БИХАЙСКИЕ СКАЗКИ: СЕДЬМОЙ ЧЕТВЕРГ

Привет из Варанаси! Здесь повсюду сплошной холи шит aka срань господня - причудливый гибрид помойки, рынка, консерватории, дурдома, хосписа и крематория. Но бханг при этом отменный – пожалуй, даже лучше раджастханского. Подруга в коме уже третьи сутки, я пока стараюсь держаться в сознании – не больше двух шариков в день. Написал вот продолжение "Повести про чужие глаза" – и вроде бы даже неплохо получилось. Вот оно:

ПОВЕСТЬ ПРО ЧУЖИЕ ГЛАЗА (продолжение)

2. А дело в том, что на гранитных ступенях перед воротами стоит богиня. То ли с неба она прилетела, то ли из подсознания материализовалась, в природе таких женщин не бывает. И вот она стоит, и весь Киев кажется картинкой на картонке, нарисованной чисто для того, чтобы богиня на этом фоне постояла, покрасовалась и дальше пошла. И она улыбается растаману Юре – или просто так улыбается – или всё-таки… нет, не может быть!

Нет, а почему не может быть? Какой смысл сидеть и сомневаться? надо подойти и узнать, кто она такая и кому улыбается. И не фиг тормозить - она ведь здесь не навсегда! Минутку постоит, пять секунд поулыбается, а потом уйдёт – и ВСЁ! Чудо проёбано, жизнь просрана, судьба разменяна на ноль… И дальше долгие пустые годы в картонном мире с одной только мыслью: Ну, почему я тогда не подошёл?

А подойти трудно и страшно: горло пересохло, мОзги в ступоре, ноги в треморе. Но первый шаг уже сделан, назад дороги нет. И ноги неуклюже ковыляют к Золотым Воротам - а мОзги судорожно рожают достойную фразу, но никак не могут родить ничего кроме тупейшего Простите-мы-кажется-где-то-встречались? Самое смешное, что это почти правда: лицо у неё такое знакомое, как будто тысячу лет на него смотрел – но где? когда?

И вот Юра взбирается к богине и произносит, запинаясь на каждом слове, что-то такое, чего и сам уже не понимает. Она тоже в непонятке – она глядит на растамана как на говорящее растение, а потом оборачивается к пожилому дядьке с фотоаппаратом и что-то спрашивает у него по-немецки. Дядька отвечает ей тоже по-немецки, они по-немецки вежливо смеются, и тут Юра наконец врубается, какого дурака он из себя разыграл.

Ну, вот это ни фига себе трава! Зацепилась за обычных интуристов, накрутила вокруг них три тонны бреда – и главное, насколько ярко и убедительно! А они себе спокойно фотаются на фоне киевской достопримечательности, и тут внезапно в кадр влезает укуренное непонятно кто и гонит непонятно что – блин… неудобно-то как… Надо бы извиниться – а как по-немецки "извините"? Ладно, хрен с ним, с немецким, можно и по-английски, они поймут.

И Юра бормочет: Айм сорри… – и прячет глаза, и спускается с лестницы. Скамейка его ещё не занята и даже чипсы лежат нетронутые – всё в порядке, можно возвращаться к жеванию и созерцанию. Только вот на лестницу возле Золотых Ворот лучше пока не смотреть. Но именно туда почему-то само собою смотрится –

- и становится ясно, что не так всё просто. Она ведь РЕАЛЬНО богиня, совершенная и запредельная. И не случайно она здесь появилась, и неспроста её ганджа показала во всей красе и во всём значении. И когда она уйдёт, это будет РЕАЛЬНО пиздец всему!

Ну и что теперь с этим делать? Делать-то и ничего не поделаешь, аж плакать хочется от бессилия. А богиня, между тем, с гранитной лестницы спускается, берёт своего немца под руку - и направляется прямо к растаману.

3. Немец говорит по-русски: Молодой человек, могу я с вами поговорить? – Юра кивает, немец слева от него присаживается. А она садится справа, почти вплотную, от неё тепло и аромат и лёгкое дыхание, с ума сойти можно! А немец знай толкует о своей жене, которая хочет с Юрой сфотографироваться – и только с третьего раза до растамана наконец доходит, кто такая немцева жена. И он неуверенно отвечает: Йес – и видит её радостную улыбку, и едва не задыхается от счастья.

Она запрыгивает к нему на колени, обнимает его за плечи – он дрожащей рукой обхватывает её за талию – и они глядят друг на друга, и не видят больше ничего. А немец отходит к фонтану и ловит их в объектив. Лицо у него при этом как на собственных похоронах. Но он держится молодцом, старательно выбирает ракурсы, делает пять снимков и лишь после этого почти командным тоном пресекает разврат. Богиня спрыгивает с Юриных коленей, чмокнув напоследок растамана в щёчку. Немец ей что-то вычитывает – она пожимает плечами и бросает ему несколько фраз, от которых он сперва смущается, потом хмыкает, а потом говорит Юре:

- Молодой человек, я завидую вас. Моя жена говорит, что большая любовь из ваших глаз смотрит. Никогда она в моих глазах такую любовь не видела. И она тоже на меня никогда с такой любовью смотрела, как на вас. О, как охотно хотел бы я с вами поменяться!

И глядит ему прямо в глаза. И растаман замечает, что глаза у немца разные – один карий, другой зелёный, как в какой-то книжке про чертовщину. И смотрят они по-змеиному, не мигая – ох, неспроста они так смотрят! И тут Юру пробирает такая тупая измена, что даже пересказывать стыдно. Он, конечно, где-то понимает, что это всё трава, и что немец на самом деле совсем не это имел в виду – но он тоже старается смотреть не мигая, и вкладывает в свой взгляд всю ненависть, на какую только способен растаман, и говорит громко и отчётливо, чтобы каждое слово было понятно:

- Я – НЕ ХОЧУ – МЕНЯТЬСЯ – ГЛАЗАМИ – С ТОБОЙ!

И вздрагивает, и моргает – ну как тут не моргнуть? Где-то слева так бабахнуло, аж деревья покачнулись! Но это не гром небесный – это на Владимирской у кого-то лопнул скат. И никакой мистики – немец вон тоже моргнул! И весь гипноз прошёл, и ганджа наконец попустила.

А немец разглядывает его грустно и как бы разочарованно. И говорит:

- К сожалению, даже если вы и хотели бы, одно просто желание не могло бы при этом помогать. Вы не должны брать наркотики: это может опасно быть, при такой фантазии, как вы имеете. Всего хорошего!

И уходит. И богиня с ним удаляется, послав растаману воздушный поцелуй. А он смотрит ей вслед и видит, что не фига она не богиня. Её зовут Anita Loewenthal, она снималась для эротических журналов, на её постер Юра аж до десятого класса дрочил – вот она откуда такая знакомая! И немец тоже не дьявол, а просто очередной безумец, который пытается воспитать из Аниты супругу и домохозяйку. Он с самого начала в курсе, что ничего у него не получится – но он имел несчастье в неё влюбиться, и поэтому до сих пор надеется . В конце концов, ей уже за тридцать, пора бы и остепениться.

Всё это понятно, и многое другое тоже понятно. Непонятно только одно: что с глазами?