Мяч сиганул в канализационный люк и исчез. Никто не заметил, что в тот момент там светилось, как при создании сверхновой. Что это было — плакал ли Ангел, заблудившись на острие иголки, или иголка металась в поисках Ангела, сложно сказать теперь.

Но бомжи, распивавшие бутылку на троих, словно волхвы, пошли на свет и увидели Его. Человек обычный, с округлым пивошным животиком, маленькими глазками-буравчиками неясной окраски, лысиной, внушающей уважение (на лбине мощной), потрясая старинными счётами, растерянно искал прошлое.

Нубистость его неизгладимая подёргивалась и резинела. Костяшки из бивней мамонта при стремительном движении щёлкали и отсчитывали время исчезающее.

И представляете — никто, никто этого не видел. Лишь три фигуры, серостью своей, вредностью своей, ненужностью и прозрением, сглатывая слюну иссыхающую, пытались не потерять из поля зрения подпрыгивающую фигурку.

Никто из них не догадывался сейчас, что люкстарность восьмёрочно вздыбила пространство — пробилась брешь, и всё завертелось онлайново.

Не смейтесь над тем, что непонятно и уродливо. Плюньте в люк, а там скважина колодезноежевичной воды. Омоет мячеобразно и вывернет плевок наизнанку. Рванёт. Из-за меньшего войны начиналися. Главное, в масть попасть. В пасть.

Да ну, кто отвлёкся? Автор? Чего частить-то. Время на роздых, на роздум. На околовращательность. Тем паче, лысый отстранённо кофе пьёт из чашечки фарфоровой. В кафе напротив. Чего соглядатаить? Напиток гущеобразный, шоколадносваренный - только что-то не заканчивается. Тянетсяяяяяя.

Старинные счёты затарились таровато-воровато логиями, пока люкстарность выясняла, стоит ли общаться с иглой. Небо приоткрылось планшетно, и началось.

Бомжи, терпеливо ожидавшие Его взгляда, приковали внимание к себе - наконец-то. Глазки-буравчики небрежно, словно пером, прошлись по их полукругу, и персонажи превратились в персов. Графически.

Перс первый, медленно прихрамывая, подошёл к травам дикорастущим, перебирая крупные и мелкие зёздочные листья. Задача лекаря - правильное лекало выбрать. Медный пестик пестит в ступке крошево. Боль из уха уйдёт — ребёнок услышит и споёт. Кому положено, слышит то, что втикивается, вскрикивается, плеском подводным отзвонаривается. Изменения вторым кругом шелестящего люка движутся. Поскрипывают планшетно.

Второй перс удобно уложился на завалинке. Лапоть старый иззубренной дырой на большом пальце посвечивает. Жизнь дырявую просвечивает. Магически движется планшетный взгляд, и поэт вторит вечным строкам Хакани:

«К опьяневшему от власти, возлюбившему венец,

Никогда не прикоснётся, не притронется мудрец.

Ведь без всякого насилья в час, назначенный судьбой,

С высоты своей властитель сам сорвётся наконец...»

Глиняный кувшин слепо помаргивает и проливает красные капли вина. В песок, в сон, в стон.

Его губы планшетят третьего перса — но не успевают...

Беладонное дно добралось до нулевого тайм-аута, всплакнуло и...

Возле люка стояли три бомжа. И задумчиво смотрели на детский мяч, расцвеченный мультяшными героями.

Йооооооо...