как следует научившись трахаться в жопу. И слава богу. Если, конечно, до того она не успеет стать наркоманкой.

     -П-пить бу-у-удут все, - угрюмо говорит Боров, выставляя на журнальном столике четыре рюмки. Бутылка водки уже почата и наверняка теплая. Он разливает всем до краев, проливая на стол. Я пью двумя глотками и сразу же хватаю воду, опасаясь, что меня сейчас стошнит. Закусывать нечем. Мне кажется, что временами Борову вообще приходится голодать. Мы тут же закуриваем и молча выдыхаем дым, стряхивая пепел в чрево лежащей на спине черепахи из крашеного гипса. Боров курит "Марку", ну, просто полное говно. Затушив сигарету, он подсаживается на диван к Юле. Он обнимает ее за плечи как фронтового товарища и трется лбом о ее мягкие волосы. Должно быть, это нежность. Она недопивает свою водку, ставит рюмку на стол и принимается гладить Борова по руке.

     -Ну, Сережа, - говорит она. Он чмокает ее в щеку и усаживается обратно. Тут же пытается налить по новой, но я переворачиваю свою рюмку вверх дном. Сигаретный дым попадает мне в глаза, и я плачу.

     -Погоди ты, - говорю сквозь слезы. - Дай мне один пакет и я пойду.

     -П-пакет? - растерянно переспрашивает Боров. Он оглядывается и внимательно осматривает свою комнату. - А у м-меня щас нн-нету.

     -Вообще нет?! - я разочарован. Я потерял пятнадцать минут, а меня в конце концов ждут дома.

     -А то, что мы вечером курили, Сереж? - Юля пододвигается ближе к краю дивана и снова одергивает юбку.

     -А-а, - говорит он и ухмыляется.

     -Давайте еще выпьем, а потом накуримся, - предлагает Иван.

     Я пожимаю плечами и переворачиваю рюмку обратно, снимая мораторий на пьянство. Все зависит от того, насколько сильная трава окажется у Борова. Если покурить бомбу будучи пьяным, то давление может вышибить виски. Мне кажется, что умирать от сердечного приступа очень больно.

     Мы пьем не чокаясь. На стене верещит телефон, и Боров пошатываясь отправляется брать трубку. Я снова закуриваю, вонючий дым перебивает вкус теплого алкоголя в моем рту. Пожалуй, это даже хорошо, что я выпил. В глазах Лены, выпивка это меньшее зло, нежели наркотики. Вспомнив о ней, я снова чувствую, как пасмурно делается на душе. По христианским понятиям - поступай с другими так же, как бы ты хотел, чтобы обходились с тобой, - я целиком не прав. Интересно, как бы я вел себя, если бы это она, а не я курила шмаль и якшалась со всякими подонками? Наверное, я бы бросил ее. Немедленно, чтобы не мучаться. А вот она мучается и продолжает жить со мной. Она не считает еще, что я опускаюсь на дно, но те знакомые, в компании которых она меня не раз видела, дают ей повод иногда думать об этом.

     -Алё! - кричит Боров. Он машет нам рукой, чтобы мы заткнулись, но никто и не думает трепаться.

     -Эт ты?.. Да... Д-да, выпил ма-а-алеху!

     В дверь принимаются стучать настойчиво и громко. Мне хочется встать и открыть, просто, чтобы это прекратилось. Боров зажимает одно ухо и снова раздраженно машет нам.

     -П-почему завтра? Нам с-сегодня ехать ну-нужно... Ты чё?! Т-ты ччё?! (пауза) Ебануться м-можно! А это с-стопудово? (пауза) Ага. Давай. Я п-п-перезвоню.

     Он вешает трубку и криво улыбается. Безадресно.

     -Есть в-вариант ха-ха-хороший, - сообщает он. - Взять с-сигарет на оп-птовом и продать их па-па-потом. На о-одиннадцать штук. А потом м-можно в П-питер!

     -У-уеду, блядь! - он с неожиданной злобой гулко ударяет по стене кулаком. В дверь снова начинают стучать. - Па-посидите пока.

     Он выходит, задевая плечом косяк. Я делаю музыку немного громче. Алкоголь уже всасывается в кровь и появляется смутное желание покуролесить.

     -Он в Питер собрался? - спрашиваю я у Юли.

     -Он давно хочет. Говорит, что там можно раскрутиться, заработать и все такое. Он потом вернется.

     -А ты с ним не едешь? - вставляет Иван. Он снимает свой перстень и кладет его на стол, как зажигалку в кафе. Юля как-то резко пожимает плечами. Ну, ребенок, ей богу!

     -Что он будет в Питере делать, анашу что ли продавать? - смеюсь я и на этот раз наливаю сам. Аккуратно, по полрюмочки.

     -Кому она там нужна, - заявляет Иван, - там все на кислоте давно сидят.

     Теперь мы чокаемся, и я допиваю последнюю воду. Курить больше не хочется, и я принимаюсь рассеянно кружить пальцем по краю рюмки. Если Боров и впрямь куда-нибудь уедет, то он точно пропадет. Тем лучше для Юли.

     -Анекдот, - объявляет Иван. - Приходит Путин домой пьяный препьяный.

     -Херня, я его знаю, - говорю я.

     -А я нет, - Юля выпучивает глаза и подается вперед.

     -Тогда слушай. Значит, приходит Путин домой на рогах, а жена встречает его и охуевает: "Володенька, ты где был? С кем ты был?". "Наина", - говорит Путин.

     Изображать пьяного у Ивана получается очень хорошо. Вряд ли я сам смог бы рассказать этот анекдот лучше.

     -Жена в ахуе: "Какая Наина, ты что!? Я думала, с этим давно покончено!" "На инаугурации" - отвечает Путин.

     Юля молчит. Она, по-видимому ничего не поняла из этого анекдота. Ручаюсь, что и Иван сам не понял сначала, а уж после ему растолковали, как это круто. В общем-то, анекдот туповат, тут уж не поспоришь.

     -Наина - это жена Ельцина, - объясняю я. - Тут намек на их преемственность.

     -Угу, - утвердительно говорит Юля.

     -Кстати, он из Питера, - зачем-то говорю ей.

     -Мда, - отвечает она.

     Боров возвращается. На одной щеке у него багровеет подозрительное пятно.

     -А м-мне чё не на-налили? - спрашивает он с неодобрением глядя на меня и Ивана, развалившихся в креслах.

     -Сереж, тебе уже хватит, - тихо и ласково говорит Юля, - хватит, Сереж, а?

     Она берет его руку в свои ладони и пытается усадить рядом с собой. Он нехотя плюхается и прячет прыщавое лицо за кулаками.

     -Что за вариант в Питере? - спрашиваю я, чтобы отвлечь его от крамольных мыслей, в которых он, должно быть, уже мочит нас, упиваясь своей жестокостью.

     -Хаты снимать, - говорит Боров неожиданно четко.

     -Это понятно, - пожимаю плечами, - А капусты хватит? Знаешь, сколько сейчас комната в сутки ст...

     -Да т-ты н-не понял, - Боров расплывается в довольной улыбке, - С-снимаешь хату на п-полгода, а п-потом ее продаешь.

     -Как продаешь?

     -Д-да так! П-продаешь и все. Это т-только в ба-большом городе п-прокатит. У нас - н-неа..

     -Лихо, - говорит Иван, - но тебя хлопнут.

     -Не х-хлопнут, - он молчит некоторое время должно быть вообразив, как изменится его жизнь, если ему удастся так продать хотя бы одну квартиру. - Ну, ч-чё? На-наливайте, давайте выпьем за-за б-будущее.

     Очень хороший тост, но пить я уже не хочу. Мое будущее, каким я себе его представляю, все же лучше поганой водки за пятнадцать рублей.

     -Главное сейчас - побыстрей ебануть в Питер, - повторяет Боров. Он кивает сделавшейся какой-то сонной от алкоголя Юле, - я потом и тебя переправлю.

     Я мысленно представляю, что в таком случае ее ждет, и ужасаюсь про себя.

     -Мы курить будем? - абсолютно серьезным тоном спрашиваю я. Вся эта ситуация уже начинает меня раздражать.

     -А папиросы есть? - спрашивает Иван. У меня нет. Я вдруг вспоминаю, что выкинул вчера почти полную пачку.

     -У тебя же где-то были папиросы, Сереж, - Юля пытается взобраться на диван с ногами, но соображает, что в таком случае мы бы увидели ее трусы, и оставляет эту попытку. По ее заулыбавшимся вдруг глазам я понимаю, что она очень хочет сейчас накуриться. В таком-то случае Боров точно нам не откажет.

     -Па-папиросы есть, - говорит Боров. Он поднимает с пола черные джинсы и достает из кармана мятую пачку "Казбека".

     -Вау! - говорю я, - значит, ракета.

     Однако Боров не торопится. Он поднимается и, вразвалочку подойдя к телефону, пытается набрать какой-то номер. Долго вслушивается затем разочаровано бросает трубку на рычаг.

     -Боров! - кричу я ему весело, чувствуя, что слегка захмелел.

     Боров неожиданно выходит прочь, захлопнув за собой хлипкую дверь с такой силой, что старая краска сыпется с нее, словно крошечное конфетти.

     Именно в этот момент мне лучше всего было бы уйти, но я еще не знаю, что сейчас произойдет.

     В магнитофоне щелкает реверс. Некоторое время мы вслушиваемся в шум летнего ветра в динамиках колонок, затем на кухне слышится какая-то ругань и звонкий удар, словно кто-то с разбега налетел на алюминиевую сушилку для посуды. Юля оборачивается и с тревогой смотрит куда-то, будто обладает способностью видеть сквозь стены. Говорят, что женщины раньше чувствуют любую опасность, но мне кажется, что они просто не стесняются преждевременно показать свой страх.

     Кто-то громко матерится на кухне. Я пытаюсь понять, принадлежит ли голос Борову, но в этот момент шум ветра в динамиках сменяется упругими риффами электрогитары, записанной с применением допотопной примочки. В коридоре гремят шаги. В комнату вваливается Боров. Его губы разбиты в кровь и он, пытаясь вытереть ее рукавом рубашки, мажет красным лицо и шею. Багровое пятно на щеке распухло и потемнело еще сильнее, словно созрело.

     -Сережа! - Юля тут же испуганно кидается ему навстречу, но он не замечает ее. Шатаясь он подходит к дивану, плюхается на давно мертвые пружины и дрожащими руками пытается налить себе еще водки.

     -Сережа, что случилось? Что это? - она тянется к его щеке, и он по лошадиному дергает головой.

     -Сука! - говорит Боров, - СУКА! - кричит он в стену.

     У меня моментально портится настроение. Я понимаю, что начинается дерьмо и никакой анаши я, скорее всего, здесь не получу.

     -У-уебок, - Боров сглатывает слюну. У него такой вид, словно он намеревается блевать.

     -Хватит пить, Серега! - я тянусь за бутылкой, но Боров с неожиданным проворством опережает меня. Я вовсе не собираюсь силой удерживать его. Иван и подавно, он давно заткнулся и ковыряет в носу толстым пальцем. Все происходящее пока что волнует одну лишь Юлю. В компании трех нетрезвых мужчин, у одного из которых в кровь разбит рот, она чувствует себя не совсем уютно.

     -Всё, с-суки! - вдруг обобщает Боров, - у-уебывайте отсюда!

     -Сережа, ну, ты что? Сережа! - Юля гладит его по руке, но он, похоже, не обращает на нее ни малейшего внимания. Боров невменяемо пьян.

     -Уебывайте, я в-вам с-с-сказал! - Боров повышает голос, но я даже не трогаюсь с места. Я знаю, что пьяный он может также быстро успокоиться, как и взъяриться. Дверь несмело открывается и в проем просовывается раскрасневшееся лицо состарившейся шлюхи:

     -Ты это... - говорит она, - ты лучше сиди здесь, понял? А вы уходите, - это она нам, заодно они с Боровом что ли? Но никто не уходит. Юля просто не может оставить Борова одного в таком состоянии, я не теряю надежды накуриться, а Иван непроходимо глуп, чтобы совершать какие-либо поступки исключительно из соображений этикета.

     -Не лезь, не лезь, - неожиданно визгливо приказывает кому-то эта пьяная баба и дверь захлопывается.

     -Что случилось? - спрашиваю я, проявляя ненужное никому участие.

     -М-мне дали п-пизды, - коротко объясняет Боров, - К-кто-нибудь видел ме-меня с такой х-харей? Да н-никто, нни-никогда не видел. П-пока вы здесь си-сидели, мне д-дали пизды! А теперь у-у-уебывайте отсюда! Кенты.

     -Да кто ж знал, что там? - оправдывается Иван. Он трет потную шею ладонью. Я выпячиваю нижнюю губу и пытаюсь сдуть налипшие на лоб волосы. По мне, так Борова чтобы хоть убили. Все равно.

     Боров молчит с минуту, и мы молчим, делая вид, что слушаем музыку. Никакого чувства страха у меня нет, я лишь раздражаюсь, прикидывая, сколько еще я могу задержаться в этой квартире. Время, необходимое для похода в магазин, давно истекло.

     Боров кряхтит и, поднявшись, вновь направляется к двери.

     -Ты куда? - Юля поднимается вместе с ним.

     -Щас, - бросает Боров.

     -Что там такое? - спрашивает Юля, обращаясь к нам. У нее такой вид, словно она вот-вот заплачет. Я бы непременно рассказал ей, если бы знал. Снова раздаются крики и мат, теперь ближе.

     Дверь снова распахивается, на этот раз открытая пинком. Боров влетает в комнату и падает на кровать с пружинистой сеткой, что стоит в углу. Какой-то мужик, голый по пояс и с волосатой как у гориллы грудью, вваливается следом. Баба, та, что похожа на проститутку, держит его за одну руку, другой он пытается изобразить какой-то угрожающий жест. Глаза у этого типа налились кровью.

     -Я тебе сказал! - орет он Борову, - я тебе сказал, не подходи к ней. Понял? А не понял, так я еще объясню.

     Боров ворочается на кровати. Он так пьян, что с трудом может подняться, так что бить его сейчас, просто какое-то скотство.

     -Держите его! - кричит нам баба кивая на Борова, - держите его здесь, чтобы он не выходил.

     -Я тебя сейчас ухуярю, - бормочет Боров, в очередной раз делая попытку встать на ноги. Вид у него совсем не важный - губы опять кровоточат, и на одном ухе какая-то ссадина, как у семилетнего шалопая.

     -Да ты лежи-и-и! - протяжно и насмешливо заявляет гориллообразный мужик.

     Девчонка лет девятнадцати, кокетливо переступая через разбросанные на полу драные тапки, появляется посмотреть на происходящее. Ее жеманство выглядит также неуместно, как смех на похоронах. Нутром чую, что этот мордобой из-за нее. Бабе, той, что постарше, наконец удается оттащить мужика в сторону.

     -Лариса, иди отсюда, - визжит она девчонке. Лариса, похоже, тоже пьяна. Здесь все пьяные, но это ничего не меняет. Лично я не принимаю алкогольного опьянения как смягчающего обстоятельства. Алкоголь не меняет личность, он лишь растормаживает. Будьте уверены, в пьяном виде человек способен на те же самые поступки, на которые он способен и будучи трезвым. И если пьяный ведет себя как говно, значит он и есть говно, и водка здесь абсолютно не причем. Более того, мне кажется, что некоторые пьют исключительно для того, чтобы оправдать свое внутреннее скотство. Им так удобнее.

     Лариса подходит к кровати, на которой ворочается Боров, и усаживается рядом. Она наклоняется к его разбитому лицу и что-то шепчет на ухо, должно быть, пытаясь успокоить.

     -Иди на хуй! - хрипло кричит Боров. Он отталкивает девчонку и она нелепо заваливается набок. Юбочка-трапеция, и без того короткая, задирается вверх. Из под зеленоватых трусов торчат светлые волоски. Я обожаю такое зрелище. Я пьян как и все и быстро возбуждаюсь. Девчонка хихикает и быстро оправляет юбку. Я смотрю на ее загорелые ноги со следами раннего целлюлита на толстых бедрах и мысленно рисую их продолжение под трапецией, а заодно и задницу, вокруг отверстия которой наверняка растут такие же светлые, липкие от пота волосы.

     -Все нормально, Вася! Вася, он ее не ударил, - баба проститутского вида, снова принимается тянуть за руку мужика, - ВСЕ НОРМАЛЬНО, ВАСЯ!

     Но Вася ее не слышит, ему нравится избивать слабого. Со своей Ларисой они наверняка трахаются на четвереньках, а чтобы ей было больнее, одновременно с членом засовывает ей в зад два пальца. И они никогда не разговаривают во время секса, чтобы ему удобнее было представить на ее месте какую-нибудь грязную шлюху, без прав и сил сопротивляться. Но ей наверняка это нравится, oh, shit!

     Вася толкает Борова в грудь и, когда тот опрокидывается навзничь, деловито несколько раз бьет его в лицо. Внезапно мне делается жаль Борова, за него даже некому заступиться. И у него нет ни семьи, ни берлоги.

     -Что вы делаете? - спрашивает Юля у Васи тем интеллигентным тоном, каким разговаривают трусы, попадая в переплет. - Ну что вы делаете, не бейте его!

     -Я ему сказал, - рычит Вася, - я ему все сейчас объясню!

     Мы с Иваном поднимаемся с мест и беспомощно топчемся рядом. В конце концов, Боров мне никто. Просто чертов барыга, которому я отдаю стольники в обмен на траву. Но все же, Борову уже достаточно, чего бы он не натворил.

     Вася встает с кровати и отходит в сторону, тяжело и часто дыша. Он победил. Все кончено. Его баба может быть спокойна.

     Вся троица исчезает в коридоре, я закрываю за ними дверь и опираюсь на нее спиной. Юля садится рядом с Боровом, но она так растеряна, что даже не пытается дотронуться до него или сказать что-либо. Наверное, мне нужно уйти. И как можно быстрее.

     Боров трет лицо ладонями, как проснувшийся от сладкого сна человек, и что-то при этом бормочет. Неясные, словно заштрихованные, тени от колышущейся на сквозняке занавески трепещут на его лице. Я замечаю, что правый глаз у него порядком заплыл, как будто его ужалила пчела, а из уголка рта сентиментально сочится темная кровь. Наверное, он просто не чувствует боли от водки и шока.

     -Пиздец ему, - вдруг отчетливо произносит Боров, и с внезапной резвостью кидается к поместительной спортивной сумке, как попало распластавшейся под сервантом мебельной моды пятидесятых. Он запускает в сумку обе руки по локоть и некоторое время копошится там. Затем он быстро встает, и я вижу, что в руках у Борова обрез. Размышлять о том, заряжен ли он, уже нет времени. Внезапно на меня наваливается какая-то усталость. Это никогда не закончится. Или закончится только тогда, когда Боров выйдет на кухню и кого-нибудь застрелит. Я оглядываюсь на Юлю и Ивана. Он аж побледнел, а вот она, похоже, хорошо знала о том, что лежит в сумке. Она нисколько не удивлена, а только расстроена, что все зашло так далеко.

     -О-ой, - Юля кусает себя за пухлое запястье и зажмуривает глаза, словно собираясь разреветься.

     Боров делает несколько шагов к двери, дуло обреза опущено вниз. Я становлюсь у него на пути и медленно протягиваю руку, как к собаке, которая может укусить.

     -Серега, ты че! - Иван пятится назад.

     -Лучше отдай, - тихо говорю я Борову, - отдай, а потом спасибо скажешь.

     В голове устанавливается штиль. Мысли не мучают меня, я больше не рефлектер.

     -Сережа, не надо! - Юля повисает на его руке, она плачет. Дуло обреза по-прежнему смотрит в пол. Я понимаю, что для выстрела необходимо вначале взвести затвор.

     Наверное.

     Боров шагает мимо меня и открывает дверь свободной рукой, волоча за собой испуганную до смерти женщину. В конце коридора маячит Васина фигура. Сейчас Боров его замочит, это как пить дать.

     -Ты не успокоился, а? - самодовольно орет Вася. Обреза он пока не видит. И было бы лучше, чтобы не видел. Я хватаю Борова за руку, я готов умолять его быть хорошим и не устраивать здесь такой херни.

     -Перестань, - страстным шепотом говорю я ему, - перестань, ты что!

     -Хуйло! - хрипит Боров. Вася быстро приближается к нам, и я не могу понять, видит ли он оружие или нет. Я хватаю обрез за куцый ствол и тяну к себе. Ослабевшая рука Борова подчиняется мне.

     -Держи, - я передаю обрез Юле, - спрячь это быстро. Спрячь куда-нибудь.

     Юля исчезает с обрезом в глубине комнаты. Обезоруженный Боров внезапно слабеет и начинает сползать, держась за дверной косяк. Я подхватываю его подмышки и волоку назад.

     -Не надо его бить, - говорю я ухмыляющемуся Васе, - не надо, он очень пьян. Но Вася с неприятным чавканьем еще раз втыкает кулак в окровавленные губы. Боров дергается у меня в руках, а его голова, откинувшись, больно ударяет меня по носу.

     -Успа-акойся, - Лариса, сучья душонка, ловит Васины руки как ядовитых змей, - не на-адо.

     Я усаживаю Борова на диван, и он медленно обводит комнату уцелевшим глазом. Остановившись на Юле, он щурится:

     -Г-где ствол? - спрашивает он зло и истерично, - к-куда ты п-положила ствол?!

     -Не надо, Сереж, - умоляюще произносит Юля, и ее губы вновь начинают дрожать.

     -Г-где ствол, я с-с-спрашиваю?!

     Ему никто не отвечает. Я подхожу к окну и пытаюсь прикурить сигарету. Руки дрожат, и в голове по прежнему штиль.

     -Л-ладно, - как-то успокоившись говорит Боров. Он вскакивает, но ноги изменяют ему, и Боров подает на четвереньки. Даже не пытаясь подняться, он ползет к сумке.

     -Сережа, нет! - кричит Юля, и еще до того, как Боров добирается до серванта, я вдруг понимаю, что у него есть еще оружие.

     Второй обрез выглядит еще кустарнее, чем первый. Но одного выстрела будет достаточно, чтобы снести Васе пол башки или отстрелить яйца. Я просто не верю своим глазам, это безумие. Боров поднимается на ноги. Черное отверстие дула блуждает как стрелка компаса в магнитной аномалии.

     -Ну, перестань, - говорю я ласково.

     -Т-ты понимаешь, ч-ч-что я с-сейчас его у-убью? - спрашивает Боров, едва ворочая языком.

     -Конечно понимаю, и потому лучше отдай. - Я тяну руку, но Боров отходит назад. Он направляет обрез на меня. Я готов усраться от страха, ни разу в жизни я не был на прицеле у пьяного, избитого до крови человека. Я отвожу взгляд в сторону, стараясь чтобы Боров не понял, куда именно я смотрю.

     -В-вот этого, - говорит Боров, качая обрезом , - этого х-хватит...

     -Для чего хватит, Серега? - я медленно приближаюсь к Борову, пряча глаза, - чтобы убить? Перестань.

     Иван неслышно подходит в Борову со спины. Я становлюсь ближе и снова протягиваю руку, и когда Боров отводит ее в сторону, Иван быстро забирает чертов обрез.

     -Отдай ей! - кричу я ему, кивая на Юлю. Вряд ли Боров будет пытаться забрать у нее свой ствол.

     И он не пытается.

     Растерянно посмотрев на нас, Боров медленно направляется к выходу.

     -Ты куда? - взвизгивает Юля.

     -За п-подмогой, - роняет Боров, - н-не во-волнуйтесь. Щас я в-все устрою.

     Он уходит, крадучись и не хлопая дверью. На кухне слышится пьяный галдеж. Некоторое время мы молчим, затем, словно по команде, закуриваем все разом.

     -Где они? - полушепотом, выпуская дым в потолок, спрашиваю я у Юли.

     -Там, - также тихо отвечает она, кивая за диван.

     -Пусть там и лежат. А ты не знаешь, кстати, куда он мог пойти?

     -Наверное, к Алику, - Юля пожимает плечами, - это хорошо, Алик его успокоит. Он всегда его успокаивает.

     -Кто такой Алик, - чуть насмешливо спрашиваю я, - бандит, что ли?

     -Нет, не бандит.

     Я не верю, но, вообще-то, мне все равно. Неужели этот жуткий бред наконец закончился.

     -Вот он дурак, - заявляет Иван, - ой дурак!

     Водки больше нет, да никто и не хочет пить. Вот накуриться сейчас бы не помешало.

     -А где трава? - спрашиваю я Юлю, - ты знаешь?

     -Щас, - она встает и принимается перебирать книги, стоящие в серванте. Мне становится интересно, что же читает Боров, и я подхожу к серванту вместе с ней. Все больше боевики, романы Шитова, всякий прочий shit. В одной из книжек внутри лезвием вырезана прямоугольная полость, в ней лежит пакет. Ах, как романтично. Начитался, идиот!

     -Давай, - я забираю у нее пакет и торопливо разворачиваю его. Анаши внутри не так уж и много, но на троих вполне хватит. Трава сильно пахнет - это хороший признак. Я усаживаюсь в кресло и принимаюсь забивать, постукивая картонным концом папиросы о ноготь большого пальца. Неожиданно, без стука открывается дверь, и я, перепугавшись, сминаю пакет с остатками травы в руке, а папиросу бросаю на пол. Чувство такое, словно меня застали в ванной за онанизмом.

     Баба, та, что постарше, с таинственным видом приближается к нам и прикладывает указательный палец к сморщившимся как две гусеницы, жирно накрашенным губам.

     -Вы это убрали? - тихо спрашивает она, глядя почему-то на меня в упор. Я понимаю, что обрезы она видела и шифроваться уже не стоит.

     -Убрали, - говорю я, стараясь, чтобы это звучало нагло, но все равно выходит как-то подхалимски. Все же это очень серьезно, сейчас она или полусумасшедший Вася вызовут ментов, а тогда мне долго придется доказывать свою непричастность. К тому же на одном из обрезов уже есть мои отпечатки пальцев. Алкоголичка свойски подмигивает мне, давая понять, что она человек бывалый и вполне способна на гуманность.

     -Спрячьте, - говорит она, понижая голос, - и ну его на хер! Чтобы ни дай бог никто ничего.

     -Ага, - говорю я, - уже спрятали, все в порядке не беспокойтесь.

     Но она, похоже, не особенно-то и обеспокоена.

     -Чего это они? - простодушно спрашивает Юля, - чего они дрались?

     -Ууу, - тянет баба. - Он, - говорит она, одновременно устраивая пантомиму, чтобы мы догадались, что речь идет о Борове, - он вчера этой Ларисе говорит, давай мол, ну это, давай трахаться. А они с Васей помолвлены. Она ему, естественно, все рассказала. Как он должен был поступить? Сергей к ней чуть ли не под юбку лез. Ну, приставал, значит.

     Вот оно как! О том, что Юля девушка Борова, эта баба, по видимому, не знает. Бедная Юля. Я смотрю на нее украдкой и замечаю, что она принимается кусать губы. Есть мнение, что женщины переносят мужские измены легче, нежели наоборот, но я не верю этому. Юля кусает губы, а мое сердце бьется ровно - они все-таки не пара друг другу.

     -И все же вы это, тихо, - снова повторяет баба, намереваясь выйти прочь.

     -Да, все тихо, - отвечает Иван невпопад.

     Мы снова остаемся втроем. Я реанимирую косяк, остальные наблюдают за моими действиями.

     -Все-таки ракета будет, - замечает Иван.

     -Здесь даже больше, - говорю я, изучая содержимое пакета, - может, и не влезет все.

     Косяк, наконец, готов. Я поднимаюсь и, не говоря ни слова, выхожу на балкон. Летний зной обнимает меня. В пустом небе тает инверсионный след. Мой отец был летчиком. Он даже не знает о том, что его сын употребляет наркотики.

     -Идите сюда, - кричу я в комнату, - здесь покурим.

     Иван и Юля выходят за мной. Она сосредоточенно тиха. Ее лоб вспотел и оттого кажется словно вымазанным подсолнечным маслом. Солнце вытопило из нее пот и заодно женское обаяние. Мне жаль ее как ребенка.

     -Не бери в голову, - говорю я ей.

     -Что? - она делает вид, что не понимает моих слов.

     -Эта сука врет, - поясняю я, - у нее мозги от водки сломались.

     -Я не знаю, - шепчет она, и мне начинает хотеться остаться с ней наедине и шептать ей пустое и ласковое. Меня возбуждают несчастные женщины - они так любят говорить о любви, а я бы многое мог ей рассказать.

     Я прикуриваю папиросу, затягиваюсь едким дымом дважды и передаю по часовой стрелке. Иван курит маленькими затяжками - его легкие слишком утомлены никотином.

     -Давайте-ка я пущу вам по паровозу, - говорю я. Никто не против. Я беру папиросу горящим концом в рот и выдуваю дым в подставленные трубочкой губы. Со стороны это похоже, как если бы двое решили поцеловать друг друга, но никак не решаются преодолеть последние три сантиметра. Я люблю пускать паровозы женщинам, они так простодушно приближают ко мне свои губки. А Юле я бы с удовольствием пустил настоящий цыганский паровоз, когда-нибудь я расскажу вам, что это такое.

     Втроем косяк курится быстро и уже спустя пару минут мы возвращаемся в комнату. Очарование марихуаны начинает наполнять мой мозг и уже не верится, что совсем недавно я забирал обрез у обезумевшего Борова. Вообще-то я доволен, мне так и не пришлось тратить мой стольник.

     -Подождем Серегу? - говорю я.

     -Подождем прихода, - отзывается Иван. Это звучит двусмысленно, но пока не кажется смешным. Первый приступ смеха возникает, обыкновенно, через десять минут. Это и есть приход.

     Мы сосредоточенно ждем, когда же нас наконец попрет, но кроме алкогольной расторможенности я пока не ощущаю ничего.

     -Не бутор? - спрашиваю я Юлю, - ты уже курила эту траву?

     -Хорошая, - говорит она, и я готов поверить, что она действительно хорошая. Юля мрачнеет на глазах, и я понимаю, что она начинает грузиться - навязчиво думать о неприятном. Я перевожу взгляд на Ивана - в его глазах проступили красноватые прожилки. Все в порядке. Сейчас будет приход.

     -А когда же все-таки придет Серега? - снова спрашиваю я, обдумывая каждое слово. Внезапно мысль останавливается и я уже не жду ответа на свой вопрос, да мне никто и не думает отвечать. Иван поднимает черепаху-пепельницу и очень внимательно рассматривает ее брюшко. Затем он поворачивает ее боком и серебристый пепел сыпется на стол.

     -Положи сигареты, - строго говорит Юля.

     -Сигареты? - переспрашивает Иван, - Это же черепаха.

     -Череп Аха, - произношу я торжественно.

     Иван вставляет сигарету в рот не тем концом и пытается таким образом ее прикурить.

     -Осторожно! - кричит ему Юля, и тот, уронив голову на ладони, внезапно заходится визгливым смехом. Против своей воли я тоже расплываюсь в улыбке.

     -Бля, вы чего? - также улыбаясь спрашивает Юля.

     Иван не отвечает, он по прежнему смеется, его голова беззвучно сотрясается и грязные пальцы все глубже входят в нечесаную шевелюру. Внезапно он представляется мне во всей своей мерзости, и я снова воображаю себе, каким бы он виделся мне, окажись я вдруг женщиной. Я поднимаюсь, чтобы выйти на балкон и там покурить в уютном одиночестве, и чувствую, что каннабинол уже порядком всосался в мой мозг.

     -Хорошая трава, - говорю я смеющемуся Ивану. Он начинает меня раздражать, он просто заебал своим социальным дарвинизмом. Он обезьяна. Его присутствие почему-то обламывает мне весь приход. Я встаю в дверном проеме и чувствую кожей, как горят мои изящные контуры, подсвеченные солнцем лета 2000-го года. Я становлюсь чуть иначе, оперевшись полусогнутой рукой о дверной косяк и прищурив один глаз. Моя щетина как раз сексуальной длины. Я гляжу сквозь марево чуть смеженных ресниц, и на затылке от захлестнувшего меня удовольствия принимаются шевелиться волосы. Я вижу свое отражение в тусклой полировке серванта - оно отдаляется от меня, но мой взгляд автоматически фокусируется, тем самым компенсируя разницу расстояний. Я перестаю дышать и затаиваюсь внутри невидимой скорлупы. Пугающая дрожь пробегает по моему телу. Я открываю рот и провожу языком по обнажившимся зубам. Мне кажется, что я прекрасен сейчас и, обернувшись я хохочу в голубоглазое небо. Мой смех удивительно музыкален, так может смеяться Щелкунчик, в новогоднюю ночь превратившийся в принца и трахнувший наконец свою избавительницу. Я улыбаюсь Юле, мне кажется, что она понимает меня без слов. Я вижу, как она прельщается мной, а я ее трусами, проявляющимися под черной юбкой замысловатым контуром. Кофейное зерно, спрятанное у нее между ног, ласкает мое воображение, но какой-то импульс в голове прерывается и я угасаю. Я прихожу в себя на некоторое время и приближаюсь к своему креслу, глубокому, как дно. Бескрайний мир вокруг движется томными кадрами, неохотно перемещаясь за моими глазными яблоками. Я вытираю слезу, влажно устроившуюся на моей щеке. Я плачу от безумного счастья.

     Я смотрю на Юлю и Ивана, очнувшись от охватившего меня оцепенения. Она, шатко установив согнутую в колене ногу на вытянутые пальчики, быстро трясет ею, отбивая сто двадцать восьмые доли играющей музыки. Иван курит, но я почему-то не помню, чтобы он брал в руки сигарету последние несколько минут. Меня очень сильно прет, голова наливается горячим, а глаза готовы лопнуть от страшной силы, распирающей их изнутри. Это скоро пройдет.

     -Еба-а-ать, - шепотом произносит Иван.

     Юля поднимается с места и пританцовывающей походкой идет по комнате, пересекая ее по диагонали. Она улыбается, вероятно, думая о себе, о том, как движется ее тело в плотном воздухе комнатной духоты. Новая волна эйфории уносит меня прочь, назад от замаячившего рационального берега. Нехорошие мысли по поводу Борова и его обрезов носятся как мусор в водовороте, грозя вот-вот затонуть.

     Внезапно в коридоре сильно хлопает дверь. Мы глядим друг на друга, и мрачное предчувствие мгновенно портит мне настроение.

     -Это Сергей, - счастливо произносит Юля и кидается к двери. Слова старой шлюхи, похоже, нисколько не грузят ее. По меньшей мере, сейчас, во время тяги.

     В коридоре звучат громкие голоса, но я почему-то не могу разобрать слов. Их смысл доходит до меня лишь тогда, когда я снова слышу знакомые чавкающие звуки мордобоя.

     -Орел говоришь? - орет кто-то незнакомый и невидимый мне, - Орел?! Орел, блядь?! ОРЕЛ?!!

     И опять удары, очень часто, словно одного бьют сразу же несколько человек. Я почему-то пугаюсь, что пиздят опять-таки Борова, лучше бы он не возвращался.

     -ОРЕЛ, БЛЯДЬ?! - снова орет кто-то. Истошный женский вопль вторит этой злобной истерике. Юля выходит в коридор, но тут же делает несколько поспешных шагов назад.

     -О-ой! - она несколько раз хихикает и это напоминает мне детские всхлипы. Неадекватная реакция. Наркопсихика.

     В комнату вбегает Боров. Он возбужден и бормочет что-то матерное. Новых кровоподтеков на его лице нет, и вообще, похоже, что пиздят на этот раз не его, а Васю. Вслед за Боровом появляется какой-то крепыш в интеллигентных брючках с наглаженными стрелками, в белой рубашке. Под мышками и на спине влажно сереют крупные пятна.

     -С-сука! - говорит Боров, - вот, сссука!

     -Кто его бил, а? - с южным акцентом спрашивает тот, что в брючках. Мы молча поднимаемся навстречу. - Кто его бил, блядь, порву!

     Он проходится по комнате туда-сюда и останавливается напротив нас с Иваном. На Юлю он, понятное дело, и не смотрит. На косточках рук свежие ссадины, на лбу капли пота величиной с горох.

     -А-а, здоров! - говорит он Ивану, - Ты что ли? Это при тебе твоего кента отпиздили, да? Сучара!

     Он замахивается на Ивана, и тот мгновенно закрывает лицо руками и почти приседает на пол. У меня холодеет в груди.

     -Н-н-ниче! - удерживает его Боров, - Н-не надо.

     -Э-эх! - восклицает в приступе ярости и звонко припечатывает кулак к собственной ладони. Наверное, это Алик. Тот, что может успокоить и душу и сердце, как валокордин. На всякий случай я отодвигаюсь от него в сторону и выглядываю в дверной проем. Еще двое (из тех, что привел с собой Боров) держат Васю, все норовящего выскользнуть у них из рук и тюленем распластаться на засраном линолеуме квартиры в спальном районе. Вместо Васиного лица я вижу что-то распухшее и багровеющее, как секс с не вполне зрелой малолеткой. Я сам никогда не спал с такими, но говорят, что у них действительно очень узкая пизда, и когда трахаешь ее самый первый раз, то хуй потом в крови по самые яйца. Наверное, подросткам бывает больно трахаться с настойчивыми педофилами, желающими осквернить юность своим гнилым семенем. "Лолиту" я читал со смешанным чувством эрекции и гадливости, а имя Гусман Гусман напоминало мне о таежном гнусе.

     Но это сейчас не важно.

     А важно то, что меня сейчас могут отпиздить не хуже самого Васи, причем просто так, под горячую руку. Меня охватывает паника, я сажусь на измену, как говорят наркоманы, и реальность начинает возвращаться липким как летний пот кошмаром. Время дергается еще несколько раз, как тяжелый железнодорожный состав, и останавливается окончательно. Я смотрю только на руки. На кулаки. На толстые черные волоски на фалангах. Главное, чтобы эти руки не двигались, чтобы они оставались там, где сейчас. Я напряжен, как фаллос. Я готов реагировать на эти руки: уклоняться, заслоняться, зажмуривать глаза, прижимать ладони к лицу, хватать руку, принимая удар, падать на колени и лизать волосатый кулак, кричать "не надо!", унижаться, улыбаться снизу, ни на секунду не забывая о том, что обнаженные зубы провоцируют агрессию, подставлять жопу и тужась открывать сфинктер. Это измена. Мне страшно.

     -Э-эх! - еще раз кричит Алик и снова звонко чавкает кулаком о собственную ладонь. Васю ставят на ноги. Наверное, его уже не будут бить. Боров возвращается к нам и останавливается напротив своего агрессора.

     -В-вот так, - говорит он удовлетворенно, - т-теперь п-пойдем разберемся с о-о-остальными.

     Это к нам, с Юлей и социодарвиническим Иваном не относится. С нами уже разобрались. Я унижен и испуган, мне кажется, что мой наркотический кайф заметен всем, и сейчас Боров ко всему прочему еще спросит меня о том, кто, еб вашу мать, разрешал курить его анашу.

     Не спрашивает.

     Васю тащат в коридор. Юля осторожно идет за ними. Я никак не могу понять, сколько всего людей в квартире, наверное, уже не меньше дюжины. Я не против, чтобы нас здесь стало на одного меньше. На меня, то есть. Прочь отсюда и эйфория вернется. Я буду спускаться по лестнице пешком, давясь шибающим в затылок смехом.

     Юля возвращается, на ее лице прежнее удивление.

     -Менты пришли, - тихо говорит она. Мне вдруг становится все равно. Я не причем, слышите? Наверное, вызвали соседи, слыша весь этот тарарам. Да, собственно, неважно, кто вызвал.

     Вслед за Юлей в комнату стремительно входит второй мужик из тех, что привел "на подмогу" Боров, наверное, подельник Алика.

     -Где стволы? - со свистом шепчет он всем нам, - Где стволы? Давайте же, быстро!

     -Один там, - Юля тыкает пальцем в сторону дивана, затем кидается сама и принимается шарить рукой в пыли.

     -Там два, - говорю я мужику.

     Из коридора доносятся голоса новых персонажей. Алик что-то зло объясняет ментам, а они досадливо гундят в ответ.

     -Быстро, быстро, - шепчет подельник, - сумку давайте или пакет.

     Кто-то извлекает откуда-то обыкновенный полиэтиленовый пакет, желто-черный, как оса. Обрезы опускаются в пакет как тапочки. Мужик тащит это дело на лоджию и по его движениям, заретушированным грязным тюлем, я понимаю, что он кидает их вниз. Звука от удара я не слышу. Зато почему-то слышу, как в подъезде работает лифт. Мне кажется, что именно сейчас он преодолевает наш этаж.

     В комнату вбегает Алик.

     -Все нормально? - говорит он.

     -Все нормально, - отвечаю я.

     -А план? Здесь есть план?

     -Плана нет, - тихо говорю я.

     Боров, почти не заикаясь, что-то громко объясняет в коридоре ментам. Один из них, молодой и пучеглазый вваливается в комнату. Подельник Алика уже успевает вернуться с лоджии и деловито подходит к менту.

     -Вам нужно поговорить с хозяевами квартиры, - спокойно говорит он, - они объяснят, что здесь произошло. А я могу быть свидетелем. Эти, - он показывает на нашу так не вовремя обкурившуюся троицу, - вообще случайные люди. Они здесь не живут.

     Мент медлит. На какой-то момент мне кажется, что нас сейчас действительно отпустят. Затем он возвращается в коридор. Должно быть, говорить с Боровом. Едва он исчезает, подельник кидается к Ивану.

     -Сейчас ты выйдешь, - звонко шепчет он в желтоватое от ушной серы отверстие, - возьмешь этот пакет, что внизу, и отнесешь за школу. Понял? Там бросишь под вагончик. Тут метров сто тебе идти, не больше. Ну, давай, давай. На выход.

     Он подталкивает Ивана к двери комнаты, но оттуда снова появляется мент. Другой. Старше в звании и по возрасту.

     -Никуда ты не пойдешь, - зло говорит он, - сидите в комнате и ждите.

     -Ну пусть девчонка идет, а, командир? - примирительно говорит подельник в то же время очень многозначительно глядя на Юлю.

     -Ждите здесь я сказал! - мент повышает голос. Он психует. Знает ли он про обрезы? Та баба, хозяйка квартиры, могла им сказать. Мысли навязчиво повторяются. Я никак не могу перестать думать о том, что меня сейчас может спалить даже малограмотный сержант, ни черта не знающий о наркомании. Я шифруюсь, держу себя в руках, но достаточно как следует посмотреть мне в глаза и сразу станет ясно, что меня прет как удава.

     Мягкий спазм охватывает мой пищевод. Я тихо срыгиваю и с ужасом наблюдаю, как из моих разомкнутых губ появляется белесый дымок. Чуть тухлый запах конопли проникает в нос. Дым, истаивая, медленно плывет по комнате. Я внимательно слежу за ним, пока не понимаю, что принимаю за дым слоящиеся тени и блики на крышке серванта. Вернее, я не успел заметить того момента, когда принял одно за другое. Потом ловлю на себе взгляд Юли и отчего-то смущаюсь.

     В коридоре раздается будто бы топот множества ног. Я продолжаю как ни в чем не бывало сидеть в кресле, таясь в своей скорлупе. Наверное, пришли еще менты, так сказать, подмога.

     -Выводите их на площадку! - орет кто-то. Капитан милиции входит к нам. Баба с лицом старой шлюхи семенит за ним.

     -Ребят-то отпустите, - говорит она, - пусть ребятки идут.

     -Да тут целый притон, - говорит капитан. Я понимаю, что он шутит, но мне не нравятся его слова. Совсем, - А ну-ка.

     Он неопределенно машет рукой в сторону двери, и мы с Иваном бредем на выход. У дверей стоят еще два мента, в руках одного резиновая дубинка. Я напускаю на себя важный и независимый вид.

     На площадке нас выстраивают вдоль стены. Я упираюсь руками и раздвигаю ноги. Напротив моего лица крутится электрический счетчик. Чьи-то руки ищут на мне оружие. Зря. Оружие давно уж валяется под домом. Возможно, что два случайных пацана сейчас внимательно изучают его.

     -Все, пошли, - командует кто-то. Меня разворачивают и я спускаюсь по лестнице вслед за Боровом и остальными. Руки приказано держать за спиной, но я делаю вид, что не расслышал с первого раза. А второго просто не последовало.

     Опорный пункт милиции находится в метрах ста от дома. Там нас всех загоняют в металлическую клетку и запирают. Чуть позже куда-то уводят Васю и Борова. Алик что-то пытается объяснить менту, но тот поворачивается к нему спиной. Меня отпускает и я периодически сглатываю липкую слюну. Затем Боров возвращается. Он стоит рядом со мной и от него воняет водкой и потом. На лице засохла кровь, на рубашке уцелело всего две пуговицы.

     -Надо ебашить отсюда, - говорит он мне.

     -Они нас отпустят, - говорю я. - пьяный дебош, это же херня. Тебя оштрафуют и все.

     Я еще не знаю, что не два пацана, а менты, внимательно исследовав пространство за домом, изучали содержимое черно-желтого пакета, и что Борова после будут бить в течение нескольких часов, требуя, чтобы он сознался в своей причастности к этим обрезам и заодно поделился своей осведомленностью, где по дешевке можно приобрести такие же. Они отобьют ему селезенку и он уже не сможет пить. Он, строго говоря, вообще ничего не сможет в жизни.

     -Я не о том, - Боров машет рукой и сильно икает, - е-е-ебашить вообще н-надо!

     -Вообще?

     -В Питер, - выдыхает он.

     -Х-хаты с-снимать? - шепотом и беззлобно поддразниваю я его.

     В ответ Боров как-то непонятно хрюкает и трет глаза кулаками. Я понимаю вдруг, что он пытается не заплакать. Я думаю об этом глупом провинциальном желании всех недоумков непременно попасть в столицу и лишь там выбиться в люди. Думаю, и отчего-то сам становлюсь сентиментальнее. Ведь мой барыга, заикающийся Боров, не хуже других понимает, что где-то есть жизнь лучшая, достойная жизнь. Люди не свиньи, и если воняет говном, то они всегда знают, что это просто говно и ничего больше. Человек никогда не привыкнет к той мерзости, в которой ему по несчастью или по заслугам случилось оказаться. Я, во всяком случае, не верю в это. Особенно, если человек молод.

     Дверь клетки лязгает и дежурный опорного пункта внимательно всматривается в наши не очень дружелюбные лица.

     -Вы как, трезвые? - наконец спрашивает он нас с Иваном.

     -Да, - неуверенно говорю я.

     -Вы можете идти, - говорит мент. Вот так. Все так просто.

     Подельник Алика ловит Ивана за руку и сильно сдавливает ему костяшки.

     -Понял? - спрашивает он, - можешь идти.

     Я выхожу вслед за Иваном. Обернувшись на мгновенье успеваю заметить, что у Борова красные будто бы от анаши глаза.

     Уже через минуту, оказавшись на улице, я стараюсь не думать ни о Борове, ни о его северной мечте. Я возвращаюсь домой. Туда, где живет моя женщина.