1.

Высовывающийся из-за газетного стенда молодой монголоид с папкой под мышкой засунул правую руку во внутренний карман своего пиджака и харкнул. Румяный старик, стоящий рядом, испуганно отскочил, боясь попадания на себя его слюней; синяя грузовая машина, проезжающая мимо, импульсивно рульнула в сторону и с резким чмокающим хрустом раздавила лежащий у трамвайного рельса крысиный труп. Инессу Шкляр перекосило и замутило. Она отвернула свое прекрасное лицо с большими таинственными глазами, не желая смотреть на месиво, и тут же увидела небрежно шагающего вдоль стены невысокого шатена в коричневых джинсах, который насвистывал какой-то невразумительный мотив. Она восторженно улыбнулась, сверкнув зубами, выставила вперед ножку в золотисто-лиловой туфельке на высокой шпильке, оправила свою серую кофту с радужно сверкающими блестками, подчеркивающую прелесть бюста, и громко воскликнула:

- Э!.. Э!..

Шатен мгновенно повернулся, посмотрел на нее взглядом дебила, затем крякнул, цокнул, щелкнул пальцами и устремился в ее сторону.

Она стояла около ларька, величественно протянув вперед белую руку с длинными перламутровыми ногтями; ее рот был полуоткрыт, словно яркая пачка сигарет, изображенная на каком-нибудь рекламном стенде, или в каталоге; ее ресницы подрагивали от солнечного луча, направленного в глаза, и ее короткая черная юбка была непрозрачна и притягательна, как занавес во сне о волшебном театре. Ее улыбка светилась, будто призрачная звезда над грозным ночным океаном. Ее лицо излучало приветливость, нежность и красоту.

- Здравствуй, Жора!

- Здравствуй, Инна!

- Ты это откуда? Мы ж вечером...

- Я от Вальки к Кольке. Рубен дает ангидрид, там Армен привез солому, Карен мне занял растворитель, а Арсен гениально готовит.

- У Кольки?

- Да, любовь моя, да, да!..

- Да? Да? А я? Я?

- Так поехали, вотремся, на тебя-то найдется вмазка, хотя бы квадрат выделим, нескольк децил добавлю... Заторчим, удолбимся, пойдем гулять, смотреть на Луну, мечтать о чудесах, искать смысл. Я обниму твою талию, посмотрю на твои губы, скажу свое слово, зажгу огонь наших чувств. Ты будешь трепетать от сладости, стонать от радости, сиять от удовольствия, сверкать от моего тепла. Ты же со мной, ты - моя, ты во мне, ты внутри меня! Любовь!

- Правда?

- Бля буду, - расхохотался шатен, ущипнув Инессу за аппетитную попку.

- Что значит "бля"?! - рассердилась Инесса, злобно взглянув на заходящееся в смехе лицо Жоры. - Что это такое!!

Жора ржал, как накурившийся анаши подросток, смотрящий по телевизору политическую передачу. Сжавшиеся щели его глаз увлажнились слезами; над губой из ноздри нависла сопля.

- Что такое "бля буду"?!! - воскликнула Инесса, топнув шпилькой о свежеположенный черный асфальт. - Вот "бля" и будешь! Ясно? Бля!.. Бля!..

Жора осекся, утерся и непроизвольно хрюкнул.

- Ты чего? - спросил он, пораженно посмотрев на Инессу в гневе. - Я же ничего, я хотел...

- А я не хотела! - торжественно произнесла Инесса, улыбаясь.

- Да я же думал...

- Все думают.

- Да я же ничего не имел в виду! - жалобно проговорил Жора, теребя у себя в кармане засмарканный носовой платок.

- Ну и не имей. Вид - это вообще для достойных людей, ха-ха!

Жора замолчал, потом что-то пробормотал, затем серьезно сказал:

- Ты что, издеваешься? Почему у тебя такой тон?

- А у тебя?

- Я тебя первый спросил.

- А я - вторая.

- Блин, тьфу, детский сад какой-то, школа...

- Ясли.

Жора взметнулся, как будто ужаленный осой пенсионер, сидящий на складном брезентовом стульчике, повернулся в профиль, показывая гордую орлиность носа и упрямую выпуклость нижней губы, резко завел руки за спину и закричал:

- Да иди ты в задницу!.. Отсоси!.. Девочка!.. Тоже мне!.. Будет еще так разговаривать!.. Говно ешь!.. Усрись!.. Бее!..

Инесса встрепенулась, словно вызванный прапорщиком из строя провинившийся солдат, приподняла вверх подбородок, надменно прищурившись и кладя левую ладонь на бедро, убрала прядь волос со своего широкого лба и воскликнула:

- Сам иди в задницу! Сам отсоси! Мальчик! Сам будешь так разговаривать! Сам говно ешь! Уссысь! Меее!

- Дура!

- Мудак!

- Да как же это вы ругаетесь!.. - осуждающе сказала полная бабушка, только что слезшая с подъехавшего трамвая. - Такие молодые, красивые! И такие гадости! Живите, чего вам?

- Да ну тебя, Инна, - печально заявил шатен, моргнув. - Тебе в дурдом надо, а я тут не при чем.

Он развернулся и быстро пошел прочь.

- Подожди, не уходи!.. - закричала Шкляр, всхлипывая.

Жора рассерженно удалялся, размахивая руками и не оборачиваясь. У Инессы от слез потекла тушь на глазах, и она промокала ее застиранным серым носовым платком. Жора скрывался из виду, исчезая, словно пригрезившийся прекрасный призрак. Инесса горестно замерла как будто вылавливаемый хищником грызун в своем укрытии. Жора подошел к углу дома, на миг задержался, потом резко завернул и пропал; Инесса быстро бросилась за ним, стуча шпильками и тряся сумочкой.

- Подожди! Стой!.. Не уходи!

Жирный отец, везущий сонную дочку в сидячей коляске недоуменно посмотрел на нервно бегущую, плачущую Шкляр. Прогуливающийся школьник нагло ухмыльнулся, а рабочий в спецовке задумчиво засвистел.

- Подожди!.. Не уходи!..

Самодовольный мужчина в светло-коричневой, пятнистой, шелковой рубашке, с гладко выбритым затылком, понимающе расплылся в похотливой улыбке, пытаясь преградить Шкляр путь и вереща характерные предложения; азербайджанец самоуверенно потряс над сво ей головой овальной дыней.

- Эй!! Жора!! Жора!!

Инесса промчалась мимо мужчины и азербайджанца, никак на них не отреагировав. Она чуть не сбила крестящегося вонючего нищего, обмотанного серыми лежалыми тряпками, споткнулась о какую-то колдобоину, едва не упав на грязный асфальт, яростно всхлип нула, кашлянув, и достигла, наконец, края дома. Она остановилась на миг и затем резко завернула.

Жоры не было видно; по дороге шла группа солдат с толстыми огрубелыми пальцами; у кустов стоял неизвестно что означающий бетонный шар.

Инесса испуганно завертела головой, всматриваясь. Вдали размашисто двигалась нескладная мужская фигурка.

- Ээээй!.. - завопила Шкляр, бросаясь вперед. - Жора!.. Жорка!..

Туда подъехал трамвай, фигурка быстро вошла в него, скрывшись внутри, двери через некоторое время закрылись, и трамвай медленно отъехал, остановившись у светофора.

- А-а!! - взревела Шкляр, прибавив темп. - О-о!!

Ее шпильки часто-часто цокали по асфальту, создавая какой-то кузнечиковый, велосипедный стрекот; сумочка болталась в правой руке, словно некий случайно подобранный ненужный предмет. Ее лицо было прекрасно в своей оскорбленной печали; мочки ее ушей мраморно порозовели, оттенив великолепие ниспадающих прядей волос; юбка от бега слегка задралась. Она буквально прыгнула, будто спортсмен, на рельсы позади трамвая, но тут включился разрешительный светофорный сигнал, и трамвай помчал, загудев.

Шкляр по инерции сделала несколько громких шагов вперед и резко остановилась прямо напротив человека, торгующего раками, чуть не попав под колеса проезжающего мотороллера.

- Ты... че... го...?! - рассерженно выпалил заикающийся плосколицый паренек, сидящий на мотороллере.

Но Шкляр как будто не видела его и ничего не слышала. Она, шатаясь, отошла в сторону, подошла к газону, села на бордюр, жалобно поглядела перед собой, вздохнула и зарыдала.

Через пять минут она перестала плакать, утерлась, раскрыла сумочку, достала длинную сигарету с золотым ободком и закурила. Потом она встала, поправила волосы, осмотрела свои ноги, юбку и решительно пошла обратно.

Инесса Шкляр зашла в телефонную будку, рядом с газетным стендом, опустила жетон и набрала номер.

- Коля? - нежно спросила она, полуулыбнувшись. - Это Инна. Да. Да... К тебе должен Жора прийти... Да... Я просто с ним разминулась, он мне говорил... Можно будет, да?.. Да?.. Точно? Будет? Тогда я, может быть, подъеду?.. Да? Ну, я сейчас.

Она медленно повесила трубку и задумчиво вышла из будки. Стоял пасмурный полдень. Инесса нерешительно направилась к метро, потом вдруг остановилась, посмотрела на закончившуюся сигарету в своих пальцах и отбосила окурок.

- Нет! - внезапно произнесла она вслух, раздраженно покачав головой. - Нет!

Она вышла на край тротуара и уверенно подняла руку. Буквально тут же затормозило проезжающее мимо такси. Шкляр открыла дверь; толстый лысоватый шофер бойко спросил:

- Куда?..

- Ленинградский проспект! - четко сказала Шкляр.

- Не-е... - разочарованно ответил таксист, намереваясь ехать дальше.

- А... Ленинский?.. - нехотя проговорила Шкляр, ища глазами другие машины.

- Садись! - обрадованно сказал таксист.

Инесса испуганно замерла, сжав сумочку.

- Ну?.. - нетерпеливо воскликнул шофер. - Едешь?!

- Да! - наконец вымолвила Шкляр, раскрыла дверь и села в переднее кресло.

- Ну и хорошо! - весело сказал шофер, включая счетчик. - В какое место Ленинского?..

"В зад", - пронеслось в голове Шкляр. Но она произнесла нечто совершенно другое.

2.

На кухне, у стены, стоял покарябанный голубой стол, напротив него, на узком красном диванчике, сидели два кавказца, одетые в заношенные цветные шелковые рубашки. Один кавказец задумчиво курил сигарету с золотым ободком, другой слегка похлопывал себя по ляжкам в широких малиновых штанах и еле слышно что-то насвистывал. Рядом с газовой плитой, о белый столик облокотился высокий светловолосый человек лет двадцати девяти и озабоченно смотрел на красную, в белый горошек, эмалированную миску перед собой. По нижнему краю криво висящей буро-зеленой занавески, закрывающей пол-окна, шел угловатый орнамент желтого цвета; негорящая электрическая лампочка голо висела в центре облупленного грязноватого потолка на изогнтом проводе, похожем на застывшую змейку. Пахло чаем, табаком и нашатырным спиртом. Курящий кавказец грациозно стряхнул пепел в зеленый детский ночной горшок, заполненный почти до краев окурками, и глухо кашлянул.

- Есть еще аммиак? - хрипло спросил похлопывающий по ляжкам кавказец.

Раздался отрывистый звонок.

- Ну, наконец!.. - облегченно воскликнул светловолосый человек и вышел из кухни.

- Это он? - спросил курящий кавказец. - У него растворитель?

Послышался звук отпираемой двери, скрип, шум, женский запыхавшийся голос.

- Что это за... - недовольно проговорил кавказец, туша сигаретный бычок в ночном горшке, но тут вернулся кокетливо улыбающийся светловолосый человек, а за ним смущенно вошла раскрасневшаяся Инесса Шкляр.

Кавказцы засияли, заговорщически посмотрев друг на друга.

- Это Инна! - сказал человек, радостно указав на девушку.

- Инесса, - тут же подтвердила она, слегка наклоняя свою прелестную головку с зачесанными назад пышными волосами.

- А это Арсен, а это Армен!

- А это Коля! - хитро сказал Арсен, доставая из кармана золотистую пачку сигарет. - Вы курите?

- Можно, - ответила Шкляр, беря сигарету. - Я здесь сяду?

- Конечно!.. - воодушевленно произнес Армен.

- А Жора не приходил? - безучастно спросила Шкляр, зажигая зажигалку.

- А вы - подруга Жоры? Где он?

- Я с ним разминулась, он должен прийти. Вы... еще не сделали?

- Ах, это!.. - хихикнув, сказал Армен. - Нет еще, вон там в кастрюле два стакана уже в аммиаке, мы ждем Жору, у него растворитель, вы тоже будете?

- Да! - твердо произнесла Инесса, затягиваясь.

- Солома хорошая должна быть, привозная, нам всем хватит, убьемся, - убежденно сказал Армен.

- Послушай, девушка, а тебе это зачем, тебе что, в жизни кайфа мало? - с характерным акцентом вдруг серьезно спросил Арсен. - Это ведь - страшное дело, я - больной человек, а тебе зачем? Живи, люби, кайфуй, такая красивая, для чего тебе это?

- Я и не думал, что ты - такой моралист, Арсен, - ехидно заметил Коля, засмеявшись.

- Да нет, мне все равно, какой я моралист, я так, просто не понимаю, зачем тебе это?.. Ты - красивая, молодая, это ведь так только начинается, всякие игрушечки, а потом...

Раздался звонок.

- Вот он! - нервно выпалил Коля, бросаясь к двери. Через миг в кухню вошел вспотевший Жора.

- Я Карена ждал, он все никак...

- Есть?! - нетерпеливо перебил его Арсен.

- Сорок седьмой, - смущенно сказал Жора, вытаскивая из серебристого целлофанового пакета бутылку с растворителем и ставя ее на стол.

- Блядь, ну, Жора!.. - раздраженно воскликнул Арсен, ударяя указательным пальцем по краю стола. - Ты же сказал, что будет сорок девятый!..

- Ну что я мог сделать, - виновато сказал Жора, почесывая себе левую щеку, - не было сорок девятого... Да ладно, говорят, он иногда еще лучше вытягивает...

- Да что ты мне гонишь! - громко возразил Арсен. - Когда это сорок седьмой лучше брал, чем сорок девятый!.. Ладно, солома, вроде, отличная, в конце концов, вторяки будут кайфовыми. Вообще, мы тебя заждались, у меня уже ломка начинается, сидим тут, болеем...

Он демонстративно шмыгнул носом, вытащил сигарету и добродушно улыбнулся, вставая.

- Ладно, ништяк, давайте мне сено, я начну, ты посуду приготовил, а, Коля?

Жора ошарашенно уставился на молчаливо курящую Инессу Шкляр, которая нежно смотрела на желтый орнамент буро-зеленой занавески.

- Ты... Ты... Извини меня, я... - пролепетал он, подходя к диванчику.

- Да ерунда, просто бежать было довольно трудно, - совершенно спокойно проговорила Шкляр холодным тоном.

- Но я...

- Ничего! - отмахнулась от него Инесса, уронив пепел между своих ног.

- Но ты...

- Чепуха! - возвысила голос Шкляр.

- Ты... будешь, ты... хочешь, ты...

- Конечно, - ответила Шкляр, улыбнувшись ярко накрашенными губами. - Я хочу употребить опиум!

- Вот и правильно, - хохотнув, вставил Коля.

- Но ты...

- Я хочу! - повторила Инесса, гордо поглядев в ширинку Жоры. - Ты же сам мне предлагал?

- Но я...

- Все!! - отрезала Шкляр, сделав какой-то дирижерский жест руками.

- Ладно, девушка, - весело проговорил Арсен, разминая своими бледными тонкими пальцами нестерпимо пахнущую нашатырем желтовато-коричневую кашицу в белой кастрюле, - потом меня вспомнишь, твое дело. Это, конечно, приятно, пока игрушечки, а когда вот подсядешь...

- Да чего ты к ней привязался, что ты ее пугаешь!.. - укоризненно воскликнул Армен. - Отстань от нее, ты прямо как воспитатель какой-то! Вы его не слушайте, это все муть.

- Да мне все равно! Ладно, замолкаю, - безразлично сказал Арсен, зажмурившись от едких паров нашатыря. - Пусть делает, что хочет.

- Да! - вдруг выпалил Жора, садясь на табурет. - Делай, что хочешь, черт с тобой, Инна! Я согласен, плевать, сам предлагал... Это все муть!

- Посмотрим, - сказала Инесса Шкляр.

3.

Арсен зажег две конфорки и закрыл плиту сверху железным противнем. Затем он влил в кастрюлю с молотой маковой соломкой растворитель и поставил ее на противень. Слегка прокипятив, он снял кастрюлю.

- Коля, давай какой-нибудь чистый кусок простыни, или чего там у тебя... И будешь держать. Надо бы остудить, да ладно...

Коля протянул заранее приготовленную белую материю, Арсен положил ее, расправив, на миску, и Коля схватился за края. Арсен наклонил кастрюлю, и на материю потекла горячая темно-зеленая жидкость, вместе с похожими на опилки, или на измельченные бутылочные пробки, частицами.

- Выжмешь?..

- Угу, - кивнул Коля, скручивая простынный кусок так, чтобы вся, по возможности, жидкость влилась в миску.

- Не порви! - строго сказал Арсен.

- Да, да... Куда вторяки?.. - спросил Коля, разворачивая кусок материи с использованным, мокрым, набухшим маковым крупным порошком, напоминающим лесную древесную труху.

- И пакетик вон там... Давай еще...

- Да, да... Так...

- Вы пока пойдите в комнату, - сказал Арсен, морщась от ядовитого, как будто раздирающего носоглотку, горячего, тяжелого запаха, - а то сейчас будет растворитель выпариваться...

- Ничего, - безмятежно сказала Шкляр. - Мне интересно наблюдать весь процесс!

- Хорошо, - усмехнулся Арсен, достал носовой платок, отвернулся и громко высморкался.

- Ну и нюхай здесь! - раздраженно вдруг воскликнул Жора, вскакивая.

- Ну и понюхаю, - победительно улыбаясь, произнесла Инесса.

- Тьфу, - злобно заявил Жора и вышел из кухни.

- Вы что, ссоритесь? - участливо спросил Армен. - Не надо, чего вы...

Инесса Шкляр молчала, сжав свои резко очерченные помадой губы.

Армен понимающе покивал и положил руки себе на колени, выставив тонкие, в черных волосках, пальцы, на одном из которых было надето толстое обручальное кольцо.

- Ссориться не имеет смысла, все это - такая фигня, на самом деле... Я жене тоже говорю, если она начинает: спокойно, спокойно... Мы ведь - крещеные люди, все будем на небе, зачем эти разборки, мелочи? Не хочешь, не надо, а все это раздражение, злость...

- Я - не крещеная, - сказала Шкляр.

- Правда? Вот это вот неправильно. Надо креститься. Или вы в Бога не верите?

- Ну почему она не верит, - вмешался Коля, отжимающий материю, - может быть, ей ближе ислам, или буддизм... Я вот, тоже не крещеный, но я не могу сказать, что я не верю...

- Надо, надо креститься!.. - настойчиво повторил Армен. - А то плохо будет!.. Я не знаю, я читал и Коран и Библию, но это... мусульманство, это... оно... страшно жестокая вера, не для нас, там написано: вот, если, мол, кто не верит в... Аллаха, того... ну, в общем, убить его надо. Это как же так?..

- Да не может быть! - воскликнул Коля, отжав последний остаток макового сырья. - Я, конечно, не читал весь Коран, но я читал некоторые части, так там нет такого, там сложней...

- Я тебе покажу это место, - перебил его Армен. - Если найду. Точно, там это есть. И вообще они... Они правой рукой едят, а левой, извините... подтираются. И левой рукой у них поэтому запрещено есть, она считается... грязная. Это как же так?

- В христианстве тоже есть такие вещи, - убежденно сказал Коля, завязывая пакетик с вторяками.

- Где это?! - возмущенно спросил Армен.

- Есть, - повторил Коля, отходя от плиты.

- О чем вы спорите, нельзя о таких вещах спорить, - твердо проговорил Арсен, ставя на плиту миску с зеленой жидкостью. - Что-то цвет мне не очень нравится, хотя пока это ничего не означает... Смолы... Перелить, что ли, или прикипят...

- В христианстве на кострах сжигали! - сказал Коля, подмигнув Инессе Шкляр.

- Это в католичестве!.. - возмущенно возразил Армен. - А католичество - это... вообще не то. А у нас, в православии, никогда ничего такого не было, вот!

- А Аввакум? - ехидно спросил Коля, доставая из кармана смятую пачку сигарет без фильтра и кладя вторяки на стол.

- Какой Аввакум? - обескураженно произнес Армен.

- Протопоп. Его же сожгли!

- Не знаю... Нет, какой там, это вообще не доказано, он просто умер, я знаю Аввакума...

- Кончайте вы говорить на такие темы, - строго сказал Арсен, внимательно следящий за выкипающим из миски растворителем.

- Как ты думаешь, хватит хоть раскумариться? - спросил Армен.

- Должно, - сказал Арсен.

- Не было ничего такого, не было! - воскликнул Армен, рассерженно посмотрев на Колю. - Надо, надо креститься, и тебе тоже надо... Или ты чего-то имеешь против Христа?

- Нет, упаси Боже, - улыбнулся Коля, закуривая.

- А вы?

- Нет, что вы! - нежно сказала Шкляр.

- Ну и все! - торжественно заявил Армен. - Вот завтра же идите и креститесь.

- Хорошо, - согласилась Инесса.

- Блядь, цвет какой!.. - почти выкрикнул суетящийся у плиты Арсен.

- Ну, чего там? - вскочил Армен и подошел к Арсену.

- Смол до... фига, - сказал Арсен, слегка посмотрев на Шкляр.

- Да брось ты, - махнул рукой Армен, - водой все отобьется...

- Ну, давай, - согласился Арсен и отставил миску.

Армен взял с диванчика небольшую черную кожаную сумочку, расстегнул ее и достал кусок белоснежной ваты и десятикубовый шприц без иглы. Затем он подошел к плите, снял крышку с чайника, стоящего на кухонном столике, засунул внутрь него шприц и набрал кипяченой воды. Он озабоченно посмотрел на почерневшую, чуть влажную корку на дне миски и нажал на поршень шприца. Вода резкой струйкой омыла миску, растворяя ее содержимое.

Армен вновь поставил миску на плиту и капнул в изумрудно-мутную жидкость немного хлористого кальция.

- Сейчас отобьется, - удовлетворенно сказал Армен, садясь обратно на диванчик.

- Надо бы сорок девятый... - буркнул Арсен, схватив миску тряпкой за край и напряженно ожидая закипания. - Плоскогубцев нет?

- Нет, - сказал Коля.

- Фиг с ним... - деловито прошептал Арсен.

- Надо хорошо жить, любить, - наставительно проговорил Армен, покачав перед собой длинным указательным пальцем. - Вот я как-то читал книжку... не помню автора... называется... не помню... в общем, там девушка со стариком... но такая любовь! Настоящая! Как он о ней пишет! Как-то... лита... лина...

- "Лолита"? - насмешливо спросил Коля, теребя свою выпуклую родинку за ухом.

- Да! Да! Там по-настоящему, по-русски, по-христиански, любовь, он так пишет...

- Ей же тринадцать лет! - с издевкой сказал Коля.

- Ну и что? Какая разница? Важно чувство, красота. "Красота весь мир спасет" - так ведь, кажется, говорится, не помню, кто сказал... А уксус есть? Плохо отбивается...

- Ты себе колол уже эту солому? - спросил Арсен.

- Нет, но мне Аркадий рассказывал... Через этого человека мне в тюрьму шла... Неплохое было сено...

- Дай уксус, Коля, - попросил Арсен.

Коля встал, открыл створку шкафа и достал бутылочку с уксусом. Арсен открыл ее и ливанул уксусу в миску. Потом, через некоторое время, он отставил миску, оторвал кусочек ваты, скомкал его, бросил в грязно-буро-зеленую жидкость, приставил к вате шприц и стал вбирать эту жидкость внутрь шприца, фильтруя от маслянистого ее выпавшего осадка. Коля тут же подставил ему новую чистую миску, меньшего размера.

- "Лолиту" я не читала, - вдруг произнесла Инесса Шкляр, сидящая на диванчике, - но креститься не хочу. Как-нибудь, потом.

- Потом может быть уже поздно! - воскликнул Армен.

- Сейчас будем на корку сажать, - удовлетворенно проговорил Арсен, вливая светло-коричневую жидкость из шприца в чистую миску. - Цвет, вроде, хороший.

- Я тебе говорил, что все отобьется! - сказал Армен. - А креститься лучше сразу. А то, не дай Бог, чего случится, а ты - не крещен. И все.

- Кто знает, - улыбнулась Шкляр.

- Как, кто знает?.. Я знаю, в Библии написано... Есть такая картина... не помню кого... Там это... Мадонна...

- Певица Мадонна? - спросил Коля.

- Да какая певица!.. С младенцем! Мадонна! Там это... Бог отец, сын... Мадонна... Не помню.

- Ну и что? - сказал Коля.

- Как, ну и что! А чего тебе еще надо?

Арсен держал миску тряпкой и вертел ее туда-сюда, словно повар, приготавливающий яичницу. Жидкость выпаривалась, шипя, и ее цвет становился все темнее и темнее, приближаясь к шоколадно-загорелому пигменту кожи мулата. От нее исходил чарующий, сладкий запах, похожий на грезы о пряном, пьянящем Востоке, или на поцелуй истинной любви; светло-рыжие пузырьки лопались на ее поверхности, источая еле заметный, призрачный пар, и слегка пахло уксусом, который был словно подосновой этой мягкой, воздушной сладости, образуя вместе с ней неповторимый, обещающий, чудесный, грядущий, наркотический райбукет. Арсен дунул на миску и вновь снял ее с плиты.

- Ну что, теперь ангидрировать... - радостно промолвил он, беря вою сумочку и доставая оттуда маленький пузыречек с небольшим количеством прозрачной влаги. - Я посадил на корку!

Дверь открылась, вошел Жора с трогательно-нежным выражением лица. Он медленно подошел к Инессе, наклонился и поцеловал ее в щеку у носа.

- Я так виноват перед тобой... Я подумал... Извини... Я был не прав... Не прав...

- Ну что ты, - ласково сказала Инесса, гладя Жору по голове и шее, - это я не права, я тебе говорила...

- Это я тебе говорил...

- Да брось, брось...

Жора наклонил голову и впился в Инессины губы, раздвигая их мокрым языком. Шкляр раскрыла рот, выдвигая свой язык навстречу. Они принялись целоваться, страстно сжимая друг друга пальцами рук. Тут же все заволокло едчайшим, кислотным, каким-то сверх-уксусным слезоточивым запахом, выдержать который было почти невозможно. Жора отпрянул, закрыв лицо рукой.

Инесса закашляля, отвернувшись.

- Уже почти все, - выдавил из себя Жора и принялся усиленно тереть глаза. - Это - уксусный ангидрид, он так пааааахнет... Ничего, сейчас...

- Инвините, не рассчитал, как раз в самый момент, - вежливо сказал Арсен, закрывая миску крышкой.

- Ничего, - откашливаясь, проговорила Шкляр.

Арсен раскрыл плиту, перевернул миску и стал осторожно держать ее над синим газовым огнем. Потом он поднес миску к своему носу, внимательно понюхал ее и повернулся к Армену.

- Вроде не пахнет, а?

Армен подошел, склонился над миской, понюхал.

- Нормально, на сколько будешь разводить?

- На двенадцать... Нам - по три, им - по два...

- А ей не много?

- Ну, полтора...

- Два! - вдруг воскликнула Шкляр. - Два! - Сейчас попробую, скажу, - отрезал Арсен. - Жора, у тебя есть баян?

- Есть, - ответил Жора.

- Вот и уколешь ее.

Жора влюбленно посмотрел на Шкляр, погладил ее и сел рядом.

- Ты хочешь, ты хочешь это вещество, любовь?

- Конечно, - сказала Инесса, прижимаясь к Жоре, - мы с тобой заторчим, пойдем гулять, смотреть на Луну, мечтать о чудесах, искать рай. Ведь это же приятно, приятно?..

- Приятно, - согласился Жора, - приятно.

Арсен из шприца облил миску двенадцатью кубами кипяченой воды. Повертев миску, он взял спичку и стал соскребать все то, что пристало к ее дну, чтобы оно растворилось в воде. Затем он отщипнул небольшой кусочек ваты и накрутил его на шприцевую иголку. И выбрал себе три куба светло-коричневой прозрачной жидкости.

- Ну, сейчас, - сказал он, расстегивая рукав своей шелковой цветной рубашки и обнажая щуплую руку с темно-синими, исколотыми дорогами вен. По-деловому осмотрев руку, он наметил место и сказал:

- Коля, перетяни мне...

Коля взял кухонное полотенце и обернул его вокруг руки Арсена, затягивая. Арсен поднял шприц наперевес, словно дротик, и вонзил его прямо в дряблый синяк у локтевого сгиба. Он ловко выдвинул немножко поршень на себя; красный узор лениво возник внутри шприца.

- Отпускай!..

Коля забрал полотенце, Арсен ввел себе содержимое и вытащил шприц.

Он откинулся назад; несколько секунд он сидел с порозовевшим лицом, ничего не говоря. Потом приподнялся, улыбнулся и застегнул рукав.

- Ништяк. Приход был, кажется, снимает...

Тут же началась суета; замелькали какие-то иглы, шприцы, куски ваты, кровавые капли. Инесса Шкляр сказала Жоре:

- Ну давай же, мне первой!

- Да?.. - растерянно переспросил Жора.

- Ей... полтора... хватит... - медленно произнес развалившийся на диванчике счастливый Арсен.

- Да? - опять сказал Жора.

- Ну давай же, давай!

Инесса Шкляр выставила вперед свою изящную загорелую руку и перетянула ее ремешком от сумочки. Жора наклонился со шприцом.

- Так... Куда бы тебе... Да... Ну вот сюда... Какие у тебя вены хорошие!

Он воткнул иглу в руку Шкляр, взял контроль, но внутри булькнул только какой-то маленький пузырек вместо крови.

- Нету... Нету... А давай вот в эту...

Жора вытащил шприц и вколол его рядом с запястьем.

- Есть! - сказала Шкляр. - Ну, я отпускаю.

Жора медленно нажал на поршень, перемещая опиум вглубь организма Инессы Шкляр. Затем он вытащил шприц.

Шкляр на секунду застыла, затем вдруг глаза ее закатились вверх, и она неуклюже рухнула вперед, на пол. Арсен инстинктивно отпрянул, потом тут же вскочил и склонился над Инессой.

- Давай ее перевернем, так бывает, ничего...

Испуганный Жора схватил Шкляр под мышки, поднял и усадил на диванчик, но она сползла вбок. Ее лицо стало мертвенно-бледным, рот раскрылся, как у дебильных детей.

Арсен несколько раз наотмашь ударил Шкляр по щекам.

- Я говорил: много ей... Может, мак такой?.. Но нам же нормально... Вот, блин!!

Армен подошел поближе и пристально посмотрел на Инессу.

- Она не дышит! Вызывай "скорую"!

- Но как же!.. - воскликнул Коля.

- Надо искусственное дыхание, кофеин, или там чего-нибудь...

- Аааааа! - вдруг отчаянно завопил Жора, нагибаясь над лицом Шкляр. - Инна! Инна!

Он взял ее безжизненные руки, поднял их, разведя в стороны, а затем резко отпустил.

- Что же делать, что же делать... - пролепетал он.

- Надо в реанимацию, - запросто сказал Арсен. - Коля, давай, вызывай, а мы пойдем, чтобы не светиться. Приберешь тут, скажешь, сердечный приступ, впрочем, они поймут...

- Ээээ! - закричал Жора, опять поднимая руки Шкляр. - Постойте, но как же это, нужно...

Коля выбежал из кухни. Инесса Шкляр начала синеть.

- Да, так бывает, передоза... - тихо произнес Армен. - Это уже все, пиздец, вряд ли они успеют... А может, отойдет... Ладно, пошли, Коля тут разберется. Может, ее просто вынести куда-нибудь?

Он взял со стола пакетик с вторяками и задумчиво засунул его в карман своих штанов.

4.

Провал в нутро рождает свет дырочки выхода, или конца, или надежды, или творца, или просто дыры, сияющей позади, когда вдруг выдохом кончается картинка с существами, и начинается мир с собой. С самим собой может сразу стать странно, странно, стремительно, стройно, стремглав, стронцию подобный серебряный свет. И - куль! И - куль! Кончилась моя жизнь в виде девичьем, срезанном, ссаженном, сросшимся. Сравнение не сойдет за справедливость, середина с сегодняшнего числа сошла за самую соль. И в представлении своем сильный субъект летит вплавь сквозь пыль цвета сна миров душ. Как вор, он быстр, миг взял свой смысл. Жил-был вор душ, дал смерть, как куш. Как командир войн, пред мною великое ничтожество, бред мой непредвиденный ужасов грез. Как кино, как кот, как корабль, как краб. Как в кривой комариной кости, комья кори убивают меня, прости, прости. Как в кромешном косом калейдоскопе, кинескоп с киклопом на лошадином крупе, с кровяной крупой вкупе со всем скопом в виде людей, как в песне на блюде, у границы без весен, без росы.

Безлюдье, безлюдье, безлюдье. Вокруг ни души, ни души. О, душа под душем озарений! Ты нага, гола, велика, как мое творение, мое вдохновение, тление. У этого предельного маразма казарм во мрази, у этого грязного базара баз без грязи, у этого одного последнего раза, есть высшая тайна - ваза без зрачка и знака, лаз зрения и мрака, воз знания и срока, роза милости, близости, тока, Бога. Но нет - только хлад, бред, град, гроб, горб, сор, сыр, путь, суть, склизь, близь, боль. Вина в вине твоя, спина у стены моя, свеча у мочи ее, любовь, как морковь. В этой единице есть десница, которой не спится, которая длится, она, как мокрица, она, словно спица, она вдовица, она ослица. Если затеял жизнь, то брызнь, но смерть, как хлеб, пуста, сера, дырчата и воздушна. Дырочка впереди, в дыре дыра дыры, и дно ее бездарно, безумно, бездельно. Вдень себя в дыру, пройди внутрь, вне, выйди в дырявый мир, оставь прошлый пир. Что же произошло?

Это некий ужас предельного, некий провал всего дельного, некое остолбенение энергий, мышц, нервических концов, некое выключение высших слов, кровяных гонцов, некое стояние пред чертой, некий финиш, некий вскрик: "Стой!", некая глупость в виде неожиданной гибели, некое взрывание нутра, убыль без прибыли. Тот, кто жил, теперь закатился, словно медяк под стол бытия, в гущу серых нитей гниения, аннигиляции, исчезновения, негации. Де-экзистенциализация субъекта в маргинальной ситуации, наркотизация его эссенции, поражение его интенции. Его субстанция тонет в тотальной акциденции, его витальная концепция рушится, утрачивая способность рецепции, налицо прекращение всяческой вентиляции, прощай, любовь, прощай, менструации! Да прольется над этим распадом слеза, да не будет адом будущая греза, да снимется все наносное, словно фреза, да пощадит одинокий дух великая божественная гроза! Просто так случилось, что так получилось, так приключилось, потому что, может быть, это и есть милость. Кто знает, что бы ло бы, если бы просто так? Знает. Внутренний шепот существа на конце вдоха с невозможностью выдоха:

- Я, которая я, здесь, или не здесь, сдавлена, или придавлена, тяжестью, или ничем. Выйди, большое облако, освободи от ужаса, дай мне выдержать миг мой, смерть - это не жизнь. Я отойду, отойду, отойду. Я вернусь, подавлюсь, придавлюсь. Я злюсь, в о мне грусть, я - Чернусь? Гусь? Теть Дусь? Вкусный соленый груздь? Кто я? Кто я? Кто я?

Ответ существовал:

- Вот, теперь ты вышел из борений, увидишь себя вверху, как на ладони, как персонажа стихотворений. Наблюдай, а потом - ух! ух! Дальше будет истина и свобода.

Сверху появилось нечто, и потом возникло совершенно четкое мое лицо - Инессы Шкляр. Шкляр, наблюдающая Шкляр. Врач теребит сосок, вводит какой-то провод, моя блевотина, милиционер. Скрипит ребро, синий лик. Ай, верните меня, вот сюда, в мокрое, в онючее, холодное, родное, склизское... Нет - здесь, внизу, в левом углу среди ничего, тут покой, тут настоящий мир твой.

Крак - внедрение в свои недра, кровавый крик, скрежет сукровицы, тяжелый страх, бездыханный хрип... Снова качели мглы - улет, вылет, выпадение сквозь дырку вниз беззвездности, снова вне... Вон, вон, прекрасна смертельная легкость, снова вид - вверху Инесса Шкляр с кишкой в ноздре, или во рту; грудь ее пронзаемая шприцом, это - я.

Суета, маета, здесь же свобода, прекрасная скорбь, уничтожение. Наваливается земляная глубь, проход через ужас, невероятие, нет измерений, нет низа... Прощай, прощай, молодость, прощай, детство, прощай, непрожитая старость, прощай, рождение, прощай, нерожденность...

И вся жизнь, как утрированный комикс, вдруг пролистывается, сверкая, предо мной.

Вот пеленка, острый запах папиной мочи, нет, моей мочи, с калом, с помадой алой, с подружкой Аллой, бе, ме, моя маленькая шерстяная, волосистая, обсиканная серая нога. Платьице, кудряшечки, рубашечки, топотание ручек-дрючек, папочка, папка папочки, попка папочки, его внушительные, бордовые, новые, мятые, с полочки взятые, штаны невероятной длины. Моя задроченная подростковость, моя дефлорация на полу вечеринки под звуки "Бони Эм", нет "Бони Эн", вонючий наваливающийся Серега с небольшими яичками , пот, кайф, блевотина, чувство прелести и свободы зимним утром, нет, в подъезде, под звон гитары Владика-Славика, мокрая рука в моей мокрой промежности, табачный язык у меня во рту, мужской половой член у меня во рту, первая и последняя любовь, желание Жоры. Жизнь характерна, я плачу, я наверху, врач машет рукой, книга фантастики, книга философии, книга жизни. Институтское сидение с подругой в красивой юбке. Шприц протыкает меня, вену-плоть-целку. Не может, нельзя, нет, гнусный Арсен!.. Все заволакивается, ни одной нормальной картины, грязный учебник химии. На заборе было написано "хуй", нет "хун". Моя моча, нет, Серегина моча, нет, уча, уча Доли в желеще хурства, лом падали, я ем мир, смер в тьме, дыр рев. Шкляр в рве, нету ваты, первая трансценденци я, нужно заткнуть ушняк, мысль о Воге, нет, о Вове, нет, о Гоге. Нет, о Ван Гоге. И увидел Ван Гог, что я хороша, волосня у меня умирает, дым, муть, мудь, жмудь, я - желудь мирской, я качусь колбасой, где ж жизнь, неужли остаются одни запахи, одни писки, одни васьки, одни... вдруг: невыразимый выступ пещерный, прощай, вся эта плодь, здравствуй, додь, до встречки, в южном местечке, развал мозга, в стихе Терентьева: "поюзги", я - чтец, я - русская красавица, далее следуют физиологические скучные описания мочеполового желудка. Опять ясность: мамочка ведет на спектакль Импоссовета, танцующие балеруны в странных трико, я ничем не пачкаюсь. И вот вся жизнь: осколки телки. Заверш кош мыш рож буш куш. У вод. Увод. Вдруг четко:

- Все, время, - говорит молодой носастый, яйцасный врач. - Унесите ее.

И - ууууух!.. Полнейшая величайшая потеря.

- Ты, пришедший ко границе, будешь искать здесь будущее бытие, ты нарекаешься пока - Суу!

- Я - Шкляр!..

Отчаяние да будет тебе прощанием, прощение станет твоим упованием.

- Суу!

- Да, Суу, да, хорошо, Суу.

- Суу!

- Я... Не-я, Суу.....................

ВЖИВЫХМ

Беззлобность, безбожественность света восторга рая, любви стая, вот:

Вжучься сюда, Суу, это - высшее, это - мисшее, это - сразу, это - гимн экстазу!.. Войди в свет, отбрось обет, стань Рог или, на худой конец, Гог.

Нет тьмы, есть да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да, да

СУУ. Мне удряшно, слепит, ужасит, я не могу вынести этого прекрасного совершенства. В моем предыдущем переходе, я был маленькой залупкой казуара, и что же - так сразу?.. Ой-ей-ей, мамочка!.. Уберите меня из этой великой высоты, вон там я слышу четыре грозных всхлипа...

ВЖИВЫХМ

Задрюнься сюда, Суу, стань с буравчиками зла, с земляными душами таинственного орла! Используй дозу сразу, это - смерть экстазу! Будь как мурзик, круши пустоту!

Шесть отражений грузного сло- жения, ужасного духовного расположения, короли искажений, ангелы возражения. Ух, ядри- ческая!.. Жми, ржи, служи! Ежи!

СУУ. Ай-яй-яй, папочка, заберите из зла! Они меня выздревывают, выдырчивают, вытрясывают... Я всего лишь навсего попросился на горшок, будучи горошком, и тут же этот вселенский уж, опять же ужас, тот же пыж из ружья... Я бы лучше пожрал бы жита, был бы жук...

ВЖИВЫХМ

Стань с вечностью, Суу, накройся святой тряпочкой, попрыскайся преображающим винцом. Встань с венцом, стань женским певцом! Ты дважды прокакал возмож- ность увековечиться, а что же сейчас?

Пять женских козлов призывают тебя - зди! Пять женских козлов желают тебя - зди! Пять женских козлов молятся о тебе - зди! Пять женских козлов умоляют тебя - зди!

СУУ. Ай, боюсь, боюсь, боюсь, боюсь... Не могу я, они больше, ласковей, величественней меня... Я еще только прыгал в качестве ножки воробьишки, а тут уже пошли агнцовские дела... Уймите это шествие, что за жмырь, не нужна мне ширь, мне бы сошел просто упырь, обычный дырь...

ВЖИВЫХМ

Встань в ряд, Суу, будь там, Суу, всё милостиво, Суу, видишь, сколько чудес? Присоединяйся, или останешься. Почему, почему ты бежишь от меня?!

Новые пучеглазы, поют свою песнюгу. Слышь? Чу! Едет морозный четвероякий корень мирового воображения. Стук- стук - стучат коленца с ленцой, но это не Ланца, это инфлуэнца, нас четверо, мы у дыры.

СУУ. Я задержусь присмотреться, прислушаться, приоткрыть для себя мир этих дырявых промежутков.

Вот их мелодическая шепотня:

Усталый мир болит проказой

Не слышно бога меж пространств

Показан будешь ты указкой

Когда твой колокол забьет.

Ханств

Не нужно нам вселенских

Нам только б грешников палить

Ты будешь вместе с нами жарить

Картофель смысла. И любить

Свое блистающее чудо

Свою теперешнюю власть

Уйди, уйди, уйди оттуда

Приди, чтобы сиять и пасть.

СУУ. Тьфу, какашечные вздохи... Я боюсь их вопиющего бездария, их, составленного из душ гербария, я бегу от их лучезария, я мыкаюсь, рвусь, тщусь, никак не проплююсь и не просплюсь.

ВЖИВЫХМ

Смотри на душков кровяной наживы, на их медленно- великий свет... Будь хотя бы с ними, не пренебрегай, не рождайся, не возвращайся, не суйся, не состыкуйся.

Нас мрак в нас срок нам так врос ток. Сил тьма мать сна соль льна сосна. В крест вкис вкось куст краска кисть кис-кис. Сам сын нас спас с ним клин с ним лаз.

СУУ. Уй-юй-юя! Заберите от теней, внедрите лучше в коней!.. Я - странник утра, втертый торфом, Я - несчастник, прекрасник, здесь брожу, там выхожу, ничего не могу, гу-гу, гу-гу.

ВЖИВЫХМ

Сочленись со сверканьем отдохновения, иначе будешь как донце, иль оконце, бродить в сланце с ранцем без ситца. Дооо-ооолго тебе еще мастурбировать бытие ради яиц конца!жор межзимний!

Веселья весло слепит слом, васильки и сливы, весна словно диво! Сольется вселенная сластенная сонная с мыслью о масле, с песнью о сусле. Жар всезвездный раздвинет Жук беззобый раззявит жуть грузина

СУУ. Ох! Ох! Ох! Жуть грузина и меня раззявила и уязвила, словно гигантская козявина. Я требую хозяина! Я всего лишь протянул ручку, я ж не сучка! В чем вина, за что столько говна? Это и есть загробность, или это мозговая подробность - дробность? Оказалось, бардо - бурда, дух - в поддых, душа - хуйня, эмпиреи - трипперные реи. Узритесь! Мне ж невмоготу...

ВЖИВЫХМ

Жупища пьянкий восьмистул...

СУУ. Все! Я иду сюда, тамошний семифим...

- Стой, Суу, нельзя, Суу, ты попутал, нужен хотя бы шестивим...

Суу рванулся, но промазал, подскользнулся, пролетел, наткнулся и куда-то затолкнулся.

5.

Суу был подведен под невероятные очи восседающего посреди Светозавра. Светозавр загремел:

- Какое ты имел право обратиться к шестому Фиму, когда тебе предстояло выбрать из предложенных одного Вима, желательно, Диму?

Суу стоял, как опущенный в тюрьме, вжавшись в световое пятно, выхватывающее его из пустоты. Светозавр загремел:

- Ты ведь должен был в конце концов дать Жоре, родить Алешу, петь, танцевать, переехать в Строгино, заморщинеть, ворчать, замаразметь, жизнь кончать. Какого хера ты оказался в компании этих интоксицированных армяшек и еще ухитрился околеть от какой-то цветочной капельки?

- Все под Высшей Силой ходим, - смиренно ответил Суу, ища внутренним зрением возможность щита. - Я думал, всё верно, ведь оно происходило спокойно, мерно. Разве Высшее не управляет, разве мира крыша протекает?

- Ты даже не скрещивался, а должен был! Где ж скрещивание?

- Это столь важно, так нужно? Ведь можно...

Светозавр загремел:

- Ты выбрал гнилую вероятность вместо проторения, избрал боковину, а не ствол! Ты что, думал повлиять на творение? Ну, ты - козёл...

- Я был зол! Я невиновен, невинен...

- Ха! Ты о вине?.. Придется тебя куда-нибудь засунуть, заслать ко всем ебеням, можно в более высшие основы, чтобы протрясло, продрало... Твоя душка ведь так нормально шла по пути Тайной Заданности, и - надо же! Ты вдруг не вовремя сдох. Твоя участь рассматривается в среднем звене Благодатного Ига. Какого фига...

- Вы про Инессу Шкляр? - трепеща, спросил Суу.

- Ну да, про тебя, про тебя. А то ты не понял, урик, не воткнулся, чурик!.. Мы ж сколько встреч уж провели, бесед, судов! Ну, как ты, готов, готов, готов?

- Я не знал, я бы не стал, я б не кричал, не звал, не бежал... Я бы перестал, я бы устал, я бы скрещивание застал...

- Поздно, поздно, уж не скрещен ты.

- Я вас молю! Я вас люблю!

Светозавр загремел:

- А ты что, не помнишь свое прошлое вылезание, когда жвейно пер ку ля пепе ды, ин кааааааааась про мезды ды ворь пуля шго шго?

- Муу ван ван ван шипут, - дрось дер Суу //// ... ++

- Ладно, в пизду эту тарабарщину, поговорим на языке Духа, язь?

- Зязь!

- Ведь всё было столь яично, прилично и ангелично. Ведь у тебя была личность, а у меня наличность. Однажды ты был Золюхой и напоминал муху, в другой раз ты был Капашей и напоминал Машу, затем ты рожден был Сиком и занимался Виком, а потом ты царил, как Дося и звали тебя Зося. Минчик - Шинчик, Лёнзик - Сомзик, Вавчик - Завчик, Шуля - Руля. Пиши - киши, суся - уся, шан - кишан, хна - она.

- Я ж не жаждал, помните, я ж молился, длился! - заверещал Суу. - Я скатёркой стлался, каждый суд обожал, четыре раза скрещивался, пять раз верил и серил, девять вечностей туда, восемь вечностей оттуда, я ж с самой полуточки верчусь, помню звездуху и самую первую муху - не Золюху, и меня, как и всё, охватила деградация, но ведь это ж участь всей популяции? Ну и что, что сейчас я неверно двинул коней, я ведь не собирался быть ей? Верните меня, простите меня, не губите меня, верните меня. Ведь вера - возможность, к чему тревожность? Ведь все возможно, почему ж так сложно?

Светозавр загремел:

- Ты хочешь правила расшатать, беспорядок нагнать!.. Ух, я сейчас дам, ох, я задам, эх, я наподдам, ах, если б не Сам!..

- Да я же вам...

- Ам! Ам! Ам1 Законность миров не в нашей причуде, и если ты сдохла, то мечтай лишь о чуде. Когда свершилась гибель в данном виде, то ты уже выбыл, думай о другой планиде. Если хочешь понравиться мне, то перестань размышлять о всяком гнилом прошлом говне. Если ты здесь, значит, ты есть, но гнев наш велик, и ты станешь дик.

Суу мечтал о плаче, о жалостливости, о миге проникновения в мир веры в смысл. Он желал прибежища, участия, лучшей участи, счастья. Он существовал на грани дозволяемого отчаяния, воодушевления и надежды; он страшился необычайного, жаждал веления стать, как прежде. Мука краха охватила его, словно нестерпимая боль; образ страха его управлял его обликом, как король. Он припал, приник, прижался к неумолимости Светозавра; будущее было невероятно ужасно.

- Вы! - выкрикнул он сердцем, переполняемым горечью истинного понимания. - Выньте меня, не суйте! Я же любовь ваша, вы на меня смотрели, я же - Наташа, дочка Нелли? Я - преступник кающийся, слёзный палач-убийца, я ж сын, у ног валяющийся, подставляющий ягодицы? Замолвите за меня Слово, то, что всегда в Пути, скажите просто: "Суу", и я расцвету, как "ти". Попробуйте добротой, любовью поправить урон, тот, что я нанёс Плану Всех Времён. Возьмите меня, я ваш, прижмите меня, я - наш!

Светозавр восседал посреди, не меняя лика, и был невозможен. Он загремел:

- Ничто прошлое не стоит будущего, никакая заслуга не влияет на великих слуг, кошка - не удочка, вчера - друг, сейчас - не друг. Закон благолепен, великолепен! Степи бездн мирских затмевают душевные изыски. Все остаётся, надо отвечать, эмоций поллюция не приводит ни к чему. Будет суд-зуд, как и всегда, и он был, и там всё решится, взвесится, придержи языка уд, не надобен сердца труд, есть лишь лестница, лестница, лестница! Шагнул на ступень - получай сень, соскочил вниз - прощай, парадиз! Я должен удалиться на суд-зуд, замри, пока твоя маразматическая гибель не получит должной оценки.

Светозавр сгинул, будто великий неописуемый ангел. Суу распластался в смирении, растёкся, расплылся. Явился Светик.

- Кто тут, что? Суу? Суд-зуд? А? А? Восстань, мердь!

Суу тут же возник из подвешенного блаженства надежд, поднимая внутренний взор на чудное невероятие, восседающее посреди.

- Я - Суу, где Господин? Где суд, где зуд, ты - один...

Светик загремел:

- Никого не будет, всё давно решено, говоривший с тобой немедленно отозван на жойскую двишню. Нету ни суда, нету и зуда, есть одна только доброта и закон, и я ознакомлюсь. Итак, ты сдох в малой вероятности. И что же, ты надеешься на приятность?

- Он же милостив, я молил, просил. Я был раньше велик, послушен, я хотел бы собрать все души...

Светик загремел:

- Молодчина! Засовываю тебя в матку жителя планеты Звезда, оттуда появишься. Усёк божественный ток?

- Нет! Нет! - возопил Суу, озираясь. - Я почти договорился, я исправлю, назад, назад...

- Хочешь в ад? Или в зад? Ты что, горюешь о прошлом дерьме? Давно не был в духовной тюрьме?

- Меее!! Где Господин?

- Я за него. Какая разница? Я проскальзывал мимо. Я засовываю тебя в матку! Понял?

- Нет! Нет! Позовите...

- Брысь на Звезду!

Всё смешалось, заволоклось, провалилось, унеслось. Светик таял, растворяясь во всем, как мировая душа.

- Я вам припомню! Я еще вернусь, вспомню, сокрушу, убью!.. - выкрикнул Суу, накрываемый какой-то прозрачно-желтой, слизистой пещеркой, погибая и преображаясь в такую же желтую слизь. - Я отомщу, я разыщууууу...

- Встретимся, - раздался глас Светика.

Непривычно-вонючая, блаженная желтизна заткнула сознание Суу, и угрозы потонули в наступающей на его мир влажной, склизкой плоти. Высшая твердь затмила эту смерть. И утроба была чудесна, как дух, и плоть оказалась мягкой, как пух. И Суу туда - плюх.

6.

Солнцевый жгучий восход воссиял в одном из мест Звезды. Зелено-слепящие, пьянящие лучи пронзили теневой пурпур лежащей у ярких дерев кристальной равнины, развернув углы сизовых ростков, потянувшихся к ласке ультрящегося фиолета огней духа небес, согревающего желтый почвяной пейзаж. Покрытие переливалось электрокраской рдения, меняя пурпур на радужность всехцветия вновь возникшей внутренней звездной волновой токовой сути, проторяющей ночную замершую кору; каждый грунтик запульсировал тончайше-изумрудной огоньковой точкой, превращая равнину в мириаду. Легковетер вздыбил семя ростков, изливая его в их матки, и наступил миг сини, миг родов ростков, миг их цветного колышения в дыхании солнцевых лучей, миг вознесения их на лучи, миг апошиоза. Небольшие гористости нависли над резко-пахнущей породой у фонтанирующих, бездонно-розовых речек. Лучи проникли в глуби, воскрешая резводухов, которые тут же зачали единое чудо Доссь, что начало чертить знаки любви в водянистом, льющемся субстрате. Доссь залучилось лучами, умерщвляя свою ночь, и понеслась молитва мыслей Досси, обращенная к перекатывающемуся зелено-бежевым блеском верху нависшей над породой гористости. Там грунтики едва мигали, высвечивая тьму язвящихся мчарок, там клеистый пар исходил из волшебной пасти почвы, там похрипывали жесткоцветы лепков, постукивая пестиками, там трепетал дух Хнаря, забившегося в вечность бумагорада, там кружковались льняно-дольные морские стволы. Жо! Невидно летел вишневый, прозрачный, шестикрылый шестивим, вспугивающий стаечку четырехлёток, и его лицо было нежным, серьезным, таинственным и голубым, как видение шестиединого водопада природных откровений, рядом с океанской дырой Дар. Эта равнина находилась у ног горных Зазникия, она лежала вдоль речек Пря, она простерлась, словно дарственный платок на южной площадке около Цебеца, она переливалась, как цветковый костер.

Восход был величием солнцевости, взрывающим упокой смертносумерек суровой ночи. Ярчайшесть его наполняла это поднебесье чрезмерностью говорящих цветов; ядистая облачность была разогнана душностью его тепла, и затем тучки образовали пульсирующие аленькие точки, и грянул дождь - молниеносный, как радуга, и благодатный. Дождь скапывал резкоструйными пописками влажной воздушности на приобретшую глубокие влекущие магические тона равнину, и все, хоть слегка живое и грозовое, раскрыло собственные телесути навстречу его зноистой пахучей рыжеватости. Равнина выявила поблистывающее нутро бездонно-изумрудного цвета, принимая и солнце и дождь, как единый знак восшедшего этого утра. Четырехлётки мёрли, шипя от стекания на них, Доссь молилась, сплевываясь надождь; в лучах вспыхивали частички водяного перелива, создавая искрящуюся морось; восторг клокотал в почве. Почвяная пасть обратилась в оторжествленный звездный зев, василисково возгораясь манящей слабосветлой туннелью; шестивим замер над ней, размысливая и разверчивая свое лбяное око, и капель свисла с его хищно-клювистого носа, и морщина нарушила гладостность его выгривка. Внезапно раздался резкий шумок, и дождь перестал.

Наступила яркомелодийная тишь с плеском дождинок на нови ростков, в их матках. Опять явилось взгретие лучей, их цветоносие, их больно-кричащее лучезарие. Опять плоскость потеряла глубокотонность, приобретая летучую силу конкретной резкости окрасок. Радость грядущих росистых снежков набухла над равниною в атмосфере, в воздуховой ватной сфере. Замелькали черные косые стежки рожков, оставляющие флюоресцирующие дорожки-следы. Царство восхода продолжалось, зыбясь рябью вечных превращений. В этом месте Звезды был восход.

Если ж пробраться сквозь влево, взлетев над, то откроется сверчащий, прозрачковы

й, радугогнистый городищ из светлых жилищ, таинственных, как красота. Взмах, вос

торг, вскрик - и ты взнесся, всматриваясь в переливы этих жилищ, меняющих форму,

выплескивающих знойные цветы крыш, обращающихся в самих себя, в пещеры, в сферы

, - и звенящих благотишью вечных озарений, хранящих существ Звезды, готовых объя

ть всё. И ты в пролете над буйнодействием статики этих чудных объектов, над огро

мностью загадочных кристальных путей-лучей, над наслоениями жилищных границ, про

икновениями их стеночных мякотей друг в друга, над их танцевальностью, дребезжащ

ей радужной искристостью, над чарами без конца, без сторон. Высокие чуроны хруст

ят плодоносями, исчезая с этого света, Хнарь остается в нереальности, в чуди! Здесь, в городище, все вдруг темно, или зелено, и вдруг рождаются предметы из духа, и наступает ничтожество наполнения, или выпячиваются кривомазые базуки из дворов, пахнущих апрельской жарищей, и всегда есть невозможная жизнь, величие вечных жизнеобразов, и их тени расходятся по небесам восходом, пронзающим прозрачие почвы. Эти жилища под тобою глобальны, их нет. Они - скалы на высперте в яростный день, они - выступ планеты, рво, они - деревня из игл, завалинка, укромье гномье, стеклолёт. Ты пал сквозь них на почвяное студничковое желе, в тебе центр огней, сход лучей, зоб понятия. Над тобою - если ты есть - разверзие ножных желанных огнистых, пушистых жилищ, стекает сочность домашнести их креслодушек, сочатся язычки их очагоньков, надувается мягкотелость перистости их перин, грубеют соски звонков недостижимости. Если невесомый путник мировой всмотрится вверх из дыры, он вызреет яркую Вселенную из прозрачно-непроницаемых линий - проекций обитания. Городищ состоит из жилищ, и здесь возникают мосты и даши. И ты объемлешь эту электронутость, зарадужность, кольчудо, творимое существами, и оно предстает тебе твоим проводником сквозь любое несвершение, и оно грезит о твоем соответствии. Восход творит искусство здесь, где есть высь и грысь. Из зданий жилища стали куклогигантами безбровыми, или зверьми, дверьми, жодами; они сиятельны и несущественны, их - тьма. Вся Звезда в жилищах, иногда без; свобода мерцает в клеточности точек-цветочек мирских; когда ты над, тызришь прекрасие, мертвящее дряблое пламешко твоей душки, когда ты под, ты открываешь рай прибежища наверху, жорственку ща выстуйбя наня. Рядом с равниной Мусик восширился городищ Жожо - один из бесцифренных чудес звездных. В жилище у жилища в райском рое жилищ Жожо сотворена коконная бескрайняя кабинетка, и в ней было существо - истый сияющий звезд планеты Звезда. В этом великоцветии воспарял оплодотворенный Зинник, а в Зиннике зрел тот самый воплощенный, направленный сюда Суу.

7.

Наступил рассвет на Звезде. Дымное плато Щуй озарилось лучиками показавшегося из-за пригорков на горизонте Хнаря. Метановые миазмы желтых низин зажглись яркой зеленью клубящихся испарений. Черное небо в сияющих точках казуаров заволоклось багровосерой светлой пеленой, в которой замелькали вспышки очнувшихся сноровок, встречающих восход. Напряженная ватная тишина сменилась резким скрипом вставшего на заднюю хню жочемука. Он окаменело застыл, выбрасывая из жэки камешек и встречая утренний приход.Мелкая рыбешка пробиралась от камня к камню, в поисках свежего газа, идущего из почвы; при вдохе наступал кайф, и ту же кремнистые побеги старались достать до жопы рыбешки, где находилась ее душа. Но она выскакивала из цепкости растительного грунта и вздымалась ввысь, стараясь достичь луча, который сжигал ее, обращая в пары пропила. Вообще все происходило очень долго, незаметно, неразборчиво, неявно. Крона Хнаря еле-еле выбивалась из-под рыжих холмиков; каждый луч, пульсируя, медленно доходил до предметов, превращая их в нечто светло-прозрачное, и на миг могло показаться, что где-то есть движение и жизнь, но не было глаз и поньки, чтобы что-то уразуметь.

Ю! Голые цветные пейзажи навеки! Мир глубокой бескрайности навсегда! Планета мертвенного величия! Тяжелые тени неразличимо крались по застывшей холодной поверхности огромной Звезды. Плато Щуй сурово сверкало в утреннем свете, и в его панцирной скованности сквозила какая-то призрачная бездонность, разреженный до предела воздух вечности, некая немыслимость мира. Но и здесь, в царстве гриба и метана, разворачивалось буйство предначальных энергий, и в окаменелых волнистых гребнях розово-коричневых скал виднелся замерший взрыв.

Этот восход у спуска в Дрю оживлял все песчиночки огражденной редкими горами равнины Зо. Желто-серая пыль, поблескивающая в свете Хнаря, с тихим свистом закручивалась в вихрь и вздымалась ввысь пляшущим на тонкой ножке винтовым столбиком. Неожиданные ярко-синие ветры, врывающиеся с юга, ломали растущие каменные выростки почков, которые глухо рушились в глинистую жидкость оранжевого клейкого озерка. Внезапно все заволакивалось тучей ножевых бряшек, изрыгаемых небесной дурью; все темнело, становилось пульсирующим, дырчато-точечным, бело-сизым, стремительным. Визжали бряшки, падая на почву и шипя; булькал образовавшийся кремнисто-небесный раствор; стрекотали крошки-пычки, радуясь корму. Хнарь застилался плотным белесым кишением и тускло сиял за ним, похожий на грязно-светлое пятно. Затем дурь исчезала, словно наваждение, жидкость твердела, образуя узорчатые кусочки грунта, Хнарь вновь бил резкими кинжалами-лучами по всей панораме этого места, и воцарялось прежнее безумное безмолвие, похожее на ничто, и только маленькие пычки, умирая, довсовывали в себя превратившиеся в бурые веточки только что выпавшие осадки, и застывали в виде алых загогулин, похожих на вонесцо.

Рассвет укоренялся в этом величественном месте Звезды, и скоро уже прямо в центре черного угрюмого неба, пронизываемого внезапными стремительными всполохами желто-оранжевых дымных ветров, засиял плазменный ослепительный диск Хнаря, похожий на нору, ведущую в абсолютный сжигающий свет, и две Пульки - вытянутые маленькие овалы по обе стороны от Хнаря - загорелись ярким изумрудно-травяным, затаенным огнем, и стали походить на глаза какого-нибудь неожиданного зверя в ночи, приготовившегося к прыжку.

Ежели миновать Щуй, отправившись вдоль гребня Кось, можно узреть некое поселение Жожо, состоящее из синекаменных плиточек, образующих смиренные лачуги, в которых обитают какие-то бесшумные яркие тени, или же никто. Эти жилища громоздятся, прилепившись друг к другу, как кучки мистюшек; они чем-то напоминают следы бряшного уркаганца, переворотившего здешнюю прекрасную синюю твердь; их словно нет вообще, хотя их видно незамутненным взглядом как действительный суйный узор, созданный реальными существами, - и если посмотреть на них с высоты пычек, или сноровок, они воистину есть, как есть коралл, или пылающее многоточие казуаров на небе; и если коснуться их шершавых стенок и угловатых узких входов в них, можно ощутить присутствие здесь великих жителей и почувствовать дух их энергии, невероятной, как чудо, и благодатной, как высь.

Это просто прошлое бужное село до новоисторической планетной хладной окаменелости, воспоминания о старых существах, о величайших мирах, о женезисе. Это бывшее развалившееся монолитие славных древних домов, покрывавших всю звездную поверхность, отзвук их праха, пыль их дыхания, зель. Это всего лишь остаток былой жизни, знак гибели ее, венец. Это путаница подразумеваемых когда-то вещей, место копошения странного погибшего рассудка, вдох трухи вечности, налет неких битв. Лачуги, как озерные отражения, вдруг нереально проступают из пейзажа возможностью своего существования, своими жителями, углами, любовью. Они очевидны в груди у жерла пчвочни, они призрачны под шапочкой зисны, они вздымаются вниз надеждой на свое упряжное бытие, и они убоги, словно их бог. Пары кислотной дымовухи выклубливаются из разнообразных дырок этой унылой местности, и если здесь и живет существо, могущее ползать и лизать, это, наверное, лишь пычок, углесвинцовый щащок, или позабытый носплевой черенок.

Итак, Хнарь в который раз встал, и Звезда вновь воссияла под ним. Ничто не разрушало тишь неорганического устройства этого скалистого мира; он бесполезно вращался вокруг оси. Попав сюда маленькой зюзькой, можно свихнуться от величия бесчисленногонагромождения неодухотворенной материи в виде камней, пыли, черных небес, ям. Вокруг была Вселенная, как сверх-провал в неограниченную сферическую бездну; ее тайна давила на этот произвольный здешний ее центр, словно рвущийся наружу сжимаемый вакуум. Плато Щуй могло быть обиталищем зешек, или чешек, но ничто не говорило об этом, лишь дожди были жизненны и пычки благодатны. И Звезда была пустым почвяным земляным большим обломком, зависшим во тьме космического мира; должно быть, нужно родиться кем-то иным, чтобы увидеть здесь что-то другое. Или же надо испытать своеобразную внезапную смерть.

8.

Зинник воспарял в бане своего шестимерного дома. Он выглядел, как и всякий звезд - житель преображенной планеты Звезда - в центре был его сияющий, переливающийся, перламутрово-радужный, горящий загадочно-мудрым огнем центр, и по краям крона из суетящихся, почти нереальных, мерцающих щупиков. Щупики могли образовывать любые формы и плоти; сейчас они тяжелыми телесными бежевыми веревками оплели центр Зинника, превратившийся в большой радостный глаз с желтым зрачком, и источали зеленые капли, падающие на инкрустированный пол с каким-то бзделковым звоном. Хруст - и щупики закрутились вокруг центра, потом замерли, срастаясь, и стали массивной розовой волосатой тушей. Появилась вонька на краю, она проклюкала:

- Жэжжжжжь!..

Зинник выявил руку из глубины, и по ее мановению все раскололось на четыре части. В одной из них за столом сидел Зинник, другая была наполнена сизо-мазыми трубешниками, в третьей убивали, а четвертая вспыхивала зарей и гасла, становясь тьмой. Поскольку Звезда была преображенной планетой, ее жители - высшие преображенные существа Звезды - могли осуществлять всякие такие штучечки, и Зинни блаженствовал, а потом погрузился в убийственное, зёмковское отчаяние. Все состояния здесь равны, и ни одно нелучше другого, поскольку каждый здесь был запускником и вечно находился в хуре-мазде.

Зинник с наслаждением отрезал себе вонесцо, но потом принял строгий вид и решил рожать. Он понятия не имел, какой его партнер ему заделал плод, поскольку всегда соглашался на забеременение, и решил пригласить некоторых своих любовников к себе в гости, дабы устроить праздник рождения нового звезда и заодно придумать совместно лучший способ его появления в этом чудесном высшем мире. Зинник смаркнул и раскалился дожелта, вызывая своих друженьков, убрал всю эту четверню реальности, оставив только себя, а затем превратился в прозрачный белесый куб на подоконнике, издающий легкий стон и громкий хрип.

- Хонннннь!.. - раздался свыше великий трепетный животворящий глас Склаги. Склага в синем сиянии смачно сцеживал сок сна себе в специальный сосательный скрык. Он понял зов Зинника, обратился к этому времени, пробил душой потолок своего жилища, блистательно поглядев направо-налево на Звезду, возник гузненькой на джёпке, оторвал личностный шаг, бросив его на грунтик сверкающей поверхности планеты, и скакнул над кубом-Зинником, словно ангельская прыгалка.

- Ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, ви, - сказал Зинник.

- Я сру, - сказал Склага, вращая своим центром и сделав невидимыми щупики. - Ты хочешь выродить выродоченьку здре здре?

Зинник вычленил центр, изобразив сеть щупиков, которые хранили все секреты мира-мира.

- Я мечтаю о нашем плоде, помнишь как ты выржванел щепоть кунца из себя двести мильонов свет-лет отсюда, и тем самым оплодотворил мою чревовысь?

- Не уверен, - ухмыльнулся Склага, расчесываясь. Они стояли посреди огромной полированной залы, очертания которой трепетали словно солдат перед демобилизацией, и дули в широкую алмазную трубку, сжимая ее одновременно своими полугубками.

- Спасибо, что прибыл, - сункнул Зинник, свинчиваясь.

- Я любил тебя, - взмок Склага.

- Уй ли? - заострился Зинник.

- Между нашими тёлками многое наклалось, - увлажнил Склага. - Мы могли бы сейчас все это прервать и во временной дыре так наебаться, что даже ушкуйники наши втерлись бы.

- Же ше рише, же ше рише, - вывернул Зинник.

- Ты прелестен, - сказал пычок, которым стал Склага. - Но: я зрю, что хочешь ты позвать Хню? Я взревновал, я уйду под плоть.

Пычок обкружился розоватыми лежепатостями.

- Абзац! - радостно молвил Зинник. - Эй, Хня!

- Тут, - раздалось с небес, обращенных в простор горнего сияния и писания.

Хня семизубцем поразил эту гору и залу, вызвал червный огнь из зева землистой звездистости, пронесся, как силя сквозь этот скулль, шнапкнул огорченного величайшего пычка, и как шестороечка, представл перед Зинником, подпирающим свод дома своего.

- Да, сила твоего духа твоего сна, сна, твоего духа, сила молитвы к тебе тебе, твоей свлоно сон лик лик, твой дух, твои творения твари, твари, я принимаю, о, о, о, я пред тобой - открой, открой мне, Хня же...

- Спасибо.

Хня серьезно посморкался и посмотрел на мельтешение своих пальцев вокруг центра.

- Хня же, пред тобой мы, помнишь ночь любви, пиписька к пипиське?.. Ты - мой партнерище, сегодня я рожу существо, похожее на наш высший свет.

- Ты хочешь его наколоть? - спросил Хня, мигая.

- Не ведаю, - выкопал Зинник. - Позову-ка еще двух своих любимцев, может, вы порвете мне плод?

- Он пойдет в учёбище, кого-нибудь полюбит, станет почти вечным, как мы. Мы, звезды, похожи на драгоценную пыль Вселенной, на налет божественности на корпусе мира.

- Да, мы - самые великие!.. - выкрикнул Зинник.

- Мы - чудо, чудо, чудо!!! - взревел Склага, перестав быть пычком.

Они втроем сочленились, срослись, стали монолитом зелено-огнистым, вобрали в себя дома и город, и вместе с народом единым ухом вдруг вздрехнули:

- Мы - зыезды!!!! Высь! Высь!

Затем все мгновенно распалось и ужалось до предыдущего состояния и расположения.

- Я понимаю, знаю, что мы более всего любим хвастать и орать о себе, - зажгурил Зинник.

- И о Звезде, - добавил Хня.

- И... Щец! Иди к нам!

- Он застыл в сто свет-лет отсюда, он любит камешки одной маленькой планеточки, он берет ее сок и душу, сосет, сосет...

- Я! - завопил Зинник.

- Мы! - укакали Склага и Хня.

Они немедленно вылетели со скоростью божественной мысли, и через галактические просторища вышли к лунке Выжапрошельгонененененененененененененененененененененене.

- Здорово, попцы, - сказал Щец. - Хочешь выродрочиться?

- Угю, - продышал Зинник.

- Это не я. Когда я лип к твоему иголищу, ты не раскрыл ушняк.

- Ну и сабага с ним, - плюхнулся Зинник.

- Давай, Щец, мы же акцы! - процецекали Хня и Склага.

Щец зашевелил своими щупиками и начал качаться туда-сюда в неоновой атмосфере сей планетки. Он скакал, словно мячишко некоего ребеночка, резинисто запрыгавший по дорожке. Затем его щупики возгорелись, и он сжегся.

- Щец уже на Звезде, - доложил радостный Хня, закрывая собой пол-неба.

- Ну и восклюзь!! - кал Зинник. - Поползем?

- У тебя? Как ты хочешь? Что ты подготовишь? Закрой зонку, чтобы была тайна.

- Сейчас мы все равны. Мы - звезды!! - выпалил искрящийся Зинник.

- Так полетели ж! Остановим время и обратимся в сплошной духовный огонь!

- Жа!

- За!

- Лукь!

- Кукь!

И они метеорно устремились во Вселенной, распушивая хвостики своих взреакторов, и соцветие любовных комет клубящимся фейерверковым шаром неслось за ними, как радостный плевок Господа.

9.

Выскальзывающий из Зааречья Ангел Божественский обрел свою смерть в виде смерча заклубливающихся яростных звезд. Улица была угрюма, сыра, камениста, пустынна. Цокали капли стекания серо-прозрачного дождя; вкус влаги мешался с запахом трубной копоти с дымных, черепистых, похожих по цвету на кожу кошельков крыш. Оволшебленный городок притаился вешней сыростью величия разверзания зева духа. Горсть домишек ледянисто сгрудилась вверху у моря. Ступал Хня.

От одной стены - к другой стене. Душа моя лопается, будто беременное миром его начало, думал Хня. Я переполнен громадиной предстоящих предо мною величин, грезил Хня. Я - не я в этом уютном комке чар, шептал Хня. Мертвость - наоборотная сторона мысли, внутренне выкрикивал Хня. Не обратиться ль в ноль?!

Его пылающая, светло-призрачная, святая фигура медленно двигалась сквозь тени сумеречных занавесей на поблескивающих окнах. Он предстоял перед этим вечным местечком, точно счастливый чародей, или духовный нищий. Он взлетел, пролетая над строчкамикниги города, и его печаль пронизала мириады фонарей, как мертвенный снег.

И вот он подошел к разъятой трубке, проблевался в ухо ответствующего и рыднул о грусти жить, о грусти просто так жить, о грусти быть живым, о грусти ощущать в себе жизнь.

- Я ваш пленник, - возопил Хня Зиннику, - о! Здесь толпятся убогие души, пьют цай. О, Зинник! Только ты меня спасешь от одиночества, только ты! Пока светят казуары, пока мы молимся, давай же быть вместе, встречаться, жать друг дружку, спрашивать:"Как жочемук?", сидеть на грязном полу в вечернем свете нашего отчаянья, общей нашей любви в кухонной грязи-связи, благодати нашей великой печали о свете, о ярком, о приглушенном, о любом, самом грустном, самом радостном свете. Что сделать мне с этим январем! Будь он проклят! В этом городе снов...

- Ты заебал, - сказал Зинник, плотно прижавшись к ответствующему у себя, в бесконечной синей квартире. - Приходи, здесь уже Склага и Щец. Мы вместе чего-то родим, куда занесло тебя, брат? Хаотическая сода есть, будем ее вводить и дышать звезднойпылью. Или будем читать Книгу. Или умирать. Мы же умираем? Или рожать. Или дышать. Или ж звать. Ты там? Ты тот? Ты к нам? Или ты к вам? Ах, сила! Телячья, двадцать пять, квартира. Заходи.

- Ах, спасибо, спасибо! - расстроганно вызопил Хня в ответствующего и бросился со всех мозгов, по указке, данной ему свыше.

Он проносился сквозь замершие блики обедающих, ублажняющих, взирающих новую кладь, людей, может, не людей. Он постукивал по тротуару тростью своей властной страсти. Он шагал через порты, гудящие гуляющей матросней с рогом. Он ковылял по ковылю, распрямляясь, молодея, молодея. Подъехал вай-вай, он оседлал вай-вай. Он наклонился и выдохнул громко:

- Мчать! Мчать! Телячья, двадцать пять! Грожу наподдать, о, мать!

Замелькали Заареченские побасенистые паренишники с звездой в паху. Засвистело в щупиках, нет, в высоченных плечах, подпираюих эон, эон. Неслось по свету огневое чудо из городского скарежника с трубкой, дымной и прекрасной. Вай-вай, похожий на суйсуй , стрекотал по брусчатке, погоняясь младососом, и в его моторе работал тромблер.

Подъехал к прозрачию дома над речью-рекой, с печатью мирской. Из двери вышел запыхавшийся захезанный Хня. Он гикнул, и стряхнулась с него скорлупа примитива, боль обнаженная зажглась на его открытой всем скорбящим залупе. Он вошел в залу, проплылпо переходу, миновал черный туннель, отшвырнул хилого братишку-присоску, забросал калом помощника, убрал кал в зале, окрестил дыхание и СКАЗАЛ. ЭТО БЫЛО СЛОВО.

Открыл Шец, курящий планетный луч.

- Мы рожаем, проход, - просто обратился он к Хне.

Хня снял метафизическое пальто, расчесал щупики, посмотрел в окно, увидев траву, сел на сломанный стульчак. Нагой Зинник уже в позе пыжился, надрачиваясь.

- Я предлагаю, - предложил грустящий Хня, - нам всем пойти на свет, взглянуть на ночь, дышать пылью звезд, ее пушистым огнистым рдением.

- Бздение ты шоль хоо-о хоо-о хоо-о... - стал заикаться Склага.

- Верно, крыша Бога всегда горит в моем сердце, - согласился Зинник, скручиваясь в некую кишку.

- Мы употребим то высшее, что Вселенная может нам дать, - сказал Хня.

- Мразь! - восторженно звякнул Щец.

- У меня есть пол-сики экстракта духа моего - этот вечный ингридиент поможет Зиннику обойтись без той светлой печали, сопровождающей рожание. Я вдохну в тебя прыщ своей сути, и ты выстрелишь плод, словно какашку.

- После звезд... - задумчиво вздохнул Зинник-кишка.

- Звезд? Мы - звезды?!..

- Мы - специя пространства, юдоль!

- Давайте употребим, - настойчиво повторил Хня.

- Давай, - согласились Склага и Щец.

- Ну, давай, - сказал Зинник.

- Я после этого хочу уйти ввысь, - заметил Хня, - и пусть эта пыль будет моим последним грешком. Грешки мои, грешки! Вы - как откровение пророка внизу. Вы - мазь нимба.

Они поднялись по длинной бревенистой лесенке на крышу своей тайны. Они встали напротив вселенской бездны, или бздны. Они расселись по углам; Хня достал небольшой астероид и настрал в него. Он вытащил щупик, прислонил астероид к жвечу, воспарил над самим собою, точно кинжал господень, и вдохнул ласковый сноп искрящейся звездной пыли. Целое время он сидел, округляясь, притушив свое всё.

- Я! - нетерпеливо заявил Склага.

- Хезь! Хезь! - забеспокоился Зинник. - Я - рожаю, мне нужно, мне!

- А что же Хня? - поинтересовался Щец.

Хня исчезал, вспаряясь, переходя в высь, астероид рухнул на крышу, загудев.

- Хня, Хня! - цокнул Щец.

- Он уходит в высь, он уходит в высь... - расцвел садом золотых пупуш Склага.

- Ну? - спросил Щец.

- Высь! - лучиэльнул Склага. - В льдистые непостижимья. Не мешаем! давай-ка, Зинник.

Зинник подошел, поднял астероид, приложил его прю к щупику, воспарил и резко вобрал лучистую стрелу звездной пыли. Некое время он замер, угаснув, затем преобразился в яростный, оранжево-жойный семимерный цветочек бни, расползая свои псевдо-извилистые короки повсюду и затмевая все. Тут из шеи цветка поступенно вырос отросток его детки - маленький комочек звездносути. Он повис в выси Зинникового нонешнего состояния и затем отскочил, словно выплевываясь на крышу их тайн, отбрасывая ярчайшую вспышкутень.

- Шоль! - разрыдался Склага. - Мой!

- Мой! - умяк Щец.

Хни уж не было с ними. Зинник вновь свернулся, весь еще в пыли, приластился, взял светодитя, загремел:

- Он будет зваться Цмипкс!

- Ну и атман с ним, - выразился Склага. - Давай-как я!

Он взял у Зинника астероид, и, трепеща, приложил его к своему грандиозному, как загадка рождения, щупику.

10.

Звезда была преображенной планетой. Здесь было возможно все. Тут жили высшие, преображенные существа - звезды. Они имели таинственный центр и щупики по краям, что могли обращаться в любой предмет и идею сей плоскостной действительности. Большая часть реальности вообще находится в глуби над вне за - это светлое основание для серого зрения всяческих жочемуков. Звезды жили именно там.

Как выглядит звезд? Каков его вид на благодатной почве чудесной великой планеты Звезда? Достаточно представить буро-зеленую, в лесах журчащую речку, уносящую воды, маленький пупырышек на поверхности - некое темное вздутие, едва заметный черненький полукружок, и - внутри, в реке, в ее толще - огромного великолепного зверя. Так и звезд похож на какую-то электрическую медузу, играющую в волнах, а на самом деле, он безграничен, как бездна, в духе. Духовным зраком вы можете лишь на миг подсмотреть его истинный облик и ужаснуться. Ибо он ослепителен и велик. Он такой же ничтожный, как сама высь перед тайной глуби, и такой же абсолютный, как сама высь перед загадкой глуби. Он - мир, мир - его среда, он живет в мире, преображая каждую его клеточку, каждую цупочку. И Звезда - его нежная планета, где возможно всё.

Итак, звезд - айсберг в океане духа, над поверхностью которого возвышается лишь неприметная, безобидная его часть. Но и это не совсем так: ведь можно звезда и не увидеть, он невидим, незрим, закрыт!.. Для низкоступенчатых субъектов звезда как бы и нет. Они смотрят в центр - и не видят, слушают - и не слышат, нюхают - и чувствуют лишь вонь пейзажа. Только повсеместная мертвенность отражается в их грубом сознании, только пиршественные тени - трупы божественных игр - воспринимаются их несчастной душой. Но звезд, как жизненный огонь, как искра мирового восторга, как радужный смех вечности, для них невидим, неслышим, немыслим, неощущаем. Только иногда какой-нибудь жочемук шевельнется в ночи своего отчаянья, высунет язычок, оправляя свой сучок, засосет в надежде и страхе свой совок - и вдруг его коснется отблеск смысла и истинной открытости мира, дыхание сущего, прекрасное, как воспоминание о досотворенной сияющей белизне-всецветии, неожиданное явственное осознание всего, что есть, а есть все, упоительный трепет воскресения без смерти: значит, он на мгновение уловил стоящего над ним звезда. Воспрянет жочемук, встрепенется, набрякнет своими бляшниками, воссияет, как его долото, но звезд отлетит, и прекрасный мир, который только что возник здесь, угаснет. И опять наступит надежда, бесконечная духодрочка в ночи, шепот ничего не значащих слов, скрипы, всхлипы, умильные всхрюки, напряженная возня. Но ничто уже не осеняет низкое, некрасивое тело. Никто уже не стоит над бедным ограниченным существом. А звезд воспаряет у себя на Звезде и вдыхает свет.

Там, на Звезде, здесь, есть целые городищи их - переливчатые, огромные, белые, невероятные. В них таятся контуры высшего жилья, фонтанирующие острова запредельных квартир, посверкивающие уголки небеснокресельного удобства, предначальная ясность ослепительных домов. Там, в тронных покоях ангельских лачуг, дворцовых нор, укрытый искрящимся истиной одеялом возлежит посреди некий звезд, похожий на грань жизни и смерти, и заря его нематериального дыхания освещает весь райский интерьер, словно огонь духовного предела. Он превращается в маленького жителя за столом, засовывает в образовавшуюся полость кусочек шняги, издает инфратон, щелкая своими великими мыслями, и все может пропасть, или преобразиться, или остаться прежним - но ничто не всколыхнет подлинный покой этих высот мироздания. Ничто не в силах отяжелить тутошнюю сладкую легкость переполненного невесомой радостью забытия. Никто не способен ворваться просто так в высь этого изначально умиротворенного мира. Звезд закрыт для грубых существ и открыт для эмпирейских красот. Его судьба - творить, и его мольба - любить. Его суть - в нем самом, в искусстве создавать нечто. Его центр ужасает, как будто око бога огня. Его время не ведает времени, а его смерть не знает рождения.

Вот он - здесь, здесь, здесь, свернутый в трубочку блаженства; стоит призрачная мебель, напоминающая озарение, висят свечи-блики-брызги духовного тепла, лежат первотканные жидко-прекрасные ковры струения мягкой энергии, сидят гости, или никто, или существа грез, льется елей опьянения вечным чудом. Вот он внутри вселенской люльки, нежится и курит фимиазм. Вот он снаружи жилища, над почвяной прелестью своей Звезды, четыре подкрылка вырываются прямо из центра, словно салют восторга, или отчаянья. Вот он создает сад и насаживает там лад. Щемящие нотки расплескиваются по саду, тоскливое веселье, как едиение всего, покрывает дымом святости исступление нарождающихся цветков. Вот он погружает дух в отдых, зависая между полюсами своего саркофажьего места снов, и он сновидит, не прерывая единую нить жития-бытия и самоубаюкивается, при желании сотворив себе некую мать.

Он уютно мечтает о границах своей всемогущности, он подхихикивает, подхахакивая, видя свою стреломысль, направленную в самое яблочко мироздания, он зрит безгрань своей духовной длани, что устремлена, словно лань, в сердцевину вселенской ткани, онразмышляет о преобразовании низа без дна, зовущего к себе разъятым зевом своего зла. Звезд высш.

На Звезде существовало время, было прошлое и будущее, но на преображенной Звезде время спрессовано до предела, до нуля, до одного мига, до счастья. Каждый звезд может начать считать секунды-сутки: любой звезд в состоянии жить во времени, как твари низжих планет, но все звезды вырваны из околесицы временной, охватившей, словно пламя, или зараза, недоразвитый мир, они навечно упокоены в едином величайшем мгновении, в котором все вещи и события переливаются и сияют, будто радужные узоры в бензиновой капле. На Звезде кончена множественность, и есть единое всеприсутствие. Там нет двух, там есть один и один. Поэтому звезд не может обратиться взад и существовать до себя, ибо нет зада и нет ничего "до", - есть один миг, и есть звезд, и он в одном. Стоит ли говорить, что миг этот и есть вечность, и сутки, и секунда?.. И стоит ли говорить, что нельзя свести к одному всю последовательность временную, что это упрощение, а здесь налицо усложнение!.. Можно представить жизнь в виде прямой, точнее отрезка, можно в виде зигзага, можно в виде волнистой змеящейся кривой, - ну, а если плоскость?.. Если точка?.. Ежели непроницаемый шар?.. Или внутри ничего нет?.. Ха!

Там-то и содержится собственно время.

Ибо звезд может вообще распылиться если захочет, и пронизать всю отведенную ему реальность своими молекулами: в каждой изобретенной им секунде - одна! Для жочемука его нет, но он везде и всегда. Примерно таким образом и живут звезды. Вот что естьвеличайший звездный миг! Частично звезд может определиться в каких-то отрезочках временных, предстать неким ангелюком, или бородатым умником перед тварями, а потом - хлюп! - слиться с остальной, наибольшей своей частью, распылившись по всем мгновениям вновь. Твари сочли, что он исчез, но он лишь вышел из времени, вот и все. И общаться он теперь может лишь с существами, достойными его, а именно - со звездами!! Посему они так горды и постоянно напоминают друг другу, заклокиваясь от восторга: "Мы - звезды!!" Ибо, кто выше? Казуары? Но к ним не подступишься, они так чудовищно-невероятны!..

Конечно, можно протиснуться обратно через врата жизни в духе, чтоб попасть в мрачный остов былой Звезды - труп некогда бурлящего низшего мира, покинутого преображенными жителями, достигшими спасения и высот. Можно даже ступить в внесцо, или спугнуть Доссь, укукивающуюся в блеске гор - смотря где окажешься, можно заселить Прю камешками свежего смаза, но к чему? Звезд может одервенеть, истлеть, сгнить, взопреть, завонять, засмердеть, утухнуть и усохнуть, но его труха, кал, или гниль - это не бездуховные смрадные останки жочемука, или шестивима, поскольку даже гной звезда - благодать и свет чудес! И звезду не обязательно ссать, чтобы зажесь отбросы зарей надежды, ведь само его призрачное для вас существование есть утверждение божественного огня!

Итак, звезд существует на своей Звезде, в своем жилище, принимая любой вид в любой миг, и он - вне времени и вне остального мира. Он растворен в нем, как сахар в кофе. И он смотрит на него, как буфетчица на чашку. Он свят, словно истинный сын божеств. И он реален, будто подлинное чувство любви. Если нечто понадобится свыше, звезд готов ко всему. Но вообще-то он призрачен и прозрачен, точно райский ручей, и струисто-радужен, будто ангельская плоть. Он мог бы стать твердью, но не потеряет ли он тогда духовно-воздушную чудесность? Воистину, звезд мягок и могуч.

11.

Бздетство Цмипкса было кукарачисто-суматошным. Малютка звездючка выглядел премило. Когда он чуть-чуть, еле умело, пошевелил своими щупиньками, хотелось радостно взрыднуть. Впрочем, он постоянно носился туда-сюда, вверх-вниз свозь всевозможные предметики, осваивая искусство бытия. Вместе со своим лучшим дружком Тьюбющем он часто играл в говки. А также в очки. Они вдвоем взлетали, словно сноп искр, с поверхности Звезды ввысь, в небеса, и там крутились, как стайки птиц, становясь зелеными от удовольствия.

- Жум-жум! - мысленно кричал Тьюбющ, оседлывая тучку.

- Хорошо! - пищал Цмипкс, изображая новое светило.

- Звезя, а полетим-ка вовнутрь!.. - предлагал третий друг Чсмит.

- Нет! - обижался Цмипкс. - Мы будем кататься на вщу, как иша па ни шадд, аумь?

- Ну и бог с вами, - выкрикивал Чсмит и летел к остальным маленьким звездючкам, которые ковырялись сейчас в почвяном копошении.

- Ну их, - сказал Цмипкс Тьюбющу, - давай попробуем нйти что-то еще.

- Что? - испугался, подлетев, Тьюбющ.

- Мой родец говорил, что наша Звезда не всегда была такой... ну это... цветистой, огнистой, переливчатой. Меня это лично немножко затрахало.

- Че?

- Ну, достало.

- Че?

- Ну, зашемцело.

- Ну и че?

- А че?

- А ты че?

- А ты?

- А по кунцу?

- Хуззь! Хуззь!

Разгневанный Цмипкс немедленно выстрелил из своего центра ядисто-колючей желтовнистой иглой в обидчишку. Тьюбющ раскололся пополам, пропуская выстрел, а затем создал в правом углу злобно-бешеный, фиолетово-жгучий глаз, сочащийся мрачной слюной. Он дернулся, разбрызгивая эту слюну и метнул двух курочек в Цмипкса. Цмипкс превратился в железистую заслонку, парировав курочек, но капля слюны попала в него. Он взвоплил, отлетая на другое полушарие со скоростью спешащего за душою ангела смерти. Тьюбющ взбзднул. Цмипкс схоронился в ласковых пригорках, залечился и немедленно возник вновь перед бахвалящимся, округлившимся от кайфа Тьюбющем. Цмипкс накрыл его, запыхтев, переплетая свои щупиньки с его. Они вместе стали похожи на одного взрослого свихнутогозвезда.

- Ну, хватит!.. - заумолял Тьюбющ.

- Я тебя! - злобно пискнул Цмипкс, тыча его центром в центр.

- Ну, хватит... - повторил изможденный уже борьбою Тьюбющ.

- Я тебя! - настоятельно продолжал тыкать Цмипкс.

Над ними возник Склага.

- Эй! Звездючки! Перестать!

- Я его... - злорадно пробуркал Цмипкс.

- Он - первый, - тихо сообщил Тьюбющ, теряя ориентиры реальности от третьего цмипксового тычка.

- Я ж... - настроился на очередной тычок Цмипкс, но тут Склага создал две длинные длани и разделил звездючек вмиг, точно перепутавшиеся кисточки двух знамен.

- Это шо такое?! - наставительно вопроснул Скоага, создав для каждой звездючки по двухносому укоризненному лицу.

- Он, он!! - выпел Тьюбющ, создав перст, указующий на Цимпкса.

- Я все равно его упрею! - злобно утвердил Цмипкс.

- Во как! - удивленно прожонил Склага. - Откуда ты такой? Мы же - звезды, высшие существа, нам неизвестна агрессия, регрессия и злобство! Как же так? Кто родец?

- Зинник, - ясно сказал Цмипкс.

- Может, от меня... - подумал Склага.

- Может, и от тебя, - сказал Цмипкс.

- Молчать! !? - заорал Склага. - Я сейчас тебя накажу! Ты - звездючка, ты должен стать клевым звездом, а не твердозлобным жочемуком! Итак, я сейчас подрезаю на денек (заодно узнаешь, что такое денек) твои щупиньки и выставляю тебя на мочку! Ясно?

- Ах, простите, извините... - залепетал Цмипкс.

Тьюбющ побледнел от страха и превратился в ровный геометрический круг.

- Никак! - взопил опять Склага. - Посидишь денечек в мочке без полетов и высших свойств! Узнаешь, что значит быть звездом! Откуда ты такой? Твое вздетство должно происхрдить нормально, по-высшему! Злобность надо выдрать сразу!

- Я Зиннику скажу... - вымолвил Цмипкс.

- Зинник уже все ведает, звездючка! - рассвирипел Склага. - Ты что, думаешь, что у нас можно что-то скрыть?.. Мы ж - звезды, высшие существа! Ясно?! Повторяйте: мы - звезды!!

Лица Склаги в это мгновение радостно заволоклись синеньким румянцем.

- Мы - звезды! - послушисто отозвались Умипкс и Тьюбющ.

- А пока еще вы не звезды, а звездючки! Вы даже в учёбище не поступили! Повторяйте: мы - звездючки!

- Мы - звездючки!

- Так. Так, - распевно натакал Склага. - Так вот, я уже все обсудил с Зинником, он так и решил.

- Но мы ж играли в говки, за что? .. - преобразовался в кристальную слезу Цмипкс.

- Мой маленький, - произнес Склага, убирая одно свое лицо и обращаясь только к нему нежно-сияющей вечной улыбкой. - Конечно, вы только играли. Это есть высь звезда - играть, главное право звездючки! Игра есть мир, а мир есть Звезда! Вы играли, и ты играл, я знаю, и ты знаешь. Но ты знаешь, что ты пытался перейти некую низшую грань, отделяющую тебя от твари, одну бздетскую черточку, что не дает тебе стать детенышем При. Ты не в силах ее перейти, ведь ты - звезд! Звездючка! Но само стремление к этому в тебе не столь приятно и занимательно, да и не нужно. Надо направить себя ввысь, ибо не все стольчудесно у нас, как вы думаете, и скоро вы узнаете о многом. Пусть наказание будет твоим первым уроком. Ты узнаешь время, ты познаешь плоть. Побудь на мочке, малыш, и я приду за тобой. Это - наш дар!

Тьюбющ зарыдал.

- Что случилось, малек? - возник над ним мудрый высокий Склага с ослепительно-добрым ликом.

- Отпустите его... Отпустите... Мы играли... Играли...

- Он буквально через миг будет вместе с тобой.

- Да?

- Да! Ведь мы ж - вне времени! Мы - звезды!

- Мы - звезды!!

- Эй, Цмипкс, прости меня... - заверещал Тьюбющ. - Давай, помиримся, давай, покажем друг другу оголенный центр...

- Да подожди ты, - отстегнулся Цмипкс. - Мне сейчас не до тебя. Меня выставляют на мочку!

Склага одним резким лучом перерезал его щупиньки, подхватил его и тут же исчез.

12.

Под ним (мной) бесконечная грязно-желтая плоскость без ничего, над ним (мной) затаенное вдали, еле светлое, небо. Словно нёбо гигантского зверька, нависшее над дном почему-то плоской глотки. Будто непомерный пол главной залы бывшего дворца: нет стен, нет крыши, нет шпилей, нет дам. Как непомерно расросшийся кусок линолеума, вставший поперек вселенской сферы, не дающей ему развиться далее. Жалкий сгусток, кружочек посреди этой плоскости - он (я). Он (я) - это я (он). Он - Цмипкс. Он здесь, он посреди, он под. Он незнает ничего, кроме того, что он на мочке. Он незнает ничего, кроме того, что это будет денек. Что есть денек? Кто Цмипкс? Только плоскость, только гулкая даль вверху, глухой желтоватый свет. Только выблеванная кем-то капля меня и желтое ничто вокруг. Только бесчувствие, бесстрашие, безнадежность. Стоит расркыть зрючий зев и увидеть что-то, но есть только это. Стоит взлететь, достичь верха, прорваться за предел, отбросить линолеум, или глотку, как ненужный двор утрат, сжечь плоскость,будто гнусное прошлое, взорвать пейзаж снарядом своего светлого стремления ввысь, но у него нет этих сил, нет легкости - одна бледная мягкость, и если возможно какое-то иное бытие здесь на грязно-желтой плоскости под затаенным вдали небом, то оно немыслимо. Если возможно движение здесь, в этой убогой эрзеальности, то это движение вдаль и взад.

Я - Цмипкс. Я на мочке. Денек.

Чудовищное бесконечие круглой бескрайности здешнего места. Нет памяти, нет способностей, нет надежды. Когда-то присутствовали высшие воззрения, полный угол обзора мирской шири, совершенство взгляда на всё, восхитительные возможности быть сияющим.Когда-то почти въяве слышались шебуршащие вспархивания единого с душой духа, восторги копошений в выси чудесных небес, прекрасная независимость от гнуси, умение быть любым. Когда-то не было грязно-желтой плоскости повсюду, а был великий мир. Нет памяти,я не помню, никогда не было ничего, было всегда одно и то же, была плоскость, был убогий я, была плоскость, не было меня. Когда-то была всевечная желтая плоскость - вселенский пол под моим мокрым седалищем, и я разместился в одном из краев этого местечка. Я взывал к иным формообразам, но их не существовало, как не ыбло и каких-нибудь дерзко висящих линий; я молил неизвестно кого о сладких иконах, об интересных препонах, о завораживающих обертонах, но ответ отсутствовал. Я раскрыл зрючий зев, увидел склизкого себя - сморщенный сгусток души посреди желтизны - и возопил вверх в унынии и мраке. Но глухое небо никак не отреагировало на мои внутренние вопли. Кто ж я? Я рожден здесь этой плоскостной утробой, я выкормлен сам собою и воспитан тотальным не-присутствием разнообразных приятных вмешательств в свой мирок; я запутан убожеством этого вопиющего пейзажа. Я придавлен пустотой своего нахождения посреди здешнего вещественного желтого сгущения, расколовшего пространство на видимую и невидимую часть. Я не верю в низ, я надеюсь на верх.

И что же есть денек, как не апофеоз моего существования? Почему изменения заметны?

Цмипкс дернулся, чавкнув своим мокристым тельцем, кувыркнулся, оставляя влажный высыхающий след. Он мог передвигаться, направляя себя туда, или сюда. Он устремился назад, переплюхиваясь с одной своей точки на другую, и вскоре уже был совершенно вдругом, таком же, как и первое, месте. Он расркыл зрючий зев и осознал бесполезность движения. Движения как будто не было, хотя и струился мягкий след. В отчаянии Цмипкс резко зачмокал в обратную сторону, убыстряясь и убыстряясь. Он напоминал округлившегося спец-слизняка, управляемого по радио, который с какой-то потайной, военной целью катится по ровному желтому асфальту. Но Цмипкс не был желтым, он имел собственный, неявный, глубинный цвет. Иногда этот цвет казался скопищем всех возможных цветов, а иногда он выглядел бурым и каким-то непроявленным, словно цвет раскрытой для семени почвы.

Цмипкс, почуяв в себе странные мощные силы, стремительно двигался наобум, совершая неровные зигзаги. Было нечто отчаянно-унылое в бешенстве его стабильного ускорения. Он мокрел пропорционально своей быстроте и оставлял после себя уже целый ручееквлаги. "Да будет же здесь хоть что-то другое!" - яростно подумал он, захлебываясь от тоски и скорости, и тут его сморщенное разогнавшееся тельце неожиданно столкнулось с ярко-зеленой упругой неизвестной массой. Цмипкс отлетел от нее и немедленно раскрылзрючий зев. И он услышал.

- Яж, яж. Вещество, круг, вжинь. На мочке, на мочке, вжинь, вжинь. Здесь, малость, здесь, малость. Яж вскочь, мочка зачем? Вжинь, круг, вжинь, круг. Есть, есть. Нет -уаааа!!!

- Почему я могу тебя слышать? - неизвестно чем спросил Цмипкс, удивляясь своему прекрасному звуку.

- Есть - нет, есть - нет, господи, пощади меня, помилуй мя, злочемуж твоя спать, яж несчастный мооооолится те, бжоже, бжоже, бжожик.

Цмипкс разъял зев, рассматривая существо. Зеленая масса устремлялась ввысь длинной тонкой волнистой колбаской и оканчивалась резко утолщающейся правильно-треугольной шляпкой. В центре шляпки находился яркий красный квадратик. Существо стояло на расширяющемся своем основании, которое источало благоухающую желтую жидкость. Оно мерно колыхалось и думало разные мысли, которые явственно слышал Цмипкс.

- Почему я тебя слышу? - спросил Цмипкс, поняв вдруг, что он тоже это не говорит, а думает.

- Яж! Ты - Господи! Ты меня преобразил!

- Кто ты?

- Ты знаешь!

- Знаю, - согласился Цмипкс, подчмокиваясь поближе. - Ты - яж, самый микроскопический зверь Звезды. Как ты оказался на мочке? Почему ты думаешь, у тебя ведь нет...

- Ты! - влюбленно выкрикнуло существо, склоняя свою шляпку перед Цмипксом. - Ты милостив, я пришел сюда, чтобы видеть тебя, Господи! И я вижу тебя, я думаю, я расширил, я освободил... Я...

- Что есть мочка? - неожиданно вдруг спросил Цмипкс.

- Мочка - след сапожка прекрасной Доссь, граница миров, дверь в неведомое. Это - высь, только я мог добраться, я вознесся, я двигаюсь на мочевой подушке, я напился, теперь я ссу, и лечу, ползу, перемещаюсь по мочке, а она бесконечна, волшебна, чудесна... Я не могу дальше, я теперь вижу, мыслю, но я не могу сквозь, и ты - Господи...

- Я тоже не могу, - сказал Цмипкс. - Мне нужен денек.

- К чему денек, когда - вечность!.. - в яростном порыве воскликнуло яж. - Теперь я могу...

- Это - твоя моча? - спросил Цмипкс, мысленно указуя на благоухающую жидкость.

- Конечно! - восторженно вымыслило существо. - Я на ней еду. Моча - мочка - мочь. Мочка - это от сапожка, когда Доссь делает шню, она стрепечет сапожками, оставляя такие мочки, и они-то и есть вершины тайн. Они - в самом верху, они - самые малые,только я могу... Но я не могу...

- А обратно?

- Да!.. - сокрушенно подумало яж. - Понимаю, я должен обратно, спасать остальных, которых нет, или есть, но почему ж я, почему ж я, Господи, а, понимаю, ты спас самого тупорылого, чтоб показать, что всех остальных и подавно спасешь... Облагородь какашку - а уж великая душа сама собою разумеется... Славьсь! Славьсь! Славьсь! Я не подкачаю.

- Я хочу обратно, - заявил Цмипкс.

- Господи?.. - в ужасе вымолвило существо, затрепетав. - Сам в мир? Крушить, судить? Время пришло?

- Что есть время? - спросил Цмипкс.

- Ты знаешь! - любовно выпело существо.

- Нет, не пришло.

- Славьсь! Славьсь!

- Я хочу вниз - это вверх?

- Вниз, это для меня вверх, то есть, для тебя, то есть... Ну, вон туда, - существо указало шляпкой на далекое тусклое небо.

- Как же? - спросил Цмипкс.

- Я просто отцеплюсь - и все. Я ж держусь мочою за эту мочку. Я часто здесь бываю, но я не думал... Я не думал, не думал, не думал, о, радость думать, шмяк, шмяк! О, радость...

- Бери меня, - сказал Цмипкс.

- Я не могу, я ж тебя не вижу, только дымка, контуры, нереальность, величие.

- Возьми контур, - сказал Цмипкс.

Яж наклонило шляпку прямо к Цмипксу, поднесло свой красный квадратик к его неожиданно расцветшему радужным блеском тельцу, и тут же Цмипкс вдруг прыгнул вверх (или вниз) и приклеился к этому квадратику.

- Господи! - вославило существо.

- Отцепляйся, - приказал Цмипкс.

Существо с шумом зассало, выпуская из себя всю мочу. Затем раздался громкий всхлюп, и немедленно оно и Цмипкс стали падать ввысь, зависнув в пространстве между желтой плоскостью и таинственным нижним небом, за которым, наверное, скрывался некий мир. Цмипкс стал свободным и воздушным, словно вспомнив свое счастливое изначальное естество, и вдруг он дернулся, отклеиваясь от Яж, и стал падать в одиночку, ощущая мягкое струение пустоты вокруг и чувствуя неожиданный восторг. Яж свилось в подобие клубка, и из его утолщенной нижней части разлетались повсюду капельки мочи.

- Господи! - громко подумало Яж.

- Что там? - спросил Цмипкс.

- Звезда!!! - выкрикнуло падающее существо.

Тусклое небо приближалось, становясь каким-то сине-желтым, и в нем начинали проступать неясные светлые очертания. Вдруг возникло подобие горизонта, который ограничивал небо со всех сторон, и вокруг неба была желтая тьма. Раньше, с мочки, этот горизонт не был заметен и терялся в общем грязно-желтом небесном фоне, теперь же он напоминал выход из гигантского кратера, или же конец трубы смерти, по которой летит умершая душа. В Цмипксе разливалось блаженное чувство восхитительной неизвестности. Он слегка вращался вокруг собственной оси, приближаясь к концу этого неожиданного гигантского тоннеля: яркие контуры все более и более проступали там. Яж падало рядом, сверкая красным квадратиком. И тут, когда наступил миг вылета, и прекрасный грубо-песчаный пейзаж возник повсюду, заменив собою тусклое небо, которое в него превратилось, и яркие малиновые точки проступили на склонах угловатых холмиков, поблескивающих под желто-серебряным светом, некая мощная сила мгновенно сжала Цмипкса, зачарованного тем, что он увидел, и остановила его путь в ослепительную, мертвенную, желтоватую бездну, разворачивая его зрючим зевом взад.

- Склага! - выдохнул пораженный Цмипкс тут же вспоминая свое наказание и суть. - Что это?

- Ты - шустр! - прогрохотал гигантский Склага, похожий на двугорбый пригорок. - Ты уже проявил Яж, встретив его, и собирался вылетать на старую Звезду. Ну-ну!! Ты - плох! Повезло ж!

- Что там? Где Яж?

- Я его отправил умненьким существом на планету Бязда - ты ж его преобразил, он же был скланью, а сейчас - умственник! Ты пробыл денек, я тебе возвращаю щупиньки, не шали, а сюда больше не появляйся. Ишь! Впрочем, ты и дорожки не найдешь пока...

- А что же это? Здесь раньше жили звезды?

- Да. Это проход, выход, мочка. Не думал я, что ты сможешь туда выгрести... Зачем ты?

- Но что это все?

- Пора назад, - сказал Склага. - Сейчас у тебя еще бздетство. Ты скоро все узнаешь. В учёбище. В учёбище. В учёбище.

13.

- Звезд есть высшее на Звезде и вне Звезды, и мы все - звезды!

Так говорил в учёбище сучитель Валя, превратив себя в выпученно-яркий, угольчатый зоореол. Не было времени, бздетство навсегда, а в учёбище один миг, миг, миг!.. Звездючки воспаряли в полуквадратной зале, воспринимая всё. И Цмипкс и Тьюбющ, степенно расправив щупики, слушали мысленные вскрики сучителя, обращенные в их центры.

- Звезд есть самое из самых, победа над тягомутью тверднопородной, над срутиной тварческой; звезд есть творчество, а не убожество (у, божество!) бксстворчатое!.. Вы это знаете, но вы еще узнаете. Вот здеся наши щупики.

Валя выявил свои щупики, кокетливо пожурчав ими в радужном воздухе залы.

- Они могут сделать нас всем. Вы знаете!

- Мы - звезды!! - хором отозвались пученики.

- Могут завязать нас в виде жочемука или хни!..

- Звезды!!

- Могут обратить нас в стол, иль в дух.

- Звезды!!

- Могут лишить нас формы, нюха, низа.

- Э!

- Могут слить нас, как жидкость, в водную эсфирь мира.

- О!

- Могут подтянуть нас к виду сфермы вселенской.

- Э!

- Могут показать нас, как блюдей с таинственными тарелочками на усах!

- Э!

- Мы можем все! Мощь наша - зассуга наша древнистая, она - добро! Но было другое время, - так было не всегда.

14.

Учёбище представляло собой ворончатый провал света в предельнорадостном мире Звезды. Бздетство можно стряхнуть с себя, словно пыль галактик - так! Сучитель Валя сократился до зияющей точки самого себя, сотворив щупиками небольшие пппппарты. Он ыговаривал, остальные внимали.

- Когда время билось потайной механизмой мирской, звезды назывались зездами. Или сездами, как хотите. Они выглядели, будто четырехшуястый ворсянник, пять бошечек, колесики-ножки и глубинная высшая устремленность. И они уничтожали самих себя, чтобы достичь свободы и труда. Бакаления и бакаления срабатывали они свой окружной пейзаж, напоминающий бездуховную красоту. Сверху зезды выглядели кривыми небольшими плевочками, но они были тверды! Это был яростный народчик, вдыхающий газы родной планеты. Низшие существа также обитали там. Зезды вмазывали их своими порами. Они сжирали души этих существ, дабы поддержать свое бытье.

- Прекрасно! - неожиданно для всех вякнул Цмипкс.

- Да! - хрякнул Валя. - Но нет! Это была убожественная гнусь, а не божественная жизнь, как сейчас!

- Мы - звезды! - какнули все.

- Звезды!! - образовав щель на своих щупиках повторил сучитель. Пученики пульсировали красным счастьем от экстаза.

- Это было крученое, порченое, верченое времешко, в котором царила смерть! И были тогда трупики, а не щупики, зезды становились жочемуками, и не было выхода из того маразма бытийственности! Вам по духу моя элекция?

- Э! Э!

- Кровяно-буйственные бугорки окутывали поверхность планетки, будто псарные цветки мучающихся засором рощ. Испарения гнильственности выпукивались над почвяной горизонталью нашей бывшей домовухи. Обиталище наше было мразно-желтым, как склиз мирового безобразья. Но мы стремились ввысь!

- Мы - звезды!

- Мы солились и солились, и наши вздохи достигали шестерен Бога! Или Богжа, как хотите. Мы обратились, и овраг святости разрезался пред нашими грешняковыми взглядами. Мы самосожрались за преображение своих личностных душ. Мы взмахнули чучей и приблизились к губежу своего смрадистого состояния. Мы...

- Обратно! - вдруг выкрикнул Цмипкс.

- Что обратно?

- Надо пройти сей путь наоборот! И чтобы снова был свой рот! И род!

- Валя превратился в гигантскую зубатую щель, стал громко хахакать, сияя лазурью.

- Разве у тебя нет родов? - спросил Зущь.

- Есть, - смутился Цмипкс, преобразив себя в сплющенный сосуд, расширяющийся кверху.

- Вот так и выглядел зезд! - воскликнул Валя, тремя щупиками-стрелочками указывая на Цмипкса.

"Я счастлив", - подумал Цмипкс

- Мы солились и солились в этом виде, нашим божеством была Доссь, живущая в хряпушке, но время завершилось, мы выперднули, как пробочка, из кутерьмы нашего реальства, мы выдавились, как прыщщщщщщщщь из пушечки, и теперь мы не зезды, а звезды! Мы преобразились сами и преобразили нашу Звезду. Теперь мы вне времени и пространства, и везде. И на Звезде!

- Звезды! Звезды!

- Случился переход, Доссь была нашим дверным проемом, у Досси есть сапожки, оставляющие след, и мы все вошли в этот след онажды и пропали, сгинули. исчезли с поверхности Зезды, но мы обрели Звезду!

- Мочка? - спросил Цмипкс.

- Это - мочка! След сапожка Доссь, мы поднялись на самую верховину, мы стали самыми микромаленькими, нами можно было пренебречь, мы наблевали на самих себя, мы настрали, накучковали... И выпалились, будто дар выси. Сквозь мочку, сквозь Доссь. Нет больше зездов, есть звезды. Мы верим в Соль!

- Соль?!

- Мы солились и солились, и Соль нас ест, смерди больше нет, есть одно постепенное бесцветие. Мы теряем цвет и теряем свет, мы теряем щупики и теряем центр, и мы идем в Свет. Соль нас ведет, мы идем в Чистый Мир! Чтоб обесцветиться, надо стать совершенно-центряковыми, надо лишиться щупиков-грешняков, перестать летать и мечтать, уйти от помощи жочемукам, и от грез, и от кусачек. Это путь в Чистый Мир; Хнарь больше не светит нам, но над нами зияют казуары!

- Казуары! - повторили все.

- Казуары выше звезд, выше нас! Но мы - звезды!

- Звезды!

- Может быть, Соль приведет нас к казуарам, и мы станем казуарами, а, может быть, выше их. Всё тайничково и секретственно. Мы не знаем Соль. Но мы верим в Соль!

- Соль!!

- Может, казуары приветят нас, может, тыда ведет нас выцветание. Это - порыв, это - порыв во всем, мы тогда только вступили на упть Выси и Чисти, мы усмердили нашу Доссь, ужрав е сапожки, и осталась только ее мочка, но мы еще выцветем! Блеск казуаров и дух Соли осеняют наши щупики, которые отпадут, словно несовершенный дух, пропуская наши обездушенные центры в Чистый Мир!! Мы скоро оторвемся, и тогда никакая мочка не будет более нас привязывать к калу нашего прошлого пребывания и состояния. Самые охерительные из нас уже выцвели! Это Какаша, это Хня. Смерди нет, надо выцвести! Так вот, миленькие звезды, бывшие звездючки, в этом и есть наша примочка! Вы поняли? Вам ясно? А? А?

- Нам понятно, - ответствовали звезды в зале.

- Ну тогда, все. Вот вы и закончили учёбище. Остальное вы можете делать, думать и высаживать самостийно. Продолжайте свои восторги. Отныне вы - полноценностные звезды. Но помните Соль и бесцветие без света!

- Полетели заниматься мазью, - предложил Цмипксу Тьюбющ.

15.

Однажды Цмипкс услаждал самого себя. В ярком, красно-юрком месте, которое он сам создал, он пронизывал все кружочки и палочки. Казуары были заслонены синью крышки, нависающей над усложем Цмипкса. Он был свернут в гигантскую светлую кишку, походящую на выделенную из грунта некую сложную нору, и, настраиваясь на свет, пытался ликвидировать цвет. Пробирающийся мимо Хун дунул и засунул щупик в Цмипксов кокон.

- Ва! - вздернулся Цмипкс, ничего не ожидая.

- Как же ты хорош, как чудесен... - влажно зашонил Хун, - какая у тебя цепонька... Я дребещу... Я срю...

- Чего же ты хочешь? - просто вспроснул Цмипкс, преображаясь в булькающий тромб.

- Ты так свеж... Так сален... Так намочен... Так струен... Ты - сталь! Сталь!

- Что это? - недовольственно смял Цмипкс.

- Я смолею, увиживая твой стон, Цмипкс! Я жарюсь, когда ты ешь, когда ты сышь, когда ты мнешь. Засыпь мне под поньку свой порошок, настри мне в парк, наси на мой кущак! Выбзди меня, вылижи, вынь! Займемся блюбовью?

- Что это?..

- Блюбовь! Блюбовь! Акт злочатия новозвезда, высшая услсдада, онаслаждение!..

- Я не знаю, - растерянно, приобретая обыкновенный центрово-щупиковый вид, молвил Цмипкс.

- Ты никогда этим не занимался?

- Не.

- Ты - ежик?.. У, прелесть, у, мечта! Сейчас мы тебя гермафлорируем.

- Что?

- Гетерастически гермафлорируем!..

- А как?

- Как хочешь. Всё может быть блюбовью, и всё может быть гермафлорацией. Для нас ведь все возможно, мы же звезды?..

- Звезды!

- Звезды, ответь, не слышу?

- Звезды!!!

- Ну, вот. Ну, изобрази мне какую-нибудь стеночку, или штопорик.

Цмипкс немедленно изогнулся длинной проволочной сероватой змейкой.

- Ну... нормально. Для моей коллекции это будет чем-то новым, - удовлетворенно пыхнул Хун. После этого он взметнулся, отлетел вон из этого места мира и белым тяжелым метеорцем стремглав обрушился на змеящегося Цмипкса. Змейка сжалась в черный оскорбленный шар, вновь возникла штопориком и вбуравилась в Хуна.

- Все, все! - взвоплил тот. - Уже все!

- Что?.. - обиженно сявкнул Цмипкс, вывинчиваясь из стеночного тела Хуна, которое он успел проткнуть.

- Я тебя уже гермафлорировал, сжав дальше можно разнообразить блюбовь!

- Это что, и есть гермафлорация? - спросил Цмипкс.

- Да.

- Фу, - сказал Цмипкс, - в таком случае, я гермафлорирован еще в бздетстве!

- Это заметно... - злобно прошептал Хун. - Ты, наверное, никакой и не ежик. Ну, неважно. Ты ведь можешь стать ежиком, если захочешь, мы же звезды? Давай же, давай же займемся блюбовью, мой слинь, моя чумичка, моя любимейшая рвонь!..

- Это вот так? - угрожающе спросил Цмипкс.

- Могу показать классическую позу, - важно заявил Хун.

- Это как?

- Прими свой вид!

Цмипкс послушно стал характерным центрово-щупиковым звездом. Хун тоже возник в этом главном облике, тут же немедленно кинулся к Цмипксу и принялся прижимать свой центр к его, переплетая их щупики.

- А, а, а, - сряхтел Хун, трясь об Цмипкса. Цмипксу стало противно, и он отскочил, высвобождаясь.

- Куда!! - гнойственно крикнул Хун. - Я только начал!

- Мне не нравится, - сказал Цмипкс. - Я не люблю блюбовь.

- Ты ж еще ничего не знаешь!

- Покажи.

- О, какой ты вспучный!..

- Если б ты был моим другом, иным, установленным, тонким, грубым... Ты ж - звезд?

- А?.. - растерялся Хун.

- И я - звезд. Не интересно.

- Но мы можем быть любыми!.. - обескураженно сюкнул Хун. - Мы - высшие! Наша блюбовь - венец и предел! Давай превратимся в вазелиновые кубы! В выпиливание ротозеек!

- Какая разница? - срезал Цмипкс. - Ты - как я, а я - звезд.

- Мы - звезды! - непонятливо воскликнул Хун.

- Не интересно.

- Ты ж еще ничего не знаешь!

- Покажи.

Хун сотворил малиновую мягкую мель среди лилово-бурдящих, испаряющихся ласковых вод бездонного потока, струящегося по мерцающей желтыми всполохами равнине, окаймленной красной полоской низеньких ласковых гор. На мели был лаковый гамак, и в нем бежево-радужным слизняком распластался сам Хун. Он издал призывный метазвук, засиял и втянул в свою пору обращенного в элементарную анти-частицу Цмипкса. Цмипкс погиб; визгливый мощнейший взрыв разломал реальность на энергетические сгустки. После вечности удовлетворение затопило каждый щупик Хуна. Он сказал:

- А?

Цмипкс недовольно зыкнул.

Хун взрастил из себя красивое кольцо, покатился по саду, где стояли тени восторженных божеств. Он вздымал синюю пыль; клубки чар кружили над ним, как нимбы, лишенные святых. Он упал на грунт, засияв, и вырос столбиком надежды перед превращенным в волосатую присоску Цмипксом.

- О, растение конца, вздыбь меня, откинь, отлучи!.. Я - твой, мы - наш, вы - ее... Я стану единоцветным, если ты не упишешь мою волю к победе над кругом...

Цмипкс сгогнил.

- Главное, что было меж нами - след трухи индольной, галактика нити, страх...

Хун навис над жгутом Цмипкса, брызнул коричневой взвесью и расколол пространство. Они замельтешили в поисках цветоформ; наслоения их друг на друга пахли ароматом смолеющего козырька. Мигали световые всплески, природа вертелась вокруг них каруселью загадочных палочек. Четырехпазуховый Хун обнажил толстую цепочку и обкрутил ею отделенный от кучки пульс Цмипкса. Цмипкс засмердел, разбрасывая яблочные катышки, Хун умялся.

- Это что: блюбовь? - раздражился Цмипкс.

- Блюбовь, блюбовь!

- Это - бздетский бред!.. Одинаковая тщета.

- А так?

Хун стал ореолом, центр его горел раем. Фигура его, восстающая над вспучезарием сладотравным, зияла предчувствием иных миров. Не двигаясь, он пролетел над водой, не возвращаясь, он находился в начале. Он был одет в свежую парчу, психодробные черевички и шар. Он казался лучшим из сущностей, меньим из гадостей, вазелизой прибежища. Мудрозвонно он висел между вселенской дверью и косяком и был притягателен, как ангельский артист.

Цмипкс дерьмом устремился к высшему. Хлюпая, он возопил в ужасе, моля обо всем. Низ его положения возжаждал возникшего небесного сранника. Хун взмахнул волшебной закорючкой, милостиво опустил Цмипкса и поковырялся в нем. Фон их игр покрылся алыми крапинками. Цмипкс стал дырой.

Неожиданно Хун обратился большой желтоватой планетой, восоздав Цмипкса в виде точно такой же планеты, крутящейся рядышком. Он завертелся вокруг оси, убыстряясь и убыстряясь. Цмипкс кружился в другую сторону. Планеты были гладкими, словно чьи-то выбритые щеки. Хун приближался к Цмипксу, усиливая верчение. Цмипкс начал инстинктивно отступать. Хун ринулся вперед, замерев прямо перед Цмипксом,