Когда в автобусе Л. протянул мне завёрнутый в фольгу сахар, размером со спичечный коробок, я, мягко говоря, очень удивилась. Сахар я не ела ни разу в жизни, единственный раз – год назад, – когда ко мне попал лизер, он был в желатине. Всё остальное, что проходило под названием «кислота», было в марках и больше напоминало ДОБ. Так что размеры повергли меня в шок, но ещё сильнее я была шокирована, когда обнаружила, что в фольгу завёрнуто 2 сахара. Я обернулась к Л. и спросила, всё ли есть? Л. сказал, что это чистый лизергин и должно быть красиво. ОЧЕНЬ красиво. И, как только что-то во мне осознало это, страх ушёл, и больше не появлялся. Теперь я считала минуты до нашего приезда на место. Этот час длился бесконечно долго… Но вот Л. окликнул меня, сказал «ДА», и мы начали. На автобусных электронных часах мигало 0:13. Сахар был чистым на вкус. Чистый…

…Я поняла, что вот оно, когда меня удивила и испугала вода в луже на подходе к месту проведения мероприятия. Я приняла воду за землю. По мере продвижения дальше нарастало радостное панически-восторженное возбуждение (вообще, Радость и Удивление – ключевые слова этого моего трипа). Странная слюна и – любимое знакомое ощущение – разошедшаяся нижняя челюсть, которая норовит всё время открыться, отвиснуть по максимуму вместе с языком! А вот музыка, доносящаяся с танцпола, меня совсем не обрадовала - какая-то совсем не позитивная, злая какая-то, я такую вообще не слушала раньше. Л. сказал, это dark, а я ответила, что совсем бы не хотела сопровождать этим свой трип. Но всё ещё было впереди...

Когда мы ставили палатку, нас забрало по полной программе. Во-первых, вообще было непонятно, как и зачем её ставить. Потом я вытащила телефон, чтобы посветить (это максимум, что я могла делать), и заявила, что он не мой, что вызвало всеобщий смех. По мере возведения палаточной конструкции я от смеха несколько раз падала и каталась по земле. Было ОЧЕНЬ темно. В итоге от вида поставленной (весьма условно) палатки нам стало ещё смешнее, совсем смешно, и мы прекратили совершенствовать эту аццкую конструкцию.

Пошли осматривать территорию. Меня просто ПОРАЗИЛО великолепие висящих в чилле и на главном танцполе (далее ГТ) больших светящихся панно, на которых были нарисованы картины, призванные сопровождать трип. У меня он уже начался полным ходом, так что мне было действительно очень красиво. Стало трудно говорить: я показывала на цветное изображение из книжки про Алису – «Шелкопряд сидит на грибе и курит кальян», которое узнала (и невероятно этому обрадовалась), но не могла назвать, что изображено, забыла слово «гусеница», только тыкала пальцем и издавала восклицания, выражающие мой восторг. Наконец, к моему удовлетворению, мы подошли ближе.

На некоторое время залипли в чилле. Музыка была великолепна, как, впрочем, и всё вокруг. Я, привыкшая сопровождать свои трипы любимыми Beatles, в крайнем случае – Chemical Brothers или Prodigy, даже не подозревала, насколько другая музыка, которую я не имею обыкновения слушать в этой жизни, может быть в тему. МУЗЫКА – ТОЖЕ ИНСТРУМЕНТ ПОЗНАНИЯ. Затем мы отправились на ГТ, где со мной случилось нечто вроде откровения, пока ещё, правда, довольно поверхностного. Я была потрясена природой музыки, её сущностью. Она играла со мной, музыка делала со мной что хотела, или, вернее, что должна была делать. Меня тошнило музыкой, меня расстреливало музыкой, меня наполняло музыкой, она была круглой, и я выгибала руки и грудную клетку, чтобы обхватить её. Я сказала «Я хочу узнать, как эта музыка выглядит снаружи!» - я была внутри, я видела её, и не могла тогда понять, как можно по-другому. Я хотела подходить всё ближе и ближе, но боялась потерять Л., потому что знала, что больше его не найду (телефоном я пользоваться уже не могла – изображение отслаивалось от экрана и спускалось рябью на кнопочки. К слову, утром я обнаружила смс-ку от знакомой, которая недоумевала, что же всё-таки я имела в виду, когда звонила ей ночью. Я не помнила, чтобы кому-то звонила, однако баланс мой составлял 96 рублей.

Несколько раз я отваживалась отходить от Л., чтобы подойти к правому динамику, но у меня не получалось – музыка вибрирующей волной отбрасывала назад, не пускала. Дело было не в громкости, а в её физическом существовании и воплощении, стеной отбрасывавшем меня назад. Но тут моё внимание привлекло нечто, что я тут же мысленно окрестила «местом силы» (почему-то вспомнился Кастанеда). На третий-четвёртый раз я собралась с силами и подобралась ближе (музыка в очередной раз расстреляла меня), и увидела, что в «месте силы» растёт деревце – очень маленькое и хрупкое, высотой где-то по грудь. Я смотрела на него как на чудо, я восхищалась им и любила его. Обнимала ладонями его гнущиеся веточки с листиками, умилению моему не было предела… Развернулась и побежала назад, к Л., чтобы поделиться радостью.

В конце концов мы потерялись. Танцевать у меня не получалось, но я сначала на это и не заморачивалась, я просто воспринимала эту музыку всем своим существом, поэтому танцевать казалось лишённым смысла и необходимости.

Я экспериментировала с пространством и звуком, отходя то в один конец танцпола, то в другой. Светящиеся панно вовсю двигались, раскачиваемые то ли ветром, то ли моим воображением. То, что рисунки на них шевелились, переливались и текли внутри себя, меня нисколько не удивляло, я просто с удовольствием констатировала это, принимая как должное. Особенно мне нравилось и захватывало зрение панно с ящерицей, висящее прямо над деревцем в «месте силы». (Кстати, это место оставалось для меня таким волшебным и притягивающим до самого утра.)

Несколько раз я принимала за Л. других людей, и тогда приходилось пристально вглядываться в их одежду, но каждый раз это был не он.

В какой-то момент я оказалась в середине танцпола и решила выкурить сигарету. Просто так. Стрельнула её тут же у ближайшего человека, показав жестом; потом нужно было её прикурить, и я пришла в некоторое замешательство, ощупывая круглую выемку фильтра (парламент, поняла я остатками мозга). Сигарета тут же намокла, так как шёл дождь (он не воспринимался как таковой), и я курила её, мокрую, бесконечно: оказалось, время в моей голове летело молниеносно, и сигарета горела и не кончалась будто сто миллионов лет. В конце концов я перестала видеть в ней какой бы то ни было смысл и выбросила.

Скажу ещё о музыке. Под её звуки я могла сколько угодно выгибаться назад, раскидывая руки и запрокидывая голову в небо: она наполняла меня и не давала упасть. Это было очень приятно. Время от времени она выстреливала мной в пространство. Слова Л. о том, что ди-джей может делать с танцполом всё, что захочет, благодаря музыке, я поняла во всей их полноте ближе к утру.

Позже я встретила Л. и Н. под навесом бара, где они укрывались от дождя и пили чай. Я тоже захотела выпить чаю, но это оказалось не так-то просто сделать: чашка не давалась в руки, рот найти было тоже нелегко, а вкус горячего чая был лишён всякого смысла. Я оставила эту затею. Позже я обнаружила, что Л. стоит неподалёку и о чём-то увлеченно беседует с парнем в красной толстовке, причём у обоих очень смешные лица – как в комедийных фильмах, когда в убыстренной съёмке пародируют двух оживлённо беседующих людей. Они часто кивали головами и смешно открывали нижнюю челюсть. Мы с Н. добро-иронично обсудили их беседу, и я очень удивилась, что могу относительно нормально (внятно) выражать свои мысли. Потом я опять пошла к ним (хотела ещё раз попробовать попить чаю), но они казались то близко, то очень далеко, и я шла до них целую вечность. Чувак в красном был в возбуждённо-радостном шоке от нас (особенно когда я не смогла сказать ему, как меня зовут). Как только я подошла, около бара

что-то произошло: люди бросились врассыпную, слышались резкие крики. Я двинулась в ту сторону. Опять шла очень долго, а когда приблизилась, оказалась посреди группы людей с перекошенными лицами и жёсткими несгибаемыми прямыми телами (биомашины), с выпученными глазами и безжалостным выражением лица, они какими-то скачками двигались вокруг и мимо меня. Некоторое время я оставалась среди них, потом какая-то спасительная сила вытащила меня назад. Я не успела испугаться. Надо сказать, что страха у меня не было – я просто в тот момент не знала, как это, хоть и поняла, что происходит что-то очень нехорошее. Позже мы узнали, что там дело чуть не дошло до драки между озверевшими амфетаминщиками. Это реально выглядело страшно, я не хотела попасть туда ещё раз, осознавала опасность, но, повторяю, кажется, не боялась.

Запомнился такой момент: мы все пошли в сторону чилла в поисках чего-нибудь попить (Л. честно признался чуваку в красном, что сами мы в данной ситуации найти питьё вряд ли в состоянии, и попросил его посодействовать). И вот – идём мы по дорожке к чиллу, и одновременно с Л. видим впереди нечто такое, что заставило нас с восторгом сказать: «Хотя, можно и не пить…Когда там ТАКОЕ...» Что там было, я точно сказать уже не могу. Мы плавали.

Помню костер, у которого я сидела в чилле, и он был каждую секунду разный... Нет, он был разный ВСЕГДА.

Ничего того, чего не существует, я не видела. И я видела ВСЁ.

Передо мной присела на корточки девочка, до этого внимательно на меня смотревшая, и участливо спросила: «Скажи, чем тебя накормили? Что ты видишь? Меня видишь?» Я для начала удивилась, ибо казалось мне, что я ничего особенного не делаю и выгляжу со стороны нормально (то, что тело моё ни на секунду – хотя слово секунда здесь абсолютно неприменимо – не могло оставаться неподвижным, я поняла позже). Я не знала, что ей ответить, я тупо НЕ ЗНАЛА. Молчала, улыбалась. Вмешался Л., девочка стала выяснять, давно ли мы с ним знакомы и знает ли он меня вообще («Ты её встретил?» – «Встретил. Но не сегодня». Я не знала, чего она от меня хочет и почему думает, что мне плохо, тогда как мне ХОРОШО. Почему у них это называется «обсаженная, угашенная кислотой», «обкислоченная»?? Да, я съела много кислоты, очень много кислоты, но, чёрт возьми, что за бред…

Мы с Л. отошли в сторонку, обсудили ситуацию. Моя проблема была в том, что я думала, будто должна делать вид для этих людей, что со мной всё OK, что я не «обдолбанная», только для того чтобы они успокоились на мой счёт и ничего про меня не думали, перестали глазеть и интересоваться. Мне казалось (и это было абсолютно так), что со мной всё в порядке и не из-за чего беспокоиться, но эти люди внушали мне обратное, и это было, чёрт возьми, неприятно. Л. помог мне отрулить ситуацию. (Вообще, три ключевых слова – рулить, двигать и ровно – благодаря Л. плотно вплелись в ткань моего трипа. За что ему, конечно, спасибо.

Я сидела у костра, рядом сидела эта девочка, а я неподвижно смотрела на огонь и каждый раз, когда во мне поднимался какой-то духовный дискомфорт, какое-то начало лёгкой паники, вызванной предыдущим инцидентом, я в свою очередь поднималась над ним на один мысленный уровень и ощущала внутри себя прохладное сияние, некий сквозняк, успокаивающий всё. Когда внутренний гон возникал опять, я подхватывала себя на следующий уровень, и опять прохлада внутри…чем больше смотришь на огонь…главное - смотреть на огонь.

Мы вышли из чилла и зашли в лес.

Пока Л. говорил о том, как красив лес, до меня дошла одна очень простая вещь: это не лес красивый, это всё красивое. Это мы красивые.

Пошли гулять и внезапно оказались на дороге, на асфальтированной дороге, проложенной в этом лесу специально для нас. Мы решили пойти по ней дальше. Куда-нибудь. Это было прекрасно. По пути встретили мальчика с девочкой, шедших навстречу, спросили у них, что там, откуда они пришли, и они ответили, что там, в общем-то, то же самое, что и здесь. Это был гениальнейший ответ, воистину! И мы пошли дальше.

Хронологически я не знаю, как это описывать. Я видела на ветках деревьев всюду белые цветы: соцветиями, гроздьями. Лес торжественно гудел кронами. Когда Л. сказал, что видит постоянно сзади свет, я ответила, что тоже вижу его, ну и что, и очень удивилась, узнав, что на самом деле ночь и света – нет. Но вокруг было светло.

Но самое началось, когда Л. протянул руку над веткой и спросил «Ты видишь сеточку между ней и рукой?» Я решила посмотреть, просто так, «из вежливости», хотя в тот момент подумала, что ничего не увижу, это казалось мне бессмысленным и невозможным. И буквально через секунду я увидела сначала крупную сетку, потом она поделилась на более мелкие сегменты и завибрировала. «Ты видишь это?» - «Я ВИЖУ!» Потом сразу же я запрокинула голову (сине-жёлтое небо) и увидела воздух. Он был заполнен правильным узором красных, зелёных и синих нитей, всё это дрожало и вибрировало. Это был восторг…

Там же, на дороге, я начала осознавать, что чувствую и контролирую себя, и удивилась этому. К тому же ещё Л. "добавил масла в огонь", признавшись, что и сам он в первый раз ест СТОЛЬКО кислоты. Если бы мне раньше сказали, что я съем два сахара и не умру/не сойду с ума/выдержу, я бы не поверила. Я подумала, что я на самом деле гораздо позитивнее, чем думала, обрадовалась, и сразу же вслед за этим пришла очень простая и очень откровенная мысль, что я очень плохо о себе думала. Что я на самом деле лучше. Почему я так плохо о себе думала? Мне стало жаль себя, я прониклась участием к самой себе, к той, с которой следовало дружить. Чувство, возникавшее и раньше в различных состояниях, - что внутри я совершенно иная, нежели снаружи, - опять вернулось ко мне. Я вновь нашла ее, и я любила её, а не ту, с которой общалась всегда ранее. И тут же посетовала, что к утру я всё это забуду и ничего опять не изменится. Меня всегда это больше всего огорчало в трипах.

Но всё было хорошо: бэд-трипов не существует, я теперь знала это наверняка, ещё раз в этом убедилась, и всё было хорошо. Ещё многому предстоит научиться и многое понять…

Ден тогда прислал мне смс с одним словом: «Алиса!». Это было сильно. Я захотела перезвонить, но потом спросила себя, кого я на самом деле хочу услышать, и ответ был – себя… и я убрала телефон.

Мы вернулись на ГТ.

Музыка была формой, цветом, цвет был звуком, звук был пространством вокруг, и всё было всем. Всё вокруг меня было единым целым.

На танцполе оттаптывали всё те же амфетаминовые зайцы: напряжённые выпирающие икры ног – и под ногами утоптать землю в грязь, в хлам! а если поднять глаза выше – твёрдые кубики живота, ещё выше – скууулы, сведённые зубы, дикие глаза… Заострённые лица, челюсти. Один раз я видела, как в танце на лету ловили руками комаров. Комары были чрезвычайно жирные (такими я их видела), похожие на амфетаминщиков своей оголтелостью и такие же чёрные.

Внезапно у меня возникло чувство, что я стою посреди зла. Поспешила уйти, и чем дальше отходила, тем сильнее это зло чувствовалось там. Мне хотелось уйти в лес, чтобы не слышать музыки, совсем никакой, чтобы слушать лес, утро… Я опять вышла на дорогу и очень долго беспорядочно по ней одна бродила. Рассвело. Я чувствовала лес единым целым, состоящим из множества живых, извинялась перед каждой травинкой, смотревшей на меня. А потом лес показал мне землянику. Я вдруг увидела её – чем больше я смотрела, тем больше её было, и я не успевала отходить вбок, срывая ягоды. Наелась сама и набрала в горсть своим.

Вернулась в чилл. Л. разговаривал с какими-то девушками, что-то им жестами объясняя, а я сидела у костра и вскрывалась. Во мне всё бурлило и клокотало, не в силах применить то знание, полученное ночью на дороге. Я возвращалась в один и тот же замкнутый круг. Или просто не приучилась пока думать по-иному.

А часам к семи я начала неожиданно для себя танцевать в чилле, и танцевала очень долго, потом решила пойти на ГТ и продолжить там. Ночной знакомый в красном, растрачивающий там остатки энергии, улыбнулся и кивнул мне, одобрив мой танцевальный порыв, типа «Наконец-то!». А меня пёрло, я не уставала двигаться, меня прорвало. Мне было безумно хорошо, я ловила телом музыку, подставляя ей всю себя. Ди-джей, похожий на индуса, мне понравился. Время от времени он на секунду останавливал всю музыку, и тогда танцпол огромным круглым диском подскакивал и повисал в воздухе, а с возращением музыки закручивался снова! Это было потрясающе! А потом пошёл утренний дождь с новой силой, и чем сильнее он лил, тем я больше вскрывалась. Музыка – это секс. А в таких специальных состояниях она – лучше, чем секс.

Так я ходила из чилла на ГТ и обратно, и везде мне было одинаково хорошо. Даже странно: я чувствовала себя некой амёбой, произвольно перетекающей из одной формы в другую, ничего кардинально не меняя.

В 10 мы поехали домой на автобусе под названием «Сандрик» и с надписями на эстонском внутри. По дороге была неспешная беседа с Л., многое для меня прояснившая и расставившая по местам. После кислоты невозможно врать и невозможно не чувствовать. В жёлтую от смога утреннюю Москву, торчащую своими трубами, я въезжала под Сору…

Дома покурила, выпила пива и пошла судорожно бродить по Серебряному Бору, в поисках места без людей, где лечь и подумать. Кстати, в первый раз в жизни я поставила в свой плеер эту, другую музыку (в данном случае это были Astral Projections, шаманский бит и Paradise of Psychedelic Trance - всё, что нашла у себя:) Надо теперь заняться скачиванием нового...

А сегодня я невероятно спокойна – и мне немного грустно. Когда проснулась, первая мысль была - эта реальность пытается отбить меня оттуда. Заметила, что люди на меня больше обращают внимание. В метро, на улице, на работе. Я спокойна. Мне не хочется ругаться, хотя прецеденты были… Даже тембр голоса, по-моему, стал несколько ниже.

Это был серьёзный опыт, и повторю я его ещё не скоро. Для развлечения, думаю, есть другие вещи.