Когда пересекаешь границу в Ногалисе, штат Аризона, суровые американские таможенники, некоторые с бледными лицами и в зловещих очках в металлической оправе, просматривают твои незамысловатые пожитки в поисках следов правонарушений, и ты терпеливо ждешь, как всегда в Америке, окруженный бесконечными полицейскими с их вечными законами против (никогда - за); но вот проходишь через проволочную калитку - и ты в Мексике. Такое ощущение, будто только что отпросился из школы, наврал учительнице, мол, болит голова, и она сказала: "Иди домой" - свобода, и еще только два часа дня. Или такое ощущение, словно пришел со скучной воскресной службы, скинул с себя пиджак, переоделся в мякенький старенький тертый гладкий комбинезон и побежал играть на улицу. Здесь, в Мексике, вокруг радостные улыбающиеся лица, или с печатью заботы - лица влюблённых, отцов семейств и полицейских. - Музыка доносится из кантины за маленьким парком с воздушными шариками и фруктовым мороженым на палочках. Посреди парка - сцена для настоящих концертов для народа, бесплатных, где выступают поколения исполнителей на маримбе, а сейчас джазовый оркестрик, словно сошедший с картины Ороско, играет гимны во здравие El Presidente. - Ты заходишь в бар за пивом - вокруг мексиканцы играют в биллиард, пекут кукурузные лепешки тако, носят сомбреро, а некоторые - пистолеты на широких ковбойских поясах, богатые посетители хором орут песни и швыряют песо к ногам обходящих зал музыкантов. Грандиозное ощущение, что попадаешь в страну чистой Радости, тем более, что совсем рядом мрачный Техас и Аризона и весь Юго-запад. Здесь вдруг чувствуешь совсем другое отношение к жизни - феллахское - вневременная веселость людей, не задумывающихся о великих культурных процессах цивилизации. То же видишь в Марокко, и во всей Латинской Америке, в Даккаре, в Курдистане. В Мексике нет насилия: все эти страшные истории про Мексику придумали голливудские сценаристы и писатели, приезжавшие сюда специально за насилием. Один мой приятель предпочитает устраивать пьяные дебоши в Мексике, потому что здесь почти невозможно попасть в участок за хулиганское поведение. Да что говорить, я своими глазами видел, как два мексиканца устроили показательное выступление по борьбе посреди улицы, перекрыв всё движение, громко смеясь и крича - при этом люди проходили мимо, улыбаясь. В принципе, Мексика - страна спокойная и совсем не жестокая, даже если, как я, путешествуешь среди страшных (по американским меркам) персонажей. И чем дальше от границы и глубже в страну - проще и спокойнее все становится: американская цивилизация, словно туча, нависла над границей.

ЗЕМЛЯ - ВЕЩЬ СУГУБО ИНДЕЙСКАЯ. Я сижу на земляном полу хижины и скатываю себе громадную самокрутку с марихуаной. Всё это происходит недалеко от Масатлана - мировой столицы опиума, и мы всыпали опиум в наши профессионально забитые косяки, и наши пятки были черны.

Мы говорили о революции. Хозяин считал, что раз раньше индейцам принадлежала вся Америка - и Северная и Южная, - пришла пора сказать: "La tierra esta la notre" (Это наша земля), и он с сумасшедшим видом повторял это, щелкая языком, пожимая плечами, словно показывая нам, что он сомневается, понимаем ли мы всю суть того, что он говорит. Но я был там и все прекрасно понимал. А в углу за столиком сидела восемнадцатилетняя жена хозяина, и свет свечи играл на её лице - в её взгляде читался опий, или просто сознание своей важности, как жены человека, который утром рубил дрова, вяло и лениво опуская топор, постоянно оборачиваясь, чтобы что-то сказать жене. Сонный полуденный гул феллахской деревни недалеко от моря - теплого тихого океанского тропика рака. И цепь гор на горизонте, похожая на хребет громадного животного, уходит на север до самого Калехико и дальше Шаста, и Модок, и Паско, откуда уже видна река Колумбия. Сюда меня привела тысячемильная проселочная дорога - тихие сумасшедшие автобусы образца 31 года, узкие, высокие, с рукоятками рычагов, уходящими под пол и деревянными сидениями - бесконечная тряска в пыли мимо городков, хижин, прилавков с подгоревшими тортиллами - вымученная дорога к опиумному королевству. О Господи - я смотрел на нашего хозяина. В углу на земле спал солдат мексиканской армии - ещё один революционер. Индеец сошел с ума. "La tierra este la notre"- мой спутник Энрике не выговаривал "х" - у него получалось "к" - испанское имя его родного города Вера Круз не имело отношения к его индейским корням, он был из племени миштеков. В автобусе, трясущемся через бесконечную пустыню, он орал:

- Caliente! Жарко! Совсем не колодно - качу сказать. Понимаешь?

- Ага!

- Карашо!

-Ты хочешь сказать - "хорошо"?

-Какая первый буква?.

-"х" -"к"?

-Да нет - "х" -Я не уметь говорить "к" - не получаться!

И когда он говорил это "к", его нижняя челюсть выпячивалась, и лицо становилось совсем индейским. Теперь он сидел на земляном полу и в чем-то убеждал хозяина, судя по всему, бывшего местным королём очередной затерянной в пустыне банды: по его манере говорить со снисходительной улыбкой на любую тему, словно он коронованный монарх - убеждая, защищая, требуя. Я молча сидел в углу рядом с Херальдо, который с восхищением наблюдал, как его брат обращается к королю с речью по поводу этого странного гринго с рюкзаком. Энрике кивал головой, похабно улыбался, как старый торговец, бросал косые взгляды на жену хозяина, облизывался, закусывал губу и подымал глаза в загадочную темноту потолка, где играли блики свечи, в хижине под звездами тропика рака. Лунным светом залиты скалы за El Capitan и дальше до самых панамских болот.

Хозяин поднял громадную руку, направив указательный палец в неведомую даль - В сердце каменных гор на великом плато! Золото войны лежит глубоко! Кровь на стенах пещер! Мы выгоним змею из леса! Мы обломаем крылья большой птице! Мы будем жить в железных домах на лоскутных полях!

"Si" - говорит наш молчаливый друг с края соломенной постели. Его зовут Эстрандо. Козлиная бородка, грустные черные глаза - в глазах опий - странный колдун рядом со своим королём. Он вставлял пару слов, но дальше его не слушали: он утомлял всех своей чрезмерной артистичностью. Им же была нужна кровавая первобытная жертва. Ни один серьезный антрополог не должен забывать о каннибалах или избегать упоминание Ауки. Дайте мне лук и стрелы. Я готов. Я уже иду. Где мои доспехи - переспехи. Воин храбреет старея - мечта молодого война. Тише. Наш король не любил всю эту романтику. Он слушал реальные планы Энрике, мимоходом отмечая галлюцинации Эстрандо - гортанные безумно-лаконичные фразы затуманенного сознания, из которых король узнавал всё о своём отражении в другой реальности. На меня он смотрел с нескрываемым подозрением.

Он спросил по-испански: "Может, этот гринго - человек ФБР, который выслеживает его от самого Лос-Анджелеса?" Я услышал и сказал:"Нет". Энрике пытался объяснить ему, что я "interessa", при этом он приставлял палец к виску, имея в виду, что я интересуюсь миром - он также сказал, что я учу испанский, я - голова ("cabeza") и "chucarro"(курю траву); последнее короля не интересовало.

Когда-то давно он шел по Лос-Анджелесу - босые ноги, ладони в стороны, смуглое лицо к свету фонарей - и какой-то полицейский или бандит сорвал распятие с его шеи; его лицо исказилось, когда он вспоминал об этом. Его месть была либо астральной, либо кто-то остался лежать на асфальте - и вот теперь я пришел за ним - человек ФБР - выслеживаю мексиканских преступников, оставивших следы босых ног в лос-анжелесских переулках - цепи в тюрьмах - потенциальные герои революции - чёрные усы блестят в розовом закате. Он показал мне на кусочек опиума - я назвал его на испанском. Он слегка успокоился. Энрике продолжал речь в мою защиту. В углу загадочно улыбался колдун, ему было не до сумасшествий, придворных балов, пьяных песен и походов по кварталам публичных домов. Он был как Гёте при дворе короля Фредерика. Невидимые телепатические волны пронизывали хижину, и вдруг король окончательно поверил в меня - и я услышал, как в его мыслях скипетр выпал из усталой руки.

И рядом великолепие масатланского моря и бесконечная розовая равнина с серыми силуэтами ослов, коричневыми силуэтами лошадей и быков, и зеленое пульке из кактусов.

И три muchachas в двух милях от нас в самом центре круглой розовой вселенной - их мягкий разговор не доносился до нас, как и до них не доносился рёв масатланских волн - мягкие морские ветры, три острова в миле от берега, скалы, крыши феллахского города на закате.

ТАК ВОТ, Я ОПОЗДАЛ НА КОРАБЛЬ В САН-ПЕДРО и теперь был в серединной точке своего долгого пути от границы в Ногалесе, штат Аризона, до Мехико. Я проехал это расстояние вдоль западного берега Мексики дешёвыми автобусами. Я познакомился с Энрике и его младшим братом Херальдо в маленькой деревушке посреди сонорской пустыни, пока пассажиры разминали затёкшие ноги, а рядом толстые индианки продавали жареные тортиллы прямо с железных печей, и когда я ждал своей очереди, поросята мило тёрлись об мои ноги. Черноволосый черноглазый Энрике оказался отличным парнем. Они с младшим братом совершали героическое двухтысячемильное путешествие в город Вера Круз на берегу Мексиканского залива. Причину поездки я так и не узнал. Всё, что мне было известно, это то, что в его самодельном деревянном радиоприёмнике спрятано стаканов пять сильнейшей тёмно-зеленой марихуаны, со следами мха и черными волосками - все признаки хорошей травы. Мы сразу же принялись курить её среди кактусов за автобусными остановками, на солнцепёке, умирая от смеха. Херальдо сидел рядом, но ему было только восемнадцать, и брат не разрешал ему курить. "А пачему? А патаму, что трава делать плохо глаза и делать плохо la ley (вредна для глаз и противозаконна). А нам можно". Он решил показать мне страну: немножко говорил по-английски и пытался передать эпическое величие своей родины. Я с ним полностью соглашался. "Видишь?" - он показывал мне рукой на далёкие горные вершины - "Мексика!"

Как я уже говорил, ехали мы на старом высоком и узком автобусе с деревянными скамейками, где пассажиры в платках и соломенных шляпах сидели со всеми своими козами, поросятами и курами, а дети ехали на крыше или высунувшись из дверей в конце автобуса - при этом пели и кричали. Мы тряслись по тысячемильному проселку, и когда дорогу пересекала река, автобус медленно переезжал её, смывая грязь с бортов, и мы ехали дальше. Загадочные города типа Навахоа, где, гуляя один, я подсмотрел сцену на базаре: мясник стоит перед кучей мерзкого, облепленного мухами мяса, а худые паршивые феллахские собаки скулят под столом. И город Los Mochis (Мухи), где мы, как цари, сидели за липкими столиками, попивая апельсиновый сок, а вокруг всё взбудоражено последней новостью из местной газеты: ночью начальник полиции и мэр устроили дуэль. Весь город в радостном волнении - револьверы на поясе - бах - бах - оба лежат в грязи рядом с кантиной.

А теперь мы были в следующем городке штата Синалоа, слезли со старенького автобуса и в полночь шли по пустым улицам мимо трущоб и баров ("Это не есть корошо мы идти в кантина - это делать плохо la ley - говорил Энрике).Херальдо нес мой рюкзак, как настоящий друг и брат, мы прошли большую грязную площадь и увидели несколько хижин, образующих маленькую деревню недалеко от залитого лунным светом прибоя. Мы постучали в дверь опиумного короля и были допущены в его кухню, где горела свеча, и скоро усатый хозяин и его странный друг с козлиной бородкой посыпали наши сигары из марихуаны щепотками чистого красного опиума.

Хозяин разрешил нам заночевать в шалаше недалеко от дома. Там жил Эстрандо, который радушно проводил нас со свечой, убрал из шалаша все свои пожитки, состоящие из спрятанного под соломой опиума и пошёл спать куда-то ещё. У нас на троих было одно одеяло, и мы бросили монету, кому спать посередине - выпало Херальдо, который не возражал. Наутро проснувшись, я прильнул к щелям в стене шалаша: сонная милая деревня, такие же хижины, как та, где мы были ночью, девушки несут кувшины с водой от главного колодца, пахнет жареными лепешками, лают собаки, кричат дети, и посреди улицы наш хозяин колет дрова. Аккуратные половинки брёвнышек разлетаются в стороны - великолепное зрелище. И когда я стал искать туалет, меня отправили к древнему каменному сидению на возвышении посреди всей деревни - словно королевский трон на совершенно открытом пространстве - мимо меня с вежливой улыбкой проходили женщины, на меня таращились их дети с пальцем во рту, девушки напевали что-то за работой.

Мы собрались в дорогу дальше на автобусе в сторону Мехико, но сначала я купил два стакана травы, и в ту же секунду к нам вошли несколько мексиканских солдат и полицейских с грустными глазами. "Нас арестуют?" - спросил я у Энрике, он ответил, что всё в порядке, просто придётся слегка поделиться травой. Энрике отсыпал им примерно половину того, что у нас было, и они, присев на корточки рядом с нами, начали курить. Мне было совсем плохо после вчерашнего опиума, и я с ужасом смотрел на всех, готовый к тому, что меня сейчас проткнут вертелом, оторвут мне руки, распнут меня вверх ногами на кресте или сожгут в костре на этом древнем каменном сидении. Мне принесли очень острую похлёбку; лёжа на боку, я сделал пару глотков. Все понимающе улыбались. В меня словно влили расплавленный металл: я закашлялся, стал ловить широко открытым ртом воздух - и сразу же почувствовал себя лучше.

Мы отправились в путь. Херальдо снова нёс мой рюкзак, Энрике спрятал марихуану в радиоприёмник, мы торжественно пожали руки нашему хозяину и колдуну, потом также медленно и торжественно пожали руки всем десяти полицейским и пошли по пустой улице к городской автобусной станции. "Теперь", - Энрике похлопал свой радиоприёмник - "мы иметь всё, что котеть".

Палило солнце, и с нас лился пот. Когда мы проходили громаду церкви, построенной в старом испанском стиле, Энрике сказал: "Мы закодить туда сейчас". И я вдруг с удивлением подумал, что мы все католики. Мы вошли в церковь, Херальдо встал на колени, за ним и мы, перекрестились, и Энрике прошептал мне на ухо: " Видишь - корошо - прокладно - мы прятать от солнца на минута".

В Масатлане мы вышли на берег на закате, чтобы искупаться в ослепительном прибое. Энрике, с огромной дымящейся сигарой в руке, обернулся в сторону зелёных полей: "Видишь, далеко три девочка в поле?" Я не мог ничего разглядеть, кроме трёх точек почти на горизонте. "Три muchachas - это Мексика!" Он хотел, чтобы я ехал с ним в Вера Круз: "Я есть сапожник - ты оставаться домой с девочка - я работать. Ты писать интересные книжки, и мы иметь много девочки".

Я потерял его в Мехико. У меня не было денег, и я вынужден был жить у Берроуза. А ему Энрике совсем не понравился: "Не путайся с этими мексиканцами: они - банда проходимцев".

Я до сих пор храню заячью лапку, которую Энрике подарил мне на прощание.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО НЕДЕЛЬ я первый раз в жизни пошел на бой быков. Правда, это был "novillera" - бой для новичков, а не то настоящее зрелище для ценителей, которое показывают зимой. Посередине идеально круглой арены - аккуратный круг коричневой земли, специально тщательно выровненный граблями, прямо как на американском бейсбольном стадионе, только это - стадион смерти. Когда я занял свое место на трибуне, бык только что появился, и оркестр отыграл торжественный марш. Вокруг арены за решетчатой оградой стояли мальчики в расшитых одеждах. Они строго смотрели, как грозный черный блестящий бык выбегает из угла арены, откуда я его не ждал, и где он до этого громко мычал, почувствовав беду. Черные ноздри, громадные белые глаза, острые рога, широкая грудь при почти полном отсутствии живота, тонкие лоснящиеся ноги, готовые уйти в землю под этим страшным весом. Кто-то на трибунах захихикал. Бык галопом пересек поле, под блестящей на солнце шкурой был виден каждый мускул. К нему навстречу вышел матадор - бык ринулся в атаку - матадор убрал свой плащ, пропустив быка в сантиметрах от своего тела, заставил быка развернуться вслед за плащом и ушел гордо, как испанский гранд, спиной к ошарашенному быку, который не бросился вдогонку, как в "Крови и песке", чтобы забросить сеньора гранда на верхний ярус трибун. Представление продолжалось. Появилась старая пиратская лошадь с повязкой на глазу. На ней ехал пикадор - рыцарь с копьем. Он бросает в быка несколько тонких стальных стрел, они впиваются в лопатку, на что бык отвечает попыткой поднять клячу - слава богу, на ней железная кольчуга. Сумасшедшая сцена из древней истории. Но вдруг понимаешь, что началось неизбежное избиение, которое продолжается, и картинки сменяют друг друга с калейдоскопической быстротой. Вперед выходит храбрый маленький кривоногий человек, у него в руках два украшенных лентами дротика - он идёт навстречу быку - бык идёт навстречу человеку. Они едва не сталкиваются головами, в последний момент человек втыкает в быка свои дротики и резво убегает, так что я ахнуть не успел (а я действительно ахнул) - наверное, от быка очень трудно увернуться. Всё отлично, теперь кровь течёт по бокам животного, как у Христа на картине Марлоу. Опять выходит матадор и несколько раз проделывает свой старый трюк с плащом, и потом - ещё одна порция дротиков, остающихся ярким флагом в теле живого, страдающего быка - и трибуны довольны. Рывки быка становятся беспорядочным метанием, и наш серьезный герой матадор выходит на арену для заключительного действия. Звучит барабанная дробь, зрители замолкают, и настаёт полная тишина, будто облако закрыло солнце - слышно, как вдали разбивается бутылка, выпавшая из пьяных рук. Дети застыли с открытыми ртами - бык стоит, опустив голову, моля о пощаде, его бока бьются об рёбра, его плечи покрыты шрамами, как у святого Себастьяна. Храбрый молодой матадор осторожно подходит к быку, дразнит его ещё раз плащом, бык падает, снова встаёт на дрожащие ноги, прыгает вперёд - матадор, стоя на цыпочках, проводит его сквозь невидимые ворота и обручи. И мне совсем не хочется, чтобы рога задели это гибкое тело. Опять плащ дрожит перед быком, который стоит с мольбой в глазах:"Пустите меня домой". Матадор подходит ближе - бык пытается собрать разъезжающиеся ноги, но они скользят в пыли - он все-таки бросается вперед и отскакивает обратно перевести дух; матадор со шпагой в руке холодно смотрит ему в глаза. Бык ведет ушами, но не движется. Тогда все тело матадора задрожало от напряжения, как трясется пол под тяжестью сотен ног. Бык рванулся вперед еще на какой-то метр, подняв тучу пыли - матадор нагнулся над ним, словно человек, пытающийся взять что-то с раскаленной печи, и с размаху погрузил шпагу на треть в ложбину между бычьих лопаток. Бык зашатался, рукоятка шпаги качалась над его спиной - попытался бежать в сторону от матадора, поднял удивленные, почти человеческие глаза к небу и солнцу и стал захлебываться в собственной крови. Зрители в восторге! Кровь фонтаном ударила из его глотки, расплескавшись по всей арене - его колени подкосились, он закашлялся своей кровью и вдруг растянулся на земле, как большая кукла, голова бессильно упала на песок. Он все еще был жив, и еще один человек с кинжалом выбежал, чтобы перерезать ему шейный нерв - и все еще бык пытался закопать свою морду в песок, пережевывая свою кровь. Его глаза! О, его глаза! Идиоты на трибунах радостно хихикали, как будто развязка могла быть другой. Несколько истеричных лошадей пристегнули к быку, чтобы они уволокли его прочь, но цепь порвалась, и бык только слегка дернулся на пыльной арене, как мертвая муха, задетая случайным ботинком. Волочите его прочь! - последнее, что я увидел, был его почти человеческий глаз. Выводите следующего быка! - но сначала кровь убирают с арены, и человек с граблями разглаживает все неровности; женщины кричат "Ole!" и бросают цветы к ногам убийцы в парадных брюках. И я понял, что все умирает, и всем наплевать, и как ужасно жить, зная, что когда-нибудь ты будешь умирать, как этот бык, зажатый в орущем кругу людей.

Хай Алай, Мексика! Хай Алай!

В ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ПРЕБЫВАНИЯ в Мексике я зашел в небольшую церковь рядом с Редондас в Мехико. Было четыре часа дня. Весь день я пробегал по городу, доставляя посылки из почтовых отделений - на завтрак пожевал сливочной помадки, а теперь еще выпил две кружки пива и теперь отдыхал в церкви, созерцая пустоту.

Надо мной фигура распятого Христа, я сел под нее сразу, как ее увидел, мысленно поздоровавшись. ("Жан!" - позвали меня с улицы - я выбежал из дверей, но это кто-то окликал какую-то незнакомую женщину.) "Mon Jesus" - говорю я, подымая глаза к его красивому лицу, похожему на лицо актёра Роберта Митчама. Смерть закрыла ему глаза, вернее один глаз полуоткрыт, словно Роберт Митчам или укуреный Энрике смотрит на меня сквозь клубы дыма и говорит: "Всё, братишка, это конец". Его колени разодраны словно насквозь: глубокие шрамы - следы падений с тяжёлой ношей многомильного креста - его толкают - он ползёт по осмтрым камням, и к тому времени, как его распинают, ноги разбиты в одну сплошную рану. Я видел его словно воочию. Шрам от удара копья между ребер. Меня там не было. Если бы я там был, я закричал бы: "Остановитесь!" - и был бы распят вместе с ним. Святая Испания посылает жестоким кровавым мексиканским язычникам образ нежности и жалости, будто спрашивая: "Разве можно так поступать с человеком? Я ведь сын человеческий, я рождён человеком, я - человек, а вы готовы прибить меня гвоздями к кресту - распять человека и Бога - Я ведь Бог - вы готовы пробить мои связанные ноги длинными гвоздями со шляпками сплющенными от ударов молота - и это за то, что я проповедовал вам Любовь?" Он проповедовал вам любовь, а вы, идиоты, распяли его на кресте, и вы будете прощены.

Кровь струится по рукам к подмышкам и по бокам - мексиканцы обернули его бёдра покрывалом из красного бархата. Статуя стоит слишком высоко, чтобы можно было украсить орденами и лентами этот парадный мундир Святой Победы.

Христос победил. Победил безумие упадка человечества. До сих пор "Убей его!" слышится над аренами сражений: бой быков, петушиный бой, бой боксёров-профи, бой-драка на улице, бой на земле и в воздухе, вечный бой за мировое господство. Убей его! Убей, прикончи, разорви на части. Страдающий Христос, молись за меня.

Его пригвождённое тело висит на кресте в вечном падении, идеально переданном умелой рукой скульптора, всю душу вложившего в образ христова сострадания и упорства. Скорее всего, это был один из первых индейцев-католиков пятнадцатого века, творивший среди руин, грязи и вони разлагающейся индейской цивилизации эту statuo del Cristo и поставивший её в новой церкви, к пятидесятым годам двадцатого века, спустя четыреста или пятьсот лет, потерявшей часть расписного потолка, где какой-то испанский Микеланджело нарисовал ангелов и херувимов в назидание глядящей в потолок скучающей пастве, пока добрый падре рассуждает о тонкостях богословия.Я долго молился на коленях, подымая взгляд к моему Христу, и вдруг очнулся в трансе посреди церкви. Мои колени страшно болели, и я был полностью оглушён тишиной, пронизывающей церковь, пронизывающей мой мозг, пронизывающей всю вселенную - подлиное молчание Святой Чистоты. Я тихо присел на скамейку, потирая затёкшие ноги, слушая звучание тишины.

Впереди в алтаре виден белый силуэт Девы Марии на бело-сине-золотом фоне. Слишком далеко, чтобы как следует рассмотреть, и я решил подойти поближе к алтарю, как только оттуда уйдут прихожане: все - женщины, молодые и старые. И вдруг в церковь входят двое детей - в лохмотьях и босиком, они медленно идут по правому боковому проходу, и старший почему-то держит руку на голове у младшего, и почему-то я слышу стук каблучков, хотя они босиком - идут к алтарю, к большому стеклянному саркофагу с телом какого-то святого, медленно, трогая все своими ладошками, задирая головы, бесконечно маленькие в большой церкви, и поглощающие её целиком. У саркофага младший мальчик, лет трех, трогает стекло, обходит гроб и снова трогает стекло, и я подумал, что они понимают смерть, они стоят здесь, в церкви, под бесконечным небом, для которого нет ни прошлого, ни будущего, и ждут смерть у ног мертвого человека, посреди храма божьего. И я вдруг увидел себя, и этих детей, повисшими в бесконечной вселенной, и вокруг нас ничего, кроме пустоты и величия пустоты: мертвая материя в любом направлении существования, как внутрь - в миры атомов твоего тела, так и наружу - в галактику, которая лишь атом в бесконечной цепочке атомных миров, каждый из которых только фигура речи. В любую сторону, вверх, вниз, нас окружает только пустота, святая величественность и тишина.

Я с волнением смотрел, как они уходят, и вдруг заметил, что между ними идет совсем крохотная девочка, лет двух - белый ягненок на полу церкви. Мальчик старался держать платок над ее головой и хотел, чтобы младший брат тоже держал со своей стороны, и под этим торжественным покрывалом, глядя по сторонам большими карими глазами, шла сказочная принцесса, и ее каблучки цокали об каменный пол.

Они вышли на улицу и стали играть с другими детьми. На лестнице, ведущей к храму, было много детей. Одни играли, другие рассматривали фасад церкви с изъеденными дождем каменными изображениями ангелов.

И я кланяюсь всему этому, еще раз встаю на колени возле своей скамейки и выхожу на улицу, оглядываясь последний раз на церковь Святого Антония Падуанского. Мир вокруг снова совершенен, пронизан счастьем, о котором мы не подозреваем. Счастье - это сознание того, что все это - только сон.