Мы стоим у сауны, которая расположена в до того странном месте, что невольно закрадывается мысль о ее каком-то волнующе полулегальном положении. Это всего лишь спальный район небольшого города, и здесь вы не встретите ни ресторана, ни уж тем более стрип-бара. Зато эта сауна. Меня сразу разобрало какое-то нездоровое любопытство, когда я ее увидел. Пропасти всегда притягивают, ведь верно же?

     Мы стоим вчетвером. Я. Вадик. И еще два парня, один из которых нюхает героин. Пока так часто, как ему того бы хотелось. И вроде бы без проблем. Они охранники и ведут себя соответственно, все дергаются, как ненормальные. Из окрестных девятиэтажек светит уютный свет простодушных кухонь. Интересно, знают ли местные дети о том, что здесь?

     Из остановившейся "десятки" появляется какая-то медлительная пара. Она вся томная и не перестает улыбаться, обнажая чистые зубы. Ее сарафанчик на ней так короток, что почти видны "щечки". Не знаю, наверное, это по своему здорово, когда они так видны, но в мире нормальных женщин не бывает таких "щечек". Уж вы понимаете, что я имею ввиду.

     - На рыбалку? - спрашивает Вадик у подошедшего парня в шортах цвета "сафари". В этом есть даже что-то утонченное. В ответ он просто смеется.

     - Ну покажи рыбу-то, что поймал, - весело продолжает Вадик, - расстели ее тут перед нами.

     - Грязная будет, - парень тоже дергается и сплевывает, так никому до сих пор и взглянув в глаза.

     Я смотрю на девушку, она, пожалуй, действительно классная, или мне просто это кажется по обкурке. И она постоянно улыбается. До сих пор никому не сказала ни слова. Это точно проститутка. Вадик говорит, что она стоит всего двести или около того. Я вдруг поражаюсь тому, как это дешево. Может под этим сарафанчиком совсем совсем ничего нет?

     Пара разворачивается к нам спинами. Их узко-широкое сочетание почему-то навевает грусть. Мне ее жаль. Все-таки она действительно классная.

     Они идут, однако, совсем не в сауну, а в гомонящую детскими криками тень домов. И я отчего-то представляю, как сейчас там у последнего подъезда она, встав на колени, запросто делает ему минет.

     - Это проститутка? - зачем-то спрашиваю я, хотя и сам прекрасно знаю что это так.

     - Шлюха, - отвечает охранник. Тот, который если и нюхал героин, то может быть всего раз в жизни.

     Мы молчим и грызем семечки, которыми всех угощает один из дерганных. Отличное занятие, когда возникает какая-либо неловкость. Вадик тянет за рукав охранника. Его зовут Серега, он представлялся, когда мы жали друг другу потные от летней жары руки. Я, кажется, забыл об этом вам сказать с самого начала.

     Я смотрю на окна повсюду. За некоторыми маячат человеческие фигуры. Интересно, что будет, если начать палить сейчас по ним из пневматического пистолета. По стеклам, я имею в виду. Просто по стеклам, боже упаси!

     В вечернем воздухе пролетает узкая тень какой-то птицы. Неужели, еще не слишком темно для них? Я всегда радуюсь отчего-то птицам, летающим в сумерках. Если бы я умел здорово писать, как Джон Апдайк, наверное, я бы обязательно написал о стрижах, что с криками носятся в вечерней духоте южных городов.

     Вадик тянет за рукав Серегу.

     - Мы отойдем минут на пять, да, Серёж? - почти ласково говорит он.

     Я пожимаю плечами, мне вообще все равно и я почти начинаю жалеть, что согласился прийти сюда. Вообще-то это мрачное место, уж поверьте. Весь город знает о нем, и половина замужних женщин этого города уже успела изменить здесь своим мужьям. Не всегда по своей воле, между прочим. Здесь вам предложат кабинки обитые деревом, крашеные под мореный дуб, и вполне благополучный бассейн, где можно порезвиться с ребенком. Разумеется, если вы пришли сюда днем. На верхних этажах есть, где развернуться втроем, вчетвером, в общем, как получится. Это, разумеется, если вы пришли сюда вечером. В двадцать три ноль ноль здесь час-пик. Даже смешно делается от мысли, что за каждым светящимся окном сейчас трахаются. Здесь покупают проституток, причем популярны асимметричные варианты. Я думаю о том, как это происходит впятером, и мне снова делается грустно. Сам не знаю от чего.

     - Постоите с Ашотом? - говорит мне Вадик. Ашот, стало быть, второй охранник. На наркомана, вроде бы, не очень похож. Я равнодушно киваю. Мне кажется, что я смогу простоять с этим Ашотом и молча все то время, что будет отсутствовать Вадик. Вот только как Ашот к этому отнесется?

     Нам отдают на двоих початый кулек семечек, и я сыплю в ладонь охранника половину. Цвет кожи на его ладонях почему-то как у негра. Или мне это просто мерещится в незаметно истлевающем красноватом сумраке юга. В наших краях всегда быстро темнеет - только что был ранний вечер и вот ты видишь, как тянутся тени от фонарей.

     Мы поднимаемся с ним на огромное бетонное крыльцо с островерхой, как татарский шатер крышей из металлочерепицы. Ашот что-то бурчит, но я не разбираю ни слова. Он говорит, не разжимая зубов и с акцентом. Я заглядываю внутрь этого банно-басейного комплекса. Во всяком случае туда, где полагается находится холлу. Ничего особенного, ковры на стенах напоминают о соцмещанстве восьмидесятых.

     - Вот этому бесплатно разрешил тачку ставить, - говорит Ашот кивая на "Москвич" со следами шпатлевки на левом крыле, напоминающей родимые пятна. - Он мне сейчас мою отстраивает.

     - Сколько здесь стоит час? - спрашиваю я.

     - Четыреста пятьдесят-на.

     Готов поклясться, он так и сказал: пятьдесят-на.

     - Это с проституткой? - уточняю.

     - А-а! - утвердительно гундит он.

     Я снова решаю, что грех тут в общем-то отпускают особо не спекулируя. Так. Приемлемо.

     От семечек во рту делается невыносимо сухо. Анаша перестает действовать - меня отпускает, как говорят наркоманы. Кажется, семечки грызут только в России, причем в южных ее регионах. Помню, меня рассмешило однажды, когда я вычитал о семечках в одном американском романе - они там именовались семенами подсолнечника. Персонаж, который грыз их, был наделен чертами идиота. Семечки были для него вроде затяжного ковыряния в носу.

     Я снова заглядываю в дверной проем, который, между прочим, закрыт решеткой толщиной в палец, и вижу, как с неведомо откуда начинающейся лестницы спускается пара. На этот раз на девушке длинное платье, до узких, с очаровательными косточками, щиколоток. На ноге золотой браслетик. Как легко он может потеряться. Парень обут в спортивные тапки, из чего делаю вывод, что он приехал на машине и девушку привез, скорее всего, с собой.

     Она подходит к нам и берется пальцами за решетку. Как и первая девушка она улыбается. Она очень худа, у нее почти мальчишеская фигура.

     - Мы просто на экскурсию, - так сладко говорит она, что мне кажется, будто я вижу это в кино. Я представляю, как она раздевается просто за то, что я дам ей пару сотен.

     - Хотим посмотреть на церберов, - ее пальцы гладят решетку. Наверное, проститутки так и должны вести себя.

     Ашот тоже приближается к решетке с другой стороны и мерзко улыбается в ответ.

     - Иди, иди, туда, - говорит он, кивая вглубь холла.

     Она еще раз гладит решетку так мягко изгибая ладонь, что я отворачиваюсь.

     - Иди-на! - еще раз как-то бархатисто ласково говорит Ашот.

     Она отходит и парень увлекает ее за талию куда-то по лестнице вверх. Мы, оставшись вдвоем, снова плюем лузгу себе под ноги. Неожиданно Ашот согнув руки в локтях, делает несколько резких разворотов. Ну я же говорю, дерганный он какой-то.

     Ашот приседает, выдыхает воздух, и встав снова резко подается корпусом вправо. У меня неожиданно возникает мысль, что если он ударит меня хотя бы один раз, то я кувыркнусь через эти перилла прямехонько на асфальт. Правда, с чего бы ему бить меня?

     Я завожу привычный в таких случаях разговор:

     - Пять минут их уже нет. - В таком случае собеседник в ответ вообще может не отвечать или просто повторить за вами слова.

     - Ебать-на, - бормочет Ашот, что по-видимому, означает, да, мол, пять минут их уже нет, эт-ты в точку парень попал, а пройдет еще пять минут и они будут, так что пизди поменьше и дождешься их быстрее.

     Я мысленно перевожу его ответ и больше не затеваю эту тему, чувствуя себя идиотом рядом с тем, кто по моему представлению должен быть глуп ну просто по определению. Я почему-то так и не научился разговаривать на их языке, хотя, например, в кругу наркоманов, вращаюсь уже лет пять. Точнее не то, чтобы не научился, а просто стыдно почему-то иногда бывает за себя. Как-то по скотски это.

     - ля, ля! - вдруг говорит Ашот, вновь как-то по особенному ухмыляясь. Он, упершись в волосатый вырез майки двойным подбородком, смотрит за решетку. Девушка, та, что с цепочкой на ноге, стоит у ковра и продолжает улыбаться все той же долбанной пошлой ухмылкой, только выглядит она уж как-то совсем растерянно. И мне сразу же начинает казаться, что никакая она не проститутка, может быть, она даже, когда подходила к решетке, то лишь для того, чтобы ее выпустили, а мы не поняли этого. И все из-за тупого Ашота.

     Парень, тот что был с ней, в шлепанцах на босу ногу по этой дебильной моде провинциалов из спальных районов, теснит ее в сторону двери, как-то мерзко пихая ее животом. И сразу становится виден весь ее страх. Она даже не пытается позвать на помощь. Говорят, что женщинам бывает даже стыдно, когда их насилуют, и потому они просто не кричат. Вот так вот молча, закрыв глаза, наверное, перепуганные до смерти, лежат под этими козлами, а они их с удовольствием пихают так, что даже заплакать, наверное, не можешь.

     - Видишь, он ее хочет, а она его нет, - с акцентом говорит Ашот. Его слова начисто лишены полутонов и эмоций. Наверное, он каждый вечер видит здесь такое.

     - Она хочет сюда, к нам, - говорит он и снова спокойно улыбается. От его невозмутимости я немного теряюсь. Я гляжу на эту девушку, почему-то сразу бросается в глаза, какие у нее худые ноги, когда она попыталась принять хотя бы немного оборонительную позицию. Интересно, зачем она сюда поехала? Неужели и впрямь не шлюха. Я вдруг думаю о том, что это может быть чья-то жена и мне делается немного не хорошо. Я не хочу даже представлять себе, как выглядела бы моя, когда бы ее вот так бесцеремонно готовились трахнуть на любой горячей от влажного тепла полке. Сначала один, а затем, возможно другой. Или вдвоем сразу. Я сам люблю анальный секс и знаю его, если хотите, тонкости. Так что прекрасно знаю, какую боль это может причинять женщине.

     Парень снова пихает ее и развернув рукой тащит к одной из деревянных дверей. В ярком дверном проеме это все выглядит как на экране цветного телевизора у которого приглушен звук.

     В уже почти совсем темном воздухе снова слышится птичья трель. Неужели летний день действительно так долог, что стрижам еще не спится?

     Он легко, почти также как и за собой на лестницу, увлекает ее за дверь, и щелкнувший замок был, пожалуй, единственным звуком, который я услышал на протяжении этой сцены.

     - Видел? - говорит Ашот.- Она оттуда скоро выйдет.

     Он молчит и я молчу вместе с ним.

     - По идее, пизды надо идти дать, - добавляет он, но так и не двигается с места.

     Что сказать и как вести себя в этой ситуации, по правде говоря не знаю. Да и не должен я, наверное, ни во что тут вмешиваться, в конце концов, меня просто попросили постоять с Ашотом десять минут. И я не хотел бы становиться участником какой-нибудь драки.

     - Так только с женой можно, - говорит Ашот, - или, если помолвлен уже с телкой. Или с сестрой. Она скоро выйдет

     - А если нет?

     Ашот качает головой. По-моему, ему все равно, скольких он тут сам трахнул совсем не по обоюдному согласию.

     Откуда-то сбоку, я даже не заметил как они подошли к нам, появляются Вадик и Серега. В руках у Вадика какой-то сверток. Я не знаю, что в нем, но вид его почему-то наводит на мысли о неплохой перспективе провести эту ночь с толком. Вадик всегда знает, как можно провести ночь с толком. Впрочем, никуда я с ним не пойду. Еще полчаса моего отсутствия дома и скандал обеспечен. Елена просто стервенеет, если я возвращаюсь позже одиннадцати, а я чувствую себя сейчас таким усталым, чтобы просто разговаривать с ней у меня не будет никаких сил. Женщин очень бесит, когда им не отвечаешь на их упреки, - больше всего они боятся невнимания и одиночества.

     - Тут сейчас кино было, - повеселев с возвращением более понятных ему людей, сообщает Ашот. - Телка не хотела в номер заходить.

     - Она не проститутка, - зачем-то говорю я.

     - Че за телка? - спрашивает Серега. - Валя что ли?

     - Хуй ее знает, - говорит Ашот, - не, вроде не знакомая.

     Он с приятным для слуха хрустом снимает целлофан с пачки "Русского Стиля". Хорошие сигареты, но я таких не курю - это просто дорого.

     - Будешь? - говорит он, приглашающим жестом большого пальца открывая пачку почти такого же цвета, как платье у девчонки, которую уволокли за дверь. Я беру и закуриваю от его зажигалки, потом снова смотрю на пакет в руках Вадика. Да там стакана два травы, уж я-то знаю. Интересно, что он скажет, если я попрошу отсыпать немного. Очень немного.

     - Слушай, пойдем, посмотрим, че там? - говорит Серега.

     - Дайте же мне занюхнуть! - вдруг вмешивается Вадик.

     - Да там все нормально, - говорит Ашот. Когда он затягивается, то зачем-то прикрывает глаза, демонстрируя одному богу ведомо какой шарм.

     - Она точно не проститутка, - снова повторяю я. Мне почему-то хорошо представляется сейчас, как ее заголяют сейчас в клубах горячего пара, а она, наверное, все также молчит и лишь нервно сучит ногами от обиды и страха.

     - Бэлий, бэлий? - дурачась, с акцентом, вопрошает Вадик.

     Серега достает бумажник и извлекает из него крохотный квадратик фольги. Героин внутри него вовсе не белый. Он серый, словно замешан на цементе.

     - Только нюхать иди в машину!

     Вадик забирает героин и садится в "десятку". Машина изнутри озаряется тусклым светом, словно модная витрина в антикварном магазине. Вадик сгорбился за шерстяным рулем и орудует двумя кредитками. Издали кажется, что он усердно давит блох. Затем свет гаснет.

     - Пойдем, посмотрим, че там, - нервно говорит Серега. Под героином все делается очень нервно, чтобы вывести человека из себя, достаточно нечаянно уронить на него сигаретный пепел.

     Он достает связку ключей и отпирает решетку. Ашот выбрасывает сигарету, и я тоже тушу свою о перилла. Я иду за ними просто потому, что мне интересно оказаться в этой странной бане, напоминающей замысловатый вертеп. Эти ковры на стенах выглядят ужасно - они наводят на мысли о квартирах, где за легкомысленным ситцем занавесок творятся бытовые беззакония и повседневный разврат.

     - Уважаемый! - Серега грубо стучится в дверь. Ашот поводит плечами и с силой сводит мускулы на спине. Дверь толкают, но она заперта.

     - Может, она выйдет? - уже безо всякой уверенности бормочет Ашот.

     - Надо посмотреть, - настаиваю я.

     - Ладно, открой, - Ашот машет рукой, и Серега снова берется за связку ключей. Один легко входит в замочную скважину. Вам никогда не приходило в голову, что отверстия английских замков похожи на крохотную возбужденную половую щель?

     Мы попадаем в небольшое помещение, где моментально становится так жарко, что пот крупными каплями начинает течь со лба. Где-то дальше, за еще одной дверцей (на этот раз вполне сомнительной прочности) раздаются какие-то звуки. Они могут означать все, что угодно. В том числе и то, что там сейчас трахаются одновременно несколько человек.

     Каким-то образом я оказываюсь впереди всех, и Ашот, протянув руку над моим плечом, каким-то допотопным джентльменским жестом распахивает передо мной дверь. Словно в салон обуви приглашает даму.

     Мы оказываемся будто в маленьком цирке и кабаре сразу. Я весь напрягаюсь. Конопля вызывает расстройства восприятия, причем выражается это в какой-то болезненной эмоциональной зацикленности на любой потенциальной опасности. Мне вовсе не хочется получить по морде в таком состоянии. То ли дело они, героинщики. В некотором роде, они находятся под наркозом, - бей их, а они лишь свирепеть будут. Вот Ашот, например, вообще, кажется, трезв. По меньшей мере, хоть один человек из нас в состоянии нормально постоять за себя.

     Я напряженно всматриваюсь вглубь этого мини-цирка.

     Посреди зала устроено какое-то круглое возвышение, словно сцена. Боковой сайдинг отливает каким-то дешевым самоварным золотом. На сцене - устремляющийся к сумеречному потолку шест. Девушка, та, которую мы видели в коридоре, абсолютно голая стоит на четвереньках на краю этой сцены. Мне кажется, что при всей затемненности помещения я могу, тем не менее, рассмотреть крупную родинку у нее на спине. Тот самый парень, также в чем мать родила, трахает ее сзади. И не просто трахает, а будто бы пританцовывает в такт орущему радио. Другой стоит на коленях на этой же сцене, как-то устало привалившись к этому дешевому столбу. И девушка старательно у него сосет, так, что волосы рассыпались вокруг лица и почти ничего не видно. Секунду спустя, она замечает, что кто-то вошел и, освободив рот, поворачивает голову набок. Красивое у нее лицо - словно лисичка. Но я бы, все-таки, сейчас ее не хотел - ни спереди, ни сзади.

     Она сдувает мешающие волосы так деловито, как это делают хозяйки, замешивавшие тесто, и на секунду оторвавшиеся от своего занятия, чтобы вытереть пот со лба. Лисичка улыбается всем нам, и я понимаю, что драки не будет. Не будет, если мы сейчас нормально уйдем. Никогда не известно, какой фортель может выкинуть мужчина двадцати пяти лет, обнюхавшийся героина. Парень поворачивает голову, и я замечаю, какие толстые складки тут же образуются на его шее. Не переставая извиваться телом, словно танцуя, он, вдобавок, принимается петь. Все это становится похоже на какой-то страшный и неприятный бред. Девчонка виляет задом и показывает мне кончик языка. Может, ее тоже чем-нибудь накачали? Хотя, вряд ли. Похоже, что все это действительно просто по уговору. И ей явно нравится, вот, что главное. Поэтому я решаю, что драки точно не будет.

     Я тяну Ашота за рукав:

     - Пойдем, тут просто угар и все.

     Он заметно напрягается. Я некстати вспоминаю, как он только что разминался.

     Парень, тот, что сидит у столба, неприязненно глядит в нашу сторону, но не говорит пока ни слова. Должно быть, большинство людей, находясь без одежды, чувствуют себя слабее. Это же так просто - избить голого.

     Я снова тяну Ашота, на этот раз, взяв его за запястье, как ребенка.

     - Да тут просто ебля, - цедит он, но не препятствует мне ненавязчиво тянуть его назад, так сказать, в предбанник.

     - Пусть парятся, - шепчу я ему в самое ухо.

     Серега флегматично поворачивается спиной к трахающимся. Он уходит, и мы как-то неловко переминаемся за ним.

     - Да это ж шалава, - говорит он уже на улице. - На двоих дешевле, если с самой телкой договориться.

     - Видать, она классная, если выглядит, как нормальная, - оправдывается Ашот. Он стал какой-то совсем нервный. Может, просто возбудился от всего этого?

     - Иногда не отличишь, нормальная - ненормальная, - вставляю я. У меня из головы не идет, как она высунула язычок.

     - Блядь - она и есть блядь.

     - Да вы че! - Серега тоже как-то нервно машет рукой в сторону сауны, - вы че, не понимаете, что блядскость, это ну просто такая женская сущность. Ну бабы они и должны такими быть. Да они и так все такие.

     Я на секунду задумываюсь над его незамысловатой мыслью и зачем-то некстати думаю о своей жене. Мне делается нехорошо. Нехорошо от того, что Серега в общем-то прав. Да и то, что многие женщины, бывающие в этом заведении, из замужних - тоже правда.

     Из "десятки" появляется Вадик. Пока что он выглядит нормально, но я знаю, что минут через десять глаза у него станут глянцевыми а зрачки перестанут реагировать на свет, превратившись в крохотные крысиные точки. Он трет одну ноздрю и при этом старательно отхаркивается. Героиновую горечь нельзя глотать, иначе неизбежно будешь блевать.

     - Ну, че там? - спрашивает он.

     - Хуйня, - Серега пожимает плечами, - ты все вынюхал?

     - Да-а, - Вадик снова трет ноздрю, потом чешет висок. Мне делается противно. Я даже думаю о том, что мне не стоит просить его отсыпать немного травы. Он может заартачиться, а я буду выглядеть жалким идиотом. Вообще-то мне давно пора идти, я забежал "в баньку" на пару минут, зная, что здесь можно чем-нибудь разжиться.

     Я снова думаю о Лене, - хорошо, что она не знает о таких саунах. А еще лучше то, что с ней не случаются такие вещи, вроде того, что произошло с девушкой в синем платье. С другой стороны, случиться, конечно, может все что угодно. В этом мире столько говна, и почему-то все оно крутится вокруг молодежи. Самый продуктивный возраст неизбежно притягивает к себе всякую мразь. Я бы, наверное, сошел с ума, узнав, что мою жену, которую я люблю пронзительно и нежно, кто-то заставляет нюхать героин, а затем трахает как "резиновую Зину".

     Наверное, это очень сложно, сохранить любовь, когда каждый второй смотрит на твою жену, словно на какую-то суку!

     Мы все стоим молча - напряженный момент, надо попрощаться и уйти. Вадик запускает в ноздрю указательный палец и медлительными движениями начинает ковыряться внутри. Когда его "вставит" он не будет вытаскивать свой мерзкий палец часа два.

     - Ладненько, - говорит он и чешет подбородок, - я пойду, не балуйтесь тут.

     Он протягивает мне руку и я не выдерживаю:

     - Слышь, - говорю я, чувствуя сам, как неестественно сейчас звучит мой голос, - ну отсыпь чуток, а?

     - Да было б куда отсыпать, - равнодушно говорит Вадик и рассеянными движениями оглаживает свои карманы. Я начинаю волноваться.

     - Да хоть сюда, - я достаю "стольник" и складываю его пополам в длину. - Ну чуть-чуть.

     Вадик молча берет купюру и снова садится в машину, избегая невесть чьих взглядов. Я готов облегченно вздохнуть. Мы снова все молчим и даже стрижи перестали носиться черными полумесяцами в вечереющем сумраке. Чей-то пронзительный голос зовет с верхних этажей своего ребенка. Где-то в недрах сауны очень тихо продолжает играть радио. Томительная грусть начинает копиться в моем сердце. Если я сейчас не накурюсь, то очень скоро самые черные мысли неотвязно будут преследовать меня до утра. Может быть, я не смогу из-за этого заснуть.

     Когда Вадик появляется вновь, то его глаза кажутся уже заметно остекленевшими. Я воображаю себе, что он чувствует, и мне становится нехорошо. Я ненавижу героин и тех, кто находит в этом извращенный мазохистский кайф. Я сам все время блюю от героина на протяжении нескольких часов подряд.

     Вадик, скруглив смуглую ладонь передает мне маленький бумажный пакетик. Вроде тех, в которых прежде в аптеках продавали амидопирин. Я беру его и немедленно прячу в карман. Вообще-то лучше в трусы, но мне не удобно в этой компании вжикать ширинкой.

     - Там тебе хватит, - медленно говорит Вадик, непрестанно почесывая нос.

     Я не благодарю его.

     - Давайте, - говорю я, поочередно пожимая три липкие от пота ладони.

     - Давай-на, - говорит Ашот, почти не разжимая зубов.

     Остальные прощаются молча. Я поворачиваюсь к ним спиной и ухожу в гомонящий детскими голосами двор. Я решаю, что пойду домой пешком через сквер и там, наверное, накурюсь.

     Я шагаю быстро, и темное с сероватыми прожилками небо скользит меж неподвижных ветвей. Подростки в черных балахонах, угловатые и какие-то бесполые целуются прямо на дороге, у киоска, где торгуют колготками. Я люблю смотреть на такие пары. Наверное, у них еще не успело испортиться дыхание, и они целуют друг друга свежо и чисто. Я улыбаюсь и ускоряю шаг, торопясь пройти мимо, чтобы они не успели подумать, что я собираюсь причинить им хоть какое-то зло.

     Деревья вокруг меня тянутся ветвями к ночному небу, как дети, маленькие сумасшедшие, пытающиеся потрогать пальцами потолок, встав на цыпочки и вытянувшись в струнку.

     Лисичка, наверное, еще в бане.

     Я вхожу в сквер.

     На ходу я достаю из початой пачки одну папиросу и выбрасываю в траву остальное. Если Лена найдет у меня в кармане "Беломор", я ничего не сумею объяснить. Я сворачиваю на одну из тропинок, что ведут к небольшому пруду. Там живут два лебедя, селезни и черепахи. Торопливыми пальцами потрошу папиросу.

     Вот и пруд. Все спят, ни люди, ни звери не обращают на меня внимания. Я достаю анашу и быстро забиваю косяк. Получается даже больше, чем я рассчитывал. Огонек от спички отражается в грязной воде пруда. Я вдыхаю дым, запах которого не возможно спутать ни с чем, и надолго задерживаю его в легких. Затем еще раз. И еще. Душная тьма сгущается вокруг меня и в глазных яблоках появляется знакомая тяжесть. Очень скоро мне будет хорошо и я, наверное, с удивлением и смехом буду думать о бедной лисичке и маленькой круглой сцене в парилке. К черту их! Молодое поколение, я так люблю вас всех. Мне жаль, что молодых и сильных, с чистым дыханием и ясными глазами все равно приберут к рукам всякие старые извращенцы.

     Я докуриваю косяк до конца, пока у меня не начинает от дыма болеть горло.

     В грязном пруду, на деревянном помосте спят лебеди. Я знаю, что когда они проснутся, то будут деловито чистить перья, полоскать розовые клювы в воде и вытягивать шеи в сторону собирающихся зевак. Они будут вести себя так, словно почти не замечают общества друг друга. Но если их разлучить, они погибнут в одиночестве. Мне кажется, что это так. И дай бог, чтобы я не ошибся.