БИХАЙСКИЕ СКАЗКИ: ДЕВЯТЫЙ ЧЕТВЕРГ

Вот такие у меня тут дела и обстоятельства. А дальше -

"Повесть про чужие глаза" (продолжение)

6. На Подоле в районе синагоги есть старый двухэтажный флигель, хитроумно запрятанный внутри квартала. Внизу там склад лоточной дребедени, наверху мастерская заслуженного художника УССР. В ней уже лет восемь обитает его двоюродный внук, заслуженный художник Андреевского спуска. Внука зовут Слай, или Славджа, или просто Слава; у него огромные дрэды и очень добрые глаза с красноватыми прожилками. Он труёвый раста: общается с Великим Джа, соблюдает айтел, не ведётся на вавилонские заманухи, говорит только правду, старается делать добро и не делать зла.

Своё жилище он называет Африкой – не потому что там жарко, а потому что Африка это Земля Обетованная. Она ему досталась совсем убитой: крыша текла, потолки обваливались, света не было, дед сюда даже бухать уже не ездил. Но Джа сказал Слаю: "Вот, Я вручаю тебе эту Африку – живи и промышляй на ней и приобретай её во владение!" И Слай целую зиму жил среди руин, работал при свечах и спал в пальто. А потом Джа послал ему художника Черкасова, и Африка начала преображаться.

Художник Черкасов в то время был растаманом – трудно поверить, но это факт. Его портрет с дрэдами висит в конце коридора; многие думают, что это белый Боб Марли, но это реально Черкасов в молодости. Он тогда был такой же труёвый, как Слай, но гораздо более продуманный. Он с полпинка продал Слаеву картину "Зима на Ямайке" аж за штуку баксов и убедил Слая вложить всю штуку в обустройство Африки. Джа одобрил этот проект и велел Славдже слушаться Черкасова.

По ходу ремонта в Африке нарисовался Бодя из Мукачева. Он тогда ещё не был растаманом – трудно поверить, но так оно и было. Бодя был по уши в Вавилоне: учился на архитектора, копил на машину, про Джа ничего не знал и даже траву не курил. Он пришёл сюда по объявлению, чтобы заработать денег - но деньги в Африке закончились быстрее чем ремонт. Бодя повёл себя нормально: он не стал качать права и включать счётчик. Он сказал: Пацаны, не надо мне ничего платить! а давайте лучше я у вас годик поживу, пока институт закончу.

Растаманы не возражали: в Африке четыре комнаты, почему бы и не вписать доброго человека? Осенью Бодя к ним вселился, а к лету у него уже были дрэды, бронхит и правильное мировоззрение. Институт он всё-таки закончил и машину купил, но из Африки уехать не смог, так и остался африканцем. А вслед за Бодей подтянулся и его младший брат Лесик, киево-могилянский студент. И тоже осел в Африке, и жутко всех напрягал поначалу, но мало-помалу к нему привыкли.

Лесик совсем не растаман. Он математик и агностик – трудно поверить, но он сам себя так называет. Поселившись у растаманов, он недели две маялся на мобильном диалапе, а потом однажды припил молока и пережил мощное озарение. Сорвался с места, залез под потолок, расковырял штукатурку и добыл оттуда живой телефонный провод! С тех пор вся Африка подключена к скоростному интернету - однако Лесик до сих пор не верит, что это ему Джа подсказал. Он настаивает, что Бога нет, и переубеждать его бесполезно, даже Слай уже не пытается. Но в всём остальном Лесик типичный африканец: дрэдастый, красноглазый и по-хорошему замедленный, хоть и считает в уме быстрей калькулятора.

Кроме интернета, в современной Африке много всяких удобств и технологий: есть стереосистема, горячая вода, холодильник, стиральная машина и – главное! - славянский шкаф, на котором нарисована зелёная женщина с четырьмя крыльями. Шкаф стоит в комнате легендарного художника Черкасова; он светится изнутри, тихонько жужжит двумя вентиляторами и вкусно пахнет свежей коноплёй . А за шкафом с некоторых пор живёт растаман Юра. Черкасов там давно не живёт: он постригся, женился и переехал в Вавилон. Впрочем, Славджа до сих пор уверен, что когда-нибудь он одумается и вернётся. Потому что Вавилон по-любому падёт, а Африка – это навсегда.

Возвращаясь в Африку, Юра думает, что всё сложилось как нельзя лучше. Тупая коза слетела за борт, я иду домой, там друзья и трава. А тема с разноцветными глазами - ну, это ещё не факт. Это ей, может быть, просто привиделось. Это ещё надо как-то проверить… блин! Да просто зеркало взять и посмотреть!

7. Никто не знает, сколько в Киеве зеркал. Их, наверно, гораздо больше, чем жителей. В любом ресторане, в любом туалете, в конторах, в магазинах, в припаркованных машинах – только поищи глазами, и вот уже тебе твоё отражение, да и не одно. Юра поднимает голову, оглядывается в поисках зеркала – и первым делом видит Тараса Шевченко.

Кобзарь наполовину проклюнулся из каменной глыбы да так и застыл в сомнениях: вылезать ли ему теперь целиком или уже залезть обратно. На лице его печать тяжелого похмелья, взгляд смурной и не вполне проснувшийся. Вокруг него не видно ничего зеркалосодержащего. Магазины закрыты, машины уехали, ближайшая харчевня далеко внизу. Время вечернее, Андреевский спуск оголился и опустел: нет ни сувенирщиков, ни тусовщиков, ни туристов. Вниз по улице одиноко плетётся сутулый человечек с непропорционально длинными космами. Человечку 29 лет, он наркоман, шизофреник и социальный паразит. Образования не имеет, делать ничего не умеет, считает себя вольным художником. А живёт он на Подоле в районе синагоги, а зовут его Слава, или Славджа, или просто Слай…

Сегодня он выглядит гораздо хуже, чем обычно: то ли очень устал, то ли заболел… Да нет, ни то, ни другое – он просто наглухо убит! По его жестам заметно, что он разговаривает сам с собой – или с Великим Джа, как он это называет.

Юра догоняет Слая и говорит ему:

- Айри, Славджа!

- Айри, браза! – отвечает Слай, обнажая свои стрёмные щербатые зубы. Глаза его проскальзывают по Юре и снова стекленеют, погружаясь в хитросплетения укуренных мыслей. – А я, знаешь, иду и думаю: вот, если взять цветную портьеру… оторвать от неё кольцо… и протягивать портьеру через это кольцо… медленно-медленно… то это получится как бы весь этот мир… и это не я по нему двигаюсь… это он через меня протягивается… медленно-медленно… а я неподвижен… я зависаю в пространстве… спокойный такой… и мне только кажется… что я куда-то иду… чего-то делаю… какие-то процессы… кстати, ты хлеба купил?… не купил?… ладно, сейчас зайдём и купим… а ещё можно бананов… и вдохнуть много-много… и стать большим-большим… а потом выдыхаешь вобще всё… и делаешься маленьким-маленьким… и всё вокруг такое просторное… такое огромное… и тут опять начинается вдох… это как прилив и отлив…

Славджа гонит очень профессионально: монотонно, ритмично, с равномерными паузами. Речь его завораживает, но стоит только взглянуть на него – и весь гипноз пропадает бесследно. Нелепый обсос в чужих обносках, в раздолбанных кроссовках, без гроша в кармане – и сразу кажется, что он вот-вот попросит денег. И сразу хочется дать ему пару гривен и послать куда подальше.

Юра отворачивается от Славджи, ругает себя за вавилонские мысли и прикидывает, где бы сейчас найти зеркало. Автомобильные уже не катят, потому что сумерки; в кафе заходить не хочется, там на веранде пьяные гопники; следующее кафе уже закрыто, а вот фастфуд на Контрактовой, он вроде бы открыт, это как раз то что надо.

- Слай, подожди меня минутку, я сейчас, - говорит Юра, сворачивая к стеклянной двери общепита.

- Не ходи туда, браза, - говорит Слай. – Это факин вавилон… там развод и наебос… Джа их не любит… еда у них дрянная… тухлятина и мертвечинка…

- Я не есть, - говорит Юра. – Я только в зеркало посмотреть.

- Зачем растаману зеркало? – удивляется Слай и впервые смотрит на Юру пристально и внимательно. – О! да ты укоренился в небе! А я иду и думаю: какой-то Юрген сегодня необычный… что-то с ним не так как раньше… а у Юргена дрэды! Йоу, ман! пошли скорее в Африку! обкурим твои корни!