Дверь отворил мужчина среднего роста в белом медицинском халате. Голова его была непокрыта, и голубоватый свет люминесцентной лампы, установленной на потолке, отражался от его гладкой, слегка вспотевшей лысины.

Абер хофен! – улыбаясь, произнес незнакомец, жестом приглашая войти внутрь.

Простите, не понял? – сказал я, проходя в помещение. Я быстро перевел предложение в правильную форму, однако смысл сказанного остался мне не ясен.

Абер хофен – повторил он. Х-ха-ха-ха! – неожиданно громко рассмеялся мужчина. - Шутка, старая лаборантская шутка, прощу прощения. Проходите, прошу следуйте за мной. Вы задержались, выступление начнется буквально с минуты на минуту, – сказал он через плечо – надеюсь, мы ничего не пропустим. Досадно упустить даже малейшую подробность, тема лекции невероятно интересна. Мое имя Гай Людевит, профессор Гай Людевит, – сказал он по пути.

Мы миновали сумрачный пустой аванзал и спустились по крутой зигзагообразной лестнице, оказавшись в просторной комнате, по периметру которой располагались гипсовые бюсты неизвестных мне людей.

Позвольте представить выдающихся членов нашего элитарного медицинского клуба, – заметив мой интерес, произнес профессор. - Бехтерев Владимир Михайлович – указал он на скульптуру в углу – академик, известный врач-невропатолог и психиатр. Написал более 200 научных трудов, посвященных анатомии, физиологии и патологии нервной системы, автор учения о мозговых локализациях нервных центров. Наиболее известные произведения: «Проводящие пути головного и спинного мозга», «Основы учения о функциях мозга» и «Объективная психология». Следующий, знаменитый клиницист и общественный деятель Боткин Сергей Петрович. Прошу далее. Карл Фридрих Бурдах, выдающийся физиолог своего времени. Его многочисленные работы отличает ясность изложения, строгие логические формы и изящный литературный язык.

Я приблизился к бюсту Карла Бурдаха – меня поразил его необычной формы нос. Длинный, тонкий нос, с плоскими приплюснутыми крыльями, загнутый крючком на конце. Словно птичий клюв, - подумал я.

И наконец, основатель нашего клуба, не побоюсь этого слова, гений Вильям Гарвей – восторженно сказал профессор.

Я вздрогнул и перевел взгляд на бюст Гарвея.

Знаменитый врач, который открытием кровообращения и исследованиями над животным яйцом заслужил законное звание основоположника современной физиологии. «Omne animal ex ovo» - гласит его известное изречение. Все эти прославленные мужи, эти без сомнения достойнейшие деятели своей эпохи, внесли неоценимый вклад в развитие медицины, как одной из основополагающей области современной науки. Но мы можем опоздать, поспешим, – сказал профессор, пытаясь взять меня под руку.

Я заметил висящий на стене гобелен невероятных размеров - порядка восьми метров в длину и не менее двух в ширину. На нем были изображены пасущиеся на горном лугу козы, сидящий неподалеку пастух и красное небо на заднем фоне.

Идемте, – нетерпеливо проговорил профессор, и потащил меня из комнаты.

Мы прошли по ярко освещенному коридору и остановились у запертой двухстворчатой деревянной двери. Профессор медленно приоткрыл ее, и мы проследовали в зрительный зал. Объятый серыми потемками сферический зал освещался лишь тусклым светом, идущим непосредственно из-за кулис. Полукругом расположенные ряды кресел ступенями поднимались вверх, почти к самому потолку, где на последнем ряду виднелись лишь еле заметные лица зрителей. На площадке у центрального прохода располагался громоздкий прожектор, упакованный в матерчатый чехол. Аппарат был выключен, по крайней мере, свет он не испускал, но почему-то издавал монотонные и глухие рычащие звуки. Зал был полон, лишь пара кресел в десятом ряду пустовала. Одно из мест предназначалось мне. Я с трудом добрался до означенного в приглашении места, и удобно расположился в кресле, благо широкий проход между десятым и девятым рядом позволил это сделать. Расстегнул верхние пуговицы на рубашке и вытер со лба пот. Раздался мелодичный сигнал, возвестивший о начале лекции. Разговоры постепенно прекратились, и душная тишина окутала зал.

Уважаемые коллеги, добрый вечер! – на сцену вышел тот самый, встретивший меня у входа профессор по имени Гай Людевит.

Что за странное совмещение обязанностей, – подумал я. Возможно, впервые на моей памяти ведущий какого-либо общественного собрания лично сопровождал участников к месту проведения.

Рад приветствовать Вас в нашем элитарном медицинском клубе. Сегодня мы продолжим дискуссию, начатую нами в предыдущий раз. Для некоторых новичков, - профессор улыбнулся и остановил цепкий взгляд на моем кресле, – повторю, что цикл недельных лекций посвящен исключительно воздействию и клиническому использованию препарата ЛСД.

Пауза затянулась, и все однозначно поняли, о ком идет речь. Некоторые, особо любознательные, даже обернулись и, поймав мой недоумевающий взгляд, удовлетворенно вернулись в исходное положение. Я смутился и невольно отвел взгляд от сцены.

- Но не будем показывать пальцем, – продолжил профессор, – итак, дальнейшее описания сеанса небезызвестного нам пациента, уважаемого Алекса Райгеля.

- Как уже отмечалось выше, больной почти не отреагировал на весьма высокую дозу ЛСД, хотя объем введенного препарата намного превышал общепринятые терапевтические дозы. Единственным изменением восприятия, отмеченным самим пациентом за весь сеанс, было весьма живое и реалистичное чувство трансформации его собственных рук в отцовские. По причине, которую он вначале не понял, Райгель нашел это переживание чрезвычайно пугающим и ощутил глубокую потребность понять природу и источник своих страхов. Мы попросили его предельно сконцентрироваться на явлении трансформации рук и сообщить о своих ощущениях. Насколько возможно детализировать испытываемые эмоции, выявить доминирующие и повторяющиеся. Надо заметить, что это было не просто. Весьма непросто.

После долгого колебания, сопровождавшегося бурными эмоциональными всплесками, Райгель болезненно и нехотя описал мучившую его на протяжении многих лет проблему инцеста, связанную с матерью. После смерти отца эта тема стала преобладающей в жизни пациента. Согласно его рассказам, поведение матери по отношению к нему было крайне соблазнительным и сексуально-возбуждающим. Она настаивала на том, чтобы они спали в одной постели, использовала каждую возможность более тесного контакта и систематически блокировала его попытки обзавестись собственной семьей и потомством. Она также неоднократно предлагала жить вместе всю оставшуюся жизнь и обещала заботиться о нем и о его незаконнорожденном больном ребенке. Выяснить природу данных отношений и исследовать предпосылки их возникновения со стороны матери Райгеля, как вы уже, наверное догадались, не представлялось возможным. Поэтому нам пришлось сфокусироваться исключительно на собственных переживаниях самого исследуемого пациента.

Уважаемые коллеги! – профессор, многозначительно улыбаясь, потер вспотевшие ладони и небрежным жестом пригладил волосы.

Он был взволнован и радостен, словно, предчувствовал, что сотворенное им открытие безотлагательно поставит его в один ряд с выдающимися учеными данной области науки. И, возможно, именно его гипсовый бюст, займет очередное место в галерее почетных членов элитарного медицинского клуба.

- По мере дальнейшего исследования переживаний, оказалось, что единственный главенствующий симптом, проявившийся во время диагностического сеанса, в конденсированной форме выражал многие глубинные конфликты, связанные с агрессией, сексом в целом и с инцестом в частности. Руки играли важную, если не сказать доминирующую роль, в сексуальных отношениях, которые никогда не должны были достигать полового совокупления. Трансформация рук пациента Райгеля в руки собственного отца выражала бессознательное желание заменить родителя в половых отношениях. Она представляла собой абстрактный мост к матери, узаконивая подход к ней как к эротическому объекту и в то же время уважая священное табу на инцест. Руки были важным компонентом многих снов. Эта связь обнаруживала яркую двойственность отношения Райгеля к отцу как к определяющему фактору его переживаний во время диагностического сеанса ЛСД. Испытываемые чувства охватывали диапазон от потребности во внимании особого рода со стороны отца, это физически выражалось в поглаживании полового члена, до импульсов совершения жестокого преднамеренного убийства. Пациент явственно определил способ отцеубийства путем обезглавливания. Но в тоже время однозначно присутствовал и страх неминуемой кастрации как настигающего фатального наказания или самонаказания. Сдавливание мошонки, - профессор наглядно продемонстрировал названное действие, с силой ухватив себя за промежность. Скорее всего, он перестарался с приложенным усилием, потому как громко и визгливо вскрикнул и исказил лицо неприятной гримасой боли.

Пожалуй, я чересчур увлекся. М-да… Чрезмерная и нагруженная чувством вины мастурбация пациента представляла собой звено между темами снов и трансформацией рук во время диагностического сеанса ЛСД.

Профессор замолчал и ушел за кулисы.

Минуточку терпения, - приглушенно произнес он из-за плотной шторы. Прошу любить и жаловать, наш уважаемый исследуемый - Алекс Райгель.

Мужчина, одетый в синюю клетчатую пижаму робко высунул из-за кулис бледное, покрытое рыжей щетиной, лицо. По всей видимости, его кто-то слегка подтолкнул в спину, отчего он споткнулся и, лишь вовремя подставив тонкую ногу, избежал неминуемого падения.

Прошу Вас, Алекс, – улыбаясь, произнес профессор.

Райгель смущенно прошел через сцену и сел на стул у края платформы.

Нет, нет, дорогой, сегодня Вы - центральная фигура, поэтому попрошу в центр. Мы просим Вас.

Райгелю дали второй микрофон и подвели ближе к зрителям. Он сконфуженно обменялся взглядами с профессором и что-то неразборчиво произнес.

- Включите ему микрофон, – грубо крикнул профессор кому-то за кулисами.

Алекс, расскажите, пожалуйста, нам про свои привычки, хобби, поведайте о своих увлечениях. Прошу Вас, отвечайте, не стесняетесь.

В течение многих лет я собирал, то есть коллекционировал, различные музыкальные инструменты, – Райгель испуганно обвел взглядом сосредоточенные лица зрителей и с некоторым удовлетворением остановил его на пустующим кресле, рядом со мной. - Такие, как дудки, губные гармошки, струнные инструменты, тромбоны, ксилофон… да, ксилофон однажды приобрел у старого скряги Вильгельма. Поначалу он, конечно, упрямился, просил большую цену, но я переубедил его… Ксилофон был чудесен, этот звук…

Достаточно, – прервал пациента профессор. Что еще Вы коллекционировали?

После некоторой паузы Райгель нерешительно поднял голову и тихо продолжил, - Я собирал… Собирал восковые головы, слепленные с умерших людей, вместе с образцами кистей рук, поврежденных различными воздействиями. Поврежденных медным купоросом, обоженных молниями, огнем или искалеченных пытками. Другие мои модели демонстрировали гениталии, обезображенные сифилисом, мягким шанкром или раком….

Видите, коллеги! – громко произнес профессор, уводя затихающий голос пациента на второй план. - Невероятный паноптикум человеческих проявлений! Руки, именно руки доминирующе фигурировали в коллекции нашего пациента. Помимо всех этих ассоциаций, наш уважаемый Райгель вспомнил, что на протяжении всего детства отец всегда делал сильный акцент на руках и на непреложной необходимости держать их опрятными, чистыми и в надлежащей форме. Спасибо, дорогой Алекс, спасибо, Вы свободны.

Райгель ссутулился и быстро покинул сцену.

- Материал, вскрытый во время ЛСД-сеанса, в значительной степени помог нам понять пациента, осознать его внутреннее состояние, и будет невероятно полезен в последующем скрупулезном и длительном лечении. На этом разрешите закончить сегодняшнюю лекцию, а всех желающих пригласить в анатомический театр на скромный фуршет. Всего доброго! И до новых встреч!

В зале резко зажегся свет, и зрители стали не торопясь покидать свои места. На сцену рывками опустились массивные бордовые шторы, в зале заиграла тихая музыка. Я задержался, отыскивая потерянный носовой платок, и вскоре остался в полном одиночестве в пустом зале. Вопреки нарисованной на стене стрелке, указывающей выход из зрительного зала, я, повинуясь внезапно возникшему любопытству, двинулся в обратном направлении. Спустился вниз к сцене, прошел за кулисы, с трудом протиснувшись между тяжелыми полотнами, и вышел в коридор. Длинный коридор был пуст. Густо наполненный мерцающим искусственным светом, со стенами, выкрашенными в насыщенный болотный цвет, он производил тягостное впечатление. Коридор был непропорционально вытянут по высоте, отчего создавалось странное ощущение ускользающего из-под ног пространства. Я сделал пару шагов вперед. Внезапно любопытство сменилось смутной тревогой, захотелось вернуться назад. Приложив волевое усилие, я все же прошел до конца коридора и обнаружил лестницу, ведущую вниз. Необычайная духота заставила меня снять пиджак и расстегнуть оставшиеся пуговицы на рубашке. Я спустился по лестнице и оказался в другом, не менее длинном и мрачном коридоре. Единственное отличие от предыдущего заключалось во множестве одинаковых скамеек, расставленных у стен. В другом конце коридора я заметил очертания фигур сидящих на скамейке людей. Я быстрым шагом направился к ним. Мне стало плохо, нестерпимая духота жестко сковала грудь, к горлу подкатила тошнота, голова загудела. Необходимо спросить их про ближайший выход и поскорее покинуть злосчастное место, – подумал я.

Двое мужчин, на которых из одежды присутствовали лишь трусы и кожаные ботинки, угрюмо смотрели в пол, один из них обтирал влажным куском материи лицо лежащей на скамье женщины. Судя по ее внешнему виду, ей было намного хуже, чем мне. Бледное каменное лицо даже не пыталось казаться здоровым. Я сначала подумал, что женщина вообще мертва - настолько белым было ее измученное лицо. Женщина с трудом подняла голову и что-то шепотом сказала. Один из мужчин наклонился к ней и, выслушав, облокотился на стену.

Простите, но, мне кажется, женщине плохо, ей необходима медицинская помощь, – сказал я.

Ты врач? Если нет, то молчи. И без тебя видим, что ей плохо, - резко ответил мужчина. И тебе через пару месяцев пребывания здесь будет не лучше, – добавил он, снимая тяжелые ботинки. Кстати, добро пожаловать, очередной несчастный.

Но ей нужен свежий воздух, необходимо вывести ее наружу.

Нет, ты посмотри, тот еще недоумок. Ему говорят, а он не понимает.

Я сделал вид, что не расслышал, и, пройдя мимо странной троицы, заглянул за угол. Там оказалась очередная лестница, на этот раз ведущая вверх.

Выход в этом направлении? – спросил я.

Тут нет выхода, - ответил мне второй мужчина.

Не понял. Н-нет выхода, – я в десятый раз пожалел о своем неуемном любопытстве. Как нет?

Нет выхода, – повторил незнакомец.

Как нет? – смутился я.

Только сейчас я разглядел людей как следует. Один из мужчин поднялся и повернулся ко мне лицом. Весь его живот был покрыт многочисленными кровоточащими фурункулами. Безобразными фурункулами. Обнаженные ступни издавали жуткий запах и, кроме того, носили на себе разной величины язвы. Грибковая инфекция, возможно, заражение крови, возможно, начинающаяся гангрена. Второй был также определенно болен. Один его глаз практически полностью занимал гноящийся чирей, глаза слезились мутной серой жидкостью, а ярко-красные десны явно указывали на развивающуюся цингу. Хотя, возможно, это была вовсе не цинга, а что-то хуже. Я неосознанно отвернулся и застегнул рубашку до самого ворота, хотя прохладнее в коридоре за прошедшее время не стало. Женщина застонала, и один из мужчин стал тихо напевать песню на неизвестном мне языке, пытаясь успокоить больную.

Я не понял, – тихо спросил я, – как нет выхода? Я пару минут назад спустился сюда из зрительного зала, там проходила лекция, медицинская лекция, следовательно, могу в любой момент и вернуться туда. Возможно, и где-то поблизости есть запасной выход. А в амфитеатре выход есть. Это однозначно…

Значит, медицинская лекция, гм… – с еле заметной улыбкой сказал мужчина с развивающейся цингой. - Какая тема? Наверное, что-нибудь мудреное, я вижу, ты в очках, элегантен, чист… Медицинское, говоришь.

Энни, ты на что попался?

На премьеру «Приключения сестер Броун». Я же тебе рассказывал. Билеты за неделю невозможно было достать, а в департаменте настоятельно советовали всем спектакль посетить, иначе могли возникнуть проблемы с размещением. К тому же у меня еще долг по водным нормам за прошлый месяц был. Так что хотелось добросовестно отметиться, только и всего. Не усугублять и без того сложное положение.

В-о-т, – протянул мужчина с цингой. У него, значит, спектакль, у Маргариты религиозные курсы, а у тебя медицинская лекция. Можно только позавидовать его изощренной фантазии. Богатый арсенал. Да…

А помнишь толстого, Энни, того толстого парня… Ну, который стену ломать стал. Минут десять продержался, наверное, прежде чем голова треснула... Он вообще домой возвращался, просто увидел что-то и решил получше рассмотреть. Что-то необычное привлекло его внимание. Просто сделал пару шагов, пару шагов не туда, куда нужно, мгновение - и ошибка… Но это, конечно, исключение, обычно он разрабатывает досконально, дотошно, я в этом уже убедился. Знает, чем привлечь каждого, нюансы вкуса, оттенки пристрастий – он знаток человеческих слабостей. Он мастер. Он сволочь, но мастер.

Я не понимал ничего. Они говорили какие-то глупости, скорее всего, тронулись умом, помешались. Массовый психоз – подумал я. Коллективная истерия, развившаяся в виду галлюцинаторного бреда – нужно уходить отсюда.

Попробуй, – громко сказал Энни и, увидев мрачное лицо своего товарища, тише добавил – попробуй, уйди. Мне стало еще хуже, в глазах потемнело, градины пота выступили на лице, меня стошнило. Странная слабость волной прокатилась по телу, и я опустился на пол. Я снова расстегнул рубашку, а потом и вовсе снял ее. Энни равнодушно посмотрел на меня, дотронулся до пораженного глаза и закрыл глаза.

Не надо никуда ходить, – сказал он.

Я сидел на бетонном полу и думал, что делать. Какой-то бред. Просто бред… И что за неуместная немощь. Надо уходить, надо уходить…

- Я вернусь за женщиной, скоро вернусь, – я поднялся с пола, не оборачиваясь, быстро дошел до противоположного конца коридора, бегом поднялся по лестнице и оказался в том самом пустом, ярко освещенном коридоре, в который вышел из зрительного зала некоторое время назад, после окончания лекции. Я прошел до конца коридора, потом вернулся обратно, но двери не обнаружил. Не было вообще ни единой двери. Я попытался вспомнить, были ли двери, кроме той, ведущей в зал. Но не смог. Скорее всего, не было. Еще раз пройдясь по коридору, я ошеломленно вернулся назад.

Энни, мужчина с цингой, попросил у меня воды; выслушав отрицательный ответ, тоскливо покачал головой и лег обратно на скамью.

Тебе повезло, что ты вернулся, видимо, и он что-то упускает, но больше не стоит испытывать судьбу, не стоит, – сказал он.

Ты не нашел двери, ведь так? Потому как он убрал ее. Возможно, перенес, возможно, сжал, до невероятных размеров, или просто уничтожил. Его воля, – добавил Энни. На все его воля: ведь это его мир.

Господи, о чем вы, чья еще воля, за что бред вы несете! Вы просто помешались, по неизвестной мне причине ваш рассудок помутнел, иначе быть не может! – не выдержал я.

Но двери не было, ведь так, – назидательно сказал Энни.

Его слова испугали меня. А ведь это действительно так. Я попал в неизвестную, непонятную ловушку.

Ты попал в чужой мир, парень, – тихо произнесла женщина. Ты не виноват в этом.

Ч-что? В чужой мир.

В мир токаря Райгеля. Недавно мы поняли это. Он был в каждой из наших ловушек. Его имя обязательно фигурировало и в твоей западне. Вспомни.

Ужас пробежал по мне и ударил долотом в размягченный мозг. В чужой мир… - еле слышно сказал я. В мир чужого человека?

Не человека, человек не способен сотворить собственный мир. Наделить его материальной плотью. Токарь Райгель - так называю его я. Потому как именно пожилого токаря в рабочей одежде встретила я на лестнице, ведущей на второй этаж Религиозного Университета. Мужчина поднялся со мной и, открыв передо мной стеклянную дверь, вежливо попросил пройти внутрь. Войти туда, откуда я беспомощно пытаюсь выбраться долгое время. Беспомощно и безрезультатно…. Он античеловек, возможно, ты слышал о таких. Их не много, но они есть. Они существуют. Ты не виноват в случившемся, любой мог быть на твоем месте. Любой… Просто не повезло…

Когда я осознал (вернее, нет, я не мог принять за действительность факт собственного нахождения в чужом разуме)... Просто когда я удостоверился, что окружающая реальность вполне материальна, что незнакомые люди вменяемы, что многое сходится, я вывел для себя некую временную установку – я здоров, память позволяет мне отследить весь мой путь, следовательно, рано или поздно я найду выход из сложившейся ситуации. Нет места панике, трезвый расчет и ясность ума; чужие бредовые мысли не отвлекут меня. Со мной многое случалось, я не раз подвергался смертельной опасности, но то, что до сих пор я жив, позволяет мне с оптимизмом смотреть в будущее.

Но мой, как оказалось, немощный оптимизм быстро испустил дух. Подкармливать его было нечем. Напротив, пессимизм, холодный и жестокий пессимизм рос на глазах, запуская в сомневающийся разум длинные и цепкие корни. Корни проникали внутрь, прорастали, опоясывали, пронзали и множились. Множились, множились многократно пока однажды разум не воспротивился и не взорвался.

Я кричал - вернее, нет… Я не кричал. Я истошно орал, рвал голосовые связки, намеренно разрывая монотонную тишину, я бешено вонзался в ее вездесущую плоть, я бесился и выл. Я осыпал проклятиями неподвижный воздух, светящие безразличием лампы, бетонный пол, все вокруг. Я проклинал окружающее пространство, коридорный карцер, все, что я вижу.

Я убежал один на второй уровень, вопреки испуганным крикам людей, я ворвался в коридор, пинал стены, проклинал последними словами создателя этой жуткой ловушки. Я поносил его придуманный мир, я бил кулаками холодные стены, окровавленными пальцами я вгрызался в бетонную поверхность, оставляя на месте собственные ногти. Я пытался дотянуться, добраться до опротивевших однообразным светом ламп, я звал его, я приказывал ему показаться, я желал ему долгой и мучительной смерти. Я стонал, я выл, я разбивал голову о стены, смеясь и танцуя. Я танцевал в луже собственной крови, катался по полу и кричал. Когда пропал голос, я стал кровью писать заклятия, пытаясь задеть его, рассердить, навредить. Словно бешеный зверь, ворвавшийся в церковь, я осквернял его придуманные догматы, я смеялся над Создателем, упрекая его в ничтожности. Мой разум взбунтовался, подчинив себе слабое тело…

Лишь только благодаря своевременно подоспевшим людям я остался жив. Меня вытащили оттуда, отволокли вниз и держали. Не знаю, каких усилий стоило им удержать меня. Я очнулся от боли, но сильнее боли был стыд. Стыд за слабость, которая поработила меня. За то, что я не совладал с собой. Я проспал двое суток, прежде чем неумолимая действительность вернула меня обратно. Единственное утешение я нашел в этих совсем недавно чужих людях.

Я открыл глаза. Это не сон. Реальность с пугающей быстротой выстроила потрепанные непродолжительным сном факты в один сумбурный ряд. Монотонная тишина мгновенно обволокла меня и пронзила болью. Яркий свет неумолимо ослепил, и я вскочил на ноги. Это действительно не сон, – подумал я. В очередной раз. Каждый раз, стряхивая с себя остатки исчезающего сна, я судорожно пытаюсь понять, сон или нет… Сон или реальность…

Люди спали.

- Не кричи – она спит, – тихо сказал Энни, не открывая глаз. Он вытер красные, растрескавшиеся губы – на руке остался яркий багровый след. - Если ты хочешь узнать об этом месте больше, возьми тетрадь. Почитай.

Тетрадь? - переспросил я, опускаясь на скамью. Я расстелил на поверхности рубашку и снова лег.

Да, тетрадь с записями доктора. Видишь, в углу – указал он рукой.

Я поднялся.

- Нет, другая. Ниже. Да, эта самая. Это написал доктор, когда был в здравом рассудке, неделю назад его не стало.

- Нахождение одного из участников группы из двух человек в состояние сна. Номинальное бодрствование одного человека из группы, состоящей из двух человек, фактически воспринимаемое Создателем как сон. Создатель принимает за состояние сна такое состояние участника, при котором его глаза непрерывно закрыты в течение одного часа (временной отрезок, классифицируемый как один час, определяется приблизительно).

Я дочитал абзац и закрыл тетрадь. Толстая, в писчий лист форматом, тетрадь была полностью исписана мелким почерком. На первых страницах он уборист и четок, в дальнейшем размашист, со многими пятнами от чернил; отдельные предложения перечеркнуты.

Сколько он прожил здесь? – спросил я.

По его словам, чуть меньше полугода. Но когда мы встретились с ним, он был практически несознателен, тетрадь - это единственное, что осталось после него. Как и после других. Все наши предшественники исчезли бесследно.

Умный был человек. Но его записи пригодились нам. В том, что мы до сих пор живы, отчасти и его заслуга.

А что значит - в любом состоянии, кроме сна? Исследовать мир в любом состоянии, кроме сна – повторил я по памяти.

Не помню; возможно, это значит, что умерший человек также в состоянии… Вернее, его труп, тело имеет право исследовать мир в составе группы. Как ни парадоксально это звучит. Но не удивляйся, возможно, доктор… Возможно, он уже находился в помутненном состоянии рассудка. Мы эту гипотезу, к счастью, не проверяли.

Тут понимаешь, что самое главное? Держаться вместе. Самое главное. Это я хорошо усвоил. Один в поле не воин – понимаешь, о чем я, – второй мужчина, по имени Данет, проснулся и с трудом приподнялся. Один ты - никто. Я вошел, и, следовательно, могу выйти – поощряет тебя наивная самонадеянность. Но так думаешь лишь ты один. И Создатель один, других участников происходящего процесса нет. Поэтому он, то есть Создатель, в состоянии либо вправе трансформировать пространственное окружение по своему желанию. Была дверь, а сейчас нет. Да. А кто кроме тебя видел эту дверь? Никто. Кто видел? Никто не видел эту чертову дверь. Ты мне скажешь: десять минут назад я вышел из зала, просто открыл дверь и вышел. Потом вернулся – хотел войти обратно, но не смог. Физически не смог. Двери не было. Я отвечу тебе: да, ты прав. Дверь исчезла. А про себя посмеюсь – кто поверит-то тебе, не осознав действительное наличие двери своей собственной головой? Проще говоря, не увидев ее. Тут одиночество – однозначная смерть. И не спрашивай меня, почему, дочитай дневник до конца.

- Ты думаешь, почему мы вместе? Скреплены крепкими узами старой дружбы, может, любим друг друга, некий любовный замаскированный треугольник образовали, а возможно, кровные родственники. Нет. Нет, нет, нет. Мы вместе, потому что, находясь в сознании, воспринимаем реальность одинаково. Посмотрели в конец этого долбанного коридора – все нормально, он так же длинен и пуст, как и мгновение назад.

Посмотришь один – нет конца коридору, секунду назад длинный коридор даже выпадал из поля зрения, настолько он был длинен, а сейчас перед носом твоим стена, а по стене кровь бежит, наворачиваясь на изумленные глаза. Твоя кровь – стена в голове твоей брешь огромную пробила – вот и хлещет кровушка. И все, конец пришел и никак уж не коридору, а тебе. Понимаешь?…

- Я не знаю, что тебе сказать. Надежда, как говорится, умирает последней. Наша надежда уже больна, серьезно больна, но, возможно, смерть не станцует последний танец на ее могиле. По крайней мере, в ближайшее время. Ты не думай, мы не сдались, мы еще в борьбе. Мы попробуем, парень, попробуем выбраться из этого чертова мира.

За последующие три дня я прочитал половину записей доктора. Многое однозначно было написано человеком душевно нездоровым, но остальное несло на себе отпечаток длительных размышлений, достаточно трезвых и рациональных выводов, и могло быть полезно каждому из нас. Доктор, как именовали его остальные люди, пытался систематизировать информацию об этом мире, вывести принципы, по которым он существует. Это давалось ему нелегко, и, судя по последним заметкам, оказалось, в сущности делом невыполнимым, потому как система как таковая в этом мире просто отсутствовала. Эта фантазийная реальность подчинялась одному единственному правилу – никаких правил. По всей видимости, доктор не смог пережить этот факт и помешался. А вскоре и вовсе пропал или погиб. Здесь вообще ничего определенного сказать нельзя. Трактовать события в этом мире - дело неблагодарное и по сути бессмысленное. Я насчитал более семидесяти законов, выведенных несчастным доктором. Поначалу четкие и развернутые рассуждения сменялись размытыми формулировками, невнятными выводами и непонятными комментариями. Более семидесяти написанных законов, длительный труд мудрого человека открыл немногое в огромном мире чужого “я”.

Спустя месяц мы также могли похвастаться определенными открытиями.

Во многом благодаря воспоминаниям сгинувших в небытии либо освободившихся предшественников мы смогли составить некое подобие географической карты мира Алекса Райгеля. Противоречивость многих данных нередко ставила в тупик, приходилось вновь и вновь выстраивать громоздкие логические цепи. На собственном опыте мы убедились в сложности научных изысканий, касающихся жизнедеятельности индивидуального мира античеловека Алекса Райгеля.

Приняв за неизменное ядро нынешнее материальное положение вещей, иначе говоря, то место, где мы находимся в данный момент, мы наметили возможные области существования иных пространственных областей. Наименьшая вероятность была присвоена нами живой среде, потому как ее наличие засвидетельствовали лишь два человека из более чем тысячного списка участников.

Один из них описал узкое морское побережье с уходящими ввысь крутыми горными отрогами. Второй - заболоченную равнину, наполненную густым туманом, с редкими низкорослыми деревьями. Ни тот, ни другой не удосужились подробно описать увиденное, поэтому к правдоподобности их заметок стоит относиться с малой долей вероятности.

Более пятидесяти человек ведали о замкнутом дворе, окруженном пятиэтажным домом. Двор этот всегда был пуст, асфальтовое покрытие лишь изредка нарушалось торчащими вверх железными прутьями, а дом представлял собой кирпичное здание без входных дверей, с наглухо закрытыми и зашторенными окнами. Небо как таковое в том месте отсутствовало, а двор был погружен в полную тишину (об этом уверенно утверждали более сорока очевидцев).

Достаточное количество наших предшественников бывали в огромных авиационных ангарах, с несколькими одиноко стоящими реактивными самолетами и многочисленными трапами. Никто из них не смог забраться внутрь ни одного транспортного средства либо воспользоваться трапом. Техника не функционировала, а во многих случаях представляла собой искусно сделанные макеты. Ангары претерпевали значительные метаморфозы в случае повторного появления участников в данном месте. Авиационной техники не было вовсе, повсюду валялись пустые металлические бочки, дул сильный холодный ветер и освещено помещение было весьма условно. Три очевидца утверждали, что видели в кабине одного из авиалайнеров самого Создателя, то есть Алекса Райгеля, в форме гражданского пилота. На этом эпизоде следует остановиться подробнее. Всего девять фактов свидетельствуют о визуальном контакте людей с Создателем данного мира. Если принять во внимание сроки пребывания, душевное состояние и возраст участников, то серьезно стоит говорить всего лишь об одном случае.

Некто по имени Эдгар в процессе исследования в составе группы подвала неизвестного здания в одном из подземных переходов увидел незнакомого человека. Мужчина, одетый в прозрачное красное платье, стоял у стены и непринужденно мочился на пол. Когда Эдгар обратился к незнакомцу с традиционным вопросом, то в ответ услышал буквально следующее: «Ин стату наценди». После этого мужчина резко повернулся и быстро скрылся в темном конце перехода. Многочисленные попытки найти незнакомца не увенчались успехом.

После кропотливого анализа, используя многочисленные древние выражения, встречающиеся в записях доктора, я смог уверенно перевести данное словосочетание как «в самом начале, в момент образования»

Многие уверенно утверждали о пребывании в здании школы или кого-то другого учебного заведения. По рассказам, человека носившего имя Аудитор Ленса, он в течение длительного времени, около одного месяца, вместе с неназванным спутником находился в здании средней школы. Во время пребывания они не раз видели учеников данного учебного заведения, слышали их разговоры, нередко встречали учителей. Часто они становились свидетелями проводимых в школе коллективных мероприятий, таких, как награждение победителей соревнований, выступление музыкальных коллективов, обращение директора к учащимся. В общем и целом, описанное учебное заведение жило обычной жизнью, в принципе, неотличимой от реальной. Однако вступить в контакт с кем-либо из учеников или преподавателей им не удалось. Все попытки приблизиться на достаточно близкое расстояние заканчивались одним и тем же. Люди стремительно, несоизмеримо человеческим возможностям, удалялись прочь: скрывались в коридорах, школьных классах, порой просто бесследно исчезали. Однажды в помещении столовой, в морозильной камере Аудитором Ленса и его спутником были обнаружены восковые фигуры детей, одетых в школьную форму. Поразительно правдоподобная имитация кожи, лица, глаз, пропорций тела навела их на мысль, что увиденные ими раньше ученики на самом деле были искусно выполненными восковыми копиями. Впоследствии подтвердить либо опровергнуть данную гипотезу им не удалось.

Три десятка воспоминаний касались странных, неопределенно расположенных в пространстве сложных сферических конструкций. Участники данных событий оказывались внутри гигантских полупрозрачных шаров. Эти объекты совершали сложные неповторяющиеся движения, но, как показали многие свидетели, сферы были намертво прикреплены мощными металлическими тросами к некой плохо различимой платформе.

Несколько человек уверенно заявили о нахождении этих самых сфер на дне водного пространства. В связи со скоротечностью пребывания в данных замкнутых объектах подробно описать увиденное ни одному участнику не удалось.

Подавляющее большинство людей пребывали в том самом здании, в котором находимся и мы. С множеством различий, но уверенно можно констатировать факт наличия этого здания с самого начала. Вернее, с начала ведения записей.

Первоначально здание представляло собой тридцатиэтажный гостиничный комплекс с кинозалом, рестораном и отдельным сектором бытовых услуг. На данный момент в нашем распоряжении имелись лишь три коридора протяженностью шестьдесят метров каждый, расположенные на трех этажах, и три небольшие комнаты, в одной из которых имелся водопроводный кран. Из материальных объектов в здании находился лишь сломанный полотер, две стремянки, две двуспальные кровати и некоторое количество постельных принадлежностей. При этом комнаты были доступны незначительное время, примерно один час в сутки. Хотя понятие суток в данном мире весьма условно.

Наше нынешнее реальное местоположение и окружающий физический мир, однако, находится в постоянном изменении. Поэтому вполне возможно, что в течение ближайшего времени появятся новые доступные области, но, с другой стороны следует признать актуальной и возможность уменьшения имеющихся площадей.

Никакой временной тенденции изменения пространства на основании имеющейся информации нами выявлено не было.

___________________

Сорок первый день пребывания в замкнутом коридорном пространстве. Женщина постепенно угасает. Большую часть времени находясь в бессознательном состоянии, приходя в себя, она непрерывно о чем-то просит. То ли о воде, то ли о воздухе, то ли о смерти. Данет окончательно потерял все зубы. Жуткие язвы на ногах практически лишили его возможности самостоятельно передвигаться. Как можем, мы с Энни помогаем ему, но, по всей видимости, и его конец близок. Третий раз перечитаны записи профессора. Осуществлена пятая редакция собственных исследований.

Невероятно сухой воздух, кожа лопается, многочисленные трещинки бесконечно кровоточат. Нехватка воды, сильные, мучающие меня глазные боли. Донимающий кашель. Постоянно горящий, искусственный свет, гудящая тишина.

Последние дни мы пытались наладить с Создателем контакт. По моей инициативе: я твердо был убежден, что при благоприятном стечении обстоятельств контакт возможен; мы разрабатывали средства связи. Последнее время я верил в вероятность налаживания взаимоотношений с ним. Я перечитал все имеющиеся записи; мне казалось что можно установить контакт. Действительно можно.

Я проткнул палец на руке острой деревянной иглой и стал выдавливать вялую кровь в железную банку. Вскоре, наполнив емкость наполовину, я принялся макать в нее кусок ткани и писать на стене, снящейся мне постоянно, текст. «Мы просим выйти с нами на контакт. Готовы выполнить любые условия взамен на освобождение», – написал я, и, поставив жирный восклицательный знак оставшейся в банке кровью, опустился на пол.

Я лег на спину и тут же забылся тяжелым сном.

Я очнулся. Сидящий рядом на скамье Данет был тих. Остальных не было.

Где они? – спросил я, с трудом ворочая сухим языком. Он не ответил. Я приподнялся на руке и повторил вопрос.

Они ушли, – коротко ответил Данет, не поднимая головы.

Куда ушли, когда, очнись!

Ушли, – прошептал он и умолк.

Я поднялся. Ноги не слушались - столько я спал. Я прошел до конца коридора и заглянул за угол. Лестница пуста – никого. Сейчас или никогда – мелькнула в голове безумная мысль. Я смогу, я должен, возможно, им нужна помощь – я обернулся назад. Данет не реагировал. Секунду постояв в нерешительности, я прыжком миновал лестничный марш и бегом кинулся вниз. Я успею, это единственный шанс - мелькали мысли в опустошенной голове. Пролет за пролетом – бесконечность одиноких ступеней. Лестница все не кончалась. Я бежал. Ноги очнулись, и что есть мочи несли тело вниз. Вниз. Еще. Вниз. Вниз. Вниз. Пролет за пролетом. Ступени, ступени, ступени…

Лестница кончилась. Я рывком свернул в темный коридор. С каждым шагом все темнее. Темно и тесно, возможно, это подвал – успел подумать я. Руки судорожно ощупывали стену. Должна быть дверь, должна, должна, времени прошло совсем мало. Я наверняка опередил его. Дверь! Я ударом открыл ее. Пара шагов. Еще одна дверь. Вперед. Дверь. Дверь. Каждая последующая тяжелее предыдущей. Силы покидают. Он издевается, безудержно клонируя двери, одну за другой. Дверь. Дверь. Сердце мается в груди. Дверь. Дверь. Руки затекли, распухли. Я повисаю на очередном железном препятствии и падаю на пол. Двери. Двери. Двери!..

Тончайший, словно лежащий на полу длинный человеческий волос, луч света проник через брешь в стене. Я поднял голову и протянул навстречу свету руку. In statu nascendi - вспышкой мелькнуло в голове. Я дернулся и ударил рукой в стену, попытался просунуть сквозь отверстие указательный палец, но он не пролез. Я закричал и со всей силы вонзил мизинец в крохотное отверстие, через которое проникал свет…

Я увидел черное с пустыми глазницами лицо. Оно неподвижно смотрело на меня. Я, вернее, лишь мой взгляд повернулся в сторону, но лицо опять было передо мной. Я посмотрел вверх - лицо застыло напротив, вниз – оно уже там. Я закрыл глаза и упал…

Открывай глаза, – услышал я. Голос словно просачивался через фильтр, он искажался, затихал. До меня доходили глухие нечленораздельные отголоски.

Открывай глаза, – настойчиво говорил кто-то.

Я заканчивал медленное падение, постепенно начиная ощущать собственное тело. Оцепенение спадало, конвульсии становились реже и слабее, очаги возникающей боли напоминали о существовании конечностей.

Открывай глаза. Медленно попытайся открыть глаза.

Веки не поддавались. Мне стало холодно. До меня долетели звуки завывающей неподалеку сирены. Слышались чьи-то крики, гулкие шаги спускающихся по железной лестнице людей.

- Больше никого, шеф, – услышал я. - Мы прочесали все здание, там пусто.

Медленно открывай глаза - повторил голос.

Я напрягся, поборол дрожь и приоткрыл глаза.

Открывай, открывай, хорошо, вот. Как он, цел? – спросил голос.

Да вроде бы, в порядке, практически сразу же извлекли, – отозвался другой голос.

- Жить будет.

Открывай глаза и поднимайся. Холод жуткий, поднимайся. И благодари Коменданта. Если бы не его приказ о проведении внеплановых зачисток, это дьявольское отребье сожрало бы тебя со всеми потрохами. Давай, давай поднимайся – смеясь, сказал голос и я наконец увидел говорящего. Руководитель центра по борьбе с высшими органическими паразитами.

Спасен парень! – сказал он и подал мне руку. Я взглянул на себя и увидел, что абсолютно гол.

Все в порядке. Парни, дайте ему покрывало. А тебе повезло – давно мы никого оттуда не возвращали. Везучий, – басом произнес он.

Я понял, что случилось, я все вспомнил, и все понял. Я на свободе.

Ребята, простите, – тихо сказал я, заворачиваясь в поданное покрывало, - но я там был не один. Там люди… Их обязательно надо спасти. Обязательно нужно спасти. Нельзя бросать, – пытался громче сказать я. - Прошу вас, не оставляйте их там.

Руководитель центра громко рассмеялся:

- Успокойся, парень. Все в порядке. Ты один был. Все остальное - его поганые фантазмы. Садись в машину и говори, где живешь, если по пути - подбросим, а у нас еще дела.